Крик молчание

Пробуждение

Агнес

Я не сразу поняла, что дышу.
Воздух царапал горло, будто его долго не было, будто лёгкие ржавели в ожидании. Каждый вдох давался с трудом — холодный, стерильный, с запахом железа и чего-то химического.

Я хотела пошевелиться, но тело не слушалось. Казалось, оно не моё.
Пальцы — ватные, ноги — как будто привязаны к земле. Руки лежат вдоль тела, тяжёлые, словно налитые свинцом. Только где-то внутри — пульс. Медленный, неровный, как удары по барабану под водой.

Сначала я подумала, что сплю. Что это просто странный сон. Но в следующую секунду где-то рядом щёлкнул аппарат — короткий, резкий звук, за которым последовал высокий писк. Я вздрогнула.
И именно тогда поняла — я жива.

Тьма начала редеть. Сквозь неё просочился свет, болезненно яркий, белый, слишком белый.
Я попыталась открыть глаза, но они не хотели слушаться. Веки были тяжёлыми, будто кто-то приклеил их. Я моргнула. Один раз. Второй.
И медленно, словно сквозь воду, проступил мир.

Белый потолок. Белые стены. Белые простыни.
Этот цвет давил, ослеплял. В нём не было жизни. Только пустота и холод.
Я услышала чьи-то шаги. Потом — голос женщины:

— Доктор, она… она шевельнулась!

Слишком громко.
Слишком резко.
Каждое слово отзывалось болью в висках.

Я попыталась пошевелить губами, сказать хоть что-то, но вместо слов вышел только сухой, сиплый хрип.
Горло будто выжжено изнутри. Я сглотнула, но язык был сухим, как песок.

— Агнес… слышишь меня?

Я моргнула. Имя ударило в голову, но не оставило следа.
Агнес.
Кто это?
Почему все так уверенно называют меня этим именем?

Я смотрела на белый потолок и пыталась найти хоть какую-то ниточку — воспоминание, образ, звук.
Ничего.
Пустота.
Бездна, в которую я падала всё глубже.

— Где я?.. — выдохнула я.
— В больнице, милая. Всё хорошо, ты в безопасности.

Безопасности.
Слово показалось мне странным, чужим.
Безопасность — от чего?
Я не знала. Но внутри всё сжалось. Как будто инстинкт помнил то, что разум забыл.

Слёзы подступили неожиданно. Они катились по щекам, а я даже не понимала — почему плачу.
Не от боли. Не от страха. От ощущения чуждости самой себе.
Моё тело не откликалось. Моё имя не отзывалось.
Моё прошлое было вычеркнуто.

Пальцы дрогнули — и это ощущение стало первым, настоящим, живым. Я приоткрыла глаза. Белый потолок. Слишком белый. Слепящий. Свет больно ударил в глаза, и я зажмурилась, а потом всё-таки рискнула снова. Передо мной — лампа, приборы, стены… всё чужое, холодное.

Дверь тихо приоткрылась. Вошёл мужчина в белом халате. Его лицо казалось добрым, но взгляд был усталый, как будто он видел слишком многое.

— О, вы проснулись, — удивлённо произнёс он, будто не верил в собственные слова.

Я попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. Сухость обожгла губы, язык словно стал из песка. Доктор тут же подошёл, помог приподняться, поднёс стакан с водой. Вода обожгла горло холодом, но принесла облегчение.

— Что… — голос сорвался, я сглотнула. — Что случилось? Почему я здесь?

Он помедлил, глядя на меня так, будто не был уверен, стоит ли говорить правду.

— Вы не помните? — осторожно спросил он.

Я медленно покачала головой.

— Совсем ничего, — прошептала я, глядя на свои руки, тонкие, бледные, как бумага.

Доктор вздохнул. В его глазах мелькнуло сочувствие — тёплое, но беспомощное.

— Ну, это не странно, голубушка, — сказал он мягко. — Вы полгода пролежали в коме.

— В коме?.. — слова звучали чужими, будто не со мной.

— Да. Вас зовут Агнес Деверо, — продолжил он, глядя прямо мне в глаза, словно боялся, что я снова исчезну. — Полгода назад вы попали под машину. Мы не знали, очнётесь ли вы. Но, как видите… чудеса случаются.

Я моргнула. Имя, сказанное им, не вызвало во мне ничего. Ни звука, ни образа, ни ощущения. Пустота. Будто он говорил о ком-то другом, далёком, случайном.

— Агнес… — прошептала я, пробуя это имя на вкус. Оно не отзывалось во мне. — Я… не знаю, кто это.

Доктор мягко улыбнулся, но в его улыбке было слишком много усталости.

— Всё со временем вернётся, — сказал он. — Память — странная штука. Иногда она просто ждёт, когда человек будет готов.

Я отвернулась к окну. Снаружи — бледное небо, зимнее, без солнца. Всё вокруг казалось до ужаса незнакомым. Даже моё отражение в стекле — бледное, с тёмными кругами под глазами — было как лицо чужой женщины.

«Кто я?..» — подумала я.
И впервые по-настоящему испугалась.

— Доктор… — я с трудом подняла взгляд. — А… где моя семья?

Он будто не сразу понял вопрос. Молчал, будто подбирал слова. Потом его взгляд — тёплый, но всё же настороженный — скользнул в сторону.
— Мы… свяжемся с ними, — наконец произнёс он. — Они скоро придут.

Что-то в его голосе насторожило. Слишком вежливо, слишком правильно. Как будто он не отвечал — а прикрывал чужое молчание.

— Я хочу их увидеть, — упрямо прошептала я. — Если они знают, что я очнулась, почему их ещё нет?

Он не ответил. Только слегка кивнул, будто оправдывался перед собой, и, пробормотав что-то о необходимости проверить аппаратуру, вышел из палаты. За ним потянулись остальные — младший врач, ассистент, кто-то из санитаров. Шуршание халатов стихло, дверь мягко закрылась.

Я осталась одна — если не считать девушку в голубой форме у окна. Медсестра. Её лицо казалось уставшим, но добрым. Она возилась с какими-то бумагами, стараясь не смотреть на меня.

— Простите… — позвала я её. Голос звучал тише шёпота. — Может, вы знаете? Где моя семья? Почему их нет?

Она на секунду замерла, потом медленно повернулась. Её глаза — светло-карие, усталые — скользнули по мне и задержались где-то в районе одеяла.
Она не хотела отвечать. Я это почувствовала.

— Пожалуйста, — выдохнула я. — Я ничего не помню. Ни себя, ни их. Хоть немного… хоть что-то скажите.

Отец

-Твой отец… — она замедлила голос, словно выбирая осторожные слова, — у тебя есть и отец, он оплачивает счета, но его я ни разу не видела. Хотя ему мы тоже сообщили о том, что ты очнулась, и если честно… — она немного улыбнулась, — мне кажется, он этому очень обрадовался.

Я моргнула несколько раз, пытаясь собрать мысли. Радость отца? Пустота матери? И сводная сестра и отчим… Кто они для меня? Я не помнила ни лиц, ни голосов, ни чувств.

— Значит… — я прошептала, больше себе, чем ей, — я одна.

Она покачала головой, но мягко:
— Нет, не совсем. У тебя есть шанс заново всё построить. Ты проснулась. Всё впереди.

Я закрыла глаза на мгновение. Всё впереди. Новая жизнь. Новая я. Агнес Деверо, которая ничего не помнит…

— Отдыхай, тебе понадобятся силы, — медсестра заглянула мне в глаза, но там не было ни жалости, ни теплоты. — Ложись спать. Сегодня к тебе уже точно никто не придет. Часы посещения закончились, так что навестят только завтра.

Слова прозвучали не просто сухо, а словно вынесенный приговор: никто и не собирался сегодня приходить. Как будто моя семья — десятое дело в списке, и я была там лишь по необходимости.

Я опустила взгляд на одеяло, чувствуя странную пустоту, которую невозможно было описать. Пустоту, которую нельзя было заполнить воспоминаниями — их просто не было. Никто. Сегодня я была совсем одна.

Медсестра мягко прикрыла дверь и вышла, оставив меня с тишиной, которую я впервые ощущала не как спокойствие, а как тяжёлое, холодное ожидание чего-то невозможного.

Я поняла: этот мир… теперь только мой.

""""""""

На следующий день я проснулась от света, пробивающегося сквозь занавески, холодного и странного, но всё же мягкого, словно напоминание о том, что мир продолжает существовать. Я подняла веки и, не успев толком сосредоточиться, заметила, как дверь палаты буквально влетает, и внутрь ворвался мужчина. Сначала я не понимала, кто это, но от него исходило нечто, что я могла только назвать теплом: странная, почти осязаемая забота, любовь… и одновременно страх — чувство, которое переполняло меня, словно сердце пыталось выпрыгнуть из груди.

Мужчина медленно подошёл ко мне. Его шаги были размеренными, уверенными, но в них не было ни спешки, ни агрессии. И вдруг его голос прозвучал тихо, но настолько глубоко, что слова проникли в самые потаённые уголки души:

— Дочка…

В голове пронеслась мысль: Наверное, это мой отец.

Он опустился ближе, и его руки обвили меня так крепко, что я почувствовала себя в безопасности впервые за долгие полгода. Тепло от его тела разлилось по мне, и я, не задумываясь ни на секунду, обвила его руками в ответ. Всё вокруг будто исчезло: боль, страх, пустота — все месяцы, проведённые в коме, все неизвестные ощущения растворились. В этом мгновении не существовало ни времени, ни пространства, ни чужих голосов, ни холодного света ламп. Было только это объятие, эта непреодолимая, настоящая и живая связь между нами.

Когда мужчина наконец отстранился, я смогла разглядеть его внимательнее. Высокий, статный, с чёткими, строгими чертами лица, глаза его были стальными, но в них не было жестокости по отношению ко мне. Одежда — дорогой костюм с иголочки, идеально сидящий по фигуре, казался заявлением о его власти, о его силе, о его месте в этом мире. Смотря на него, ощущаешь, что перед тобой человек, способный разорвать любого на куски… и всё же, ко мне он относится с предельной осторожностью, словно я самая хрупкая вещь на свете.

Я задержала взгляд на его руках — большие, сильные, с аккуратными пальцами, и впервые за долгое время почувствовала странное чувство спокойствия. Я слышала собственное дыхание, ощущала слабое биение сердца и понимала, что этот мужчина, чьё имя я пока не знала, стал моим якорем в новом мире, чужом и пугающем, мире, который я теперь должна заново открыть.

Я хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Только взглядом пыталась передать ему всю растерянность, благодарность и странное, робкое доверие. Он наклонился чуть ближе, почти касаясь лбом моего лба, и сказал тихо, с теплом, которого я так давно не знала:

— Всё будет хорошо, Агнес. Я здесь.

Слова отозвались внутри меня эхом, дрожью, которой не было ранее. Я впервые почувствовала — несмотря на пустоту памяти, потерю всего, что знала прежде — что я не одна. И впервые за долгое время мне стало не страшно.

Я обвела глазами его лицо, замечая каждую деталь: аккуратную причёску, строгие, но мягкие линии челюсти, чуть заметную морщинку у глаза, выражение строгости, которое контрастировало с теплотой, исходящей от него. Я ощутила аромат его духов — смесь сдержанности и роскоши — и поняла, что этот запах теперь будет ассоциироваться у меня с безопасностью. С каждым мгновением его присутствие давало мне силы.

И в этот момент я поняла, что всё, что мне предстоит пережить, всё, что я должна восстановить в себе и узнать о мире, будет легче, потому что он рядом. Этот человек — моя опора, мой свет, моё напоминание о том, что даже после долгого мрака есть тепло, которое стоит искать, и любовь, которую стоит принять.

Я посмотрела на него, растерянно моргая. Внутри всё сжималось от смеси радости и недоумения. Я почувствовала, как в горле подступает странная горечь. И, наконец, спросила:

— А почему ты ко мне не приходил?

Мужчина опустил глаза, как будто стыд не позволял ему встретить мой взгляд. Его голос звучал тихо, робко, но каждое слово проникало глубоко внутрь:

— Прости… — сказал он. — За столько лет, пока мы не общались… я уже отвык от того, что нужен в твоей жизни. Прости меня, доченька.

Я приподняла бровь. «Не нужен?» — подумала я. — И что это значит?

Он замялся, затем вздохнул, словно с трудом сдерживая себя.

— Понимаешь… тебе было всего три года, когда мы с твоей мамой развелись. После этого… — он замялся снова, и я заметила, как в его глазах отражается смесь боли и сожаления — — после этого ты посчитала меня предателем, который предал свою семью, и до сих пор ни при каких обстоятельствах не согласилась со мной встретиться.

Мама

Я посмотрела на женщину, и в голове мелькнула мысль: «Эта улыбка… она была лишь маской. Всё, что она показывала до этого момента — фальшь». И вдруг я ощутила странное спокойное раздражение, будто часть меня уже понимала, что с этой «семьёй» придётся иметь дело осторожно.

Снова возник смех за спиной, теперь более звонкий и довольный, и я уловила, что не только мать наслаждается моим смущением. Рядом стоящая фигура — та, кто смеялась, — явно испытывала радость, видя, как я растеряна и уязвима. А мужчина, который должен был быть моим «отчимом», сидел спокойно, словно его здесь вообще нет, не вмешиваясь, не защищая.

Я впервые ощутила тяжесть того слова «семья». И впервые поняла, что иногда «семья» может быть источником боли и страха сильнее любого врага. Каждое движение, каждый взгляд этой троицы отзывался в моей душе, заставляя замереть и прислушаться к себе.

Именно в этот момент я поняла: чтобы выжить и не быть сломленной, мне придётся научиться видеть людей такими, какие они есть, а не такими, какими они пытаются казаться.

Я ещё не успела осознать, что происходит, как моя рука, будто сама по себе, выстрелила в воздух и ударила её по щеке. Удар прозвучал резко, звонко, как будто разрезал тишину палаты, и моё сердце на мгновение подпрыгнуло. Это было настолько неожиданно для меня самой, что я почувствовала прилив странного облегчения — злость и страх, накопленные за всё время, будто нашли выход наружу. Изабель, моя мать, застыла на месте, сжала губы и на мгновение потеряла контроль над собой. Её глаза расширились, дыхание стало резким, а пальцы слегка подергивались от внезапного шока. Она явно не ожидала, что кто-то осмелится ответить ей на её мерзость так… прямо.

Виктория, моя сводная сестра, стояла рядом, не в силах пошевелиться. Её глаза были широко раскрыты, почти вылезали из орбит, рот слегка приоткрыт. Шок буквально застыл на её лице: она не ожидала, что всё, что она наблюдала раньше, вдруг перевернётся с ног на голову. Сначала я подумала, что она собирается подбежать и что-то сказать, но она стояла, словно в оцепенении, не понимая, как реагировать на внезапную дерзость младшей сестры. В её взгляде мелькнула смесь ужаса и изумления — та эмоция, когда понимаешь, что привычный порядок вещей рушится на глазах.

Изабель же не могла оставаться в состоянии растерянности долго. Вслед за мгновением шока пришёл взрыв ярости. Она бросилась на меня, её руки, дрожащие от злости, рвались схватить меня, разорвать. Я сделала шаг назад, оставляя пространство между нами, но сердце стучало так, будто готово было вырваться из груди. Я почувствовала холодок напряжения, исходящий от неё, этот ледяной, жестокий взгляд, которым она пыталась меня испугать. Но внутри меня уже не было страха — было только удивительное чувство собственной силы.

— Только попробуй, — сказала я, голос твёрдый и ровный, — я напишу на тебя заявление в полицию и всё расскажу отцу.

На мгновение Изабель застыла, глаза её расширились, дыхание стало неровным, словно она не ожидала услышать такие слова от того, кого привыкла держать в покорности. На её лице мелькнул ужас, но она собрала себя всего за несколько секунд. Грудь выпятилась, осанка выпрямилась, а на лице появилась надменная, победная улыбка — та самая, с которой она привыкла показывать всему миру, что она контролирует ситуацию.

— Ты думаешь, ты ему нужна? — произнесла Изабель, с ноткой презрения и вызова в голосе, — одни проблемы от тебя! С самого рождения приносишь мне одни проблемы!

Я встретила её взгляд твёрдо, не отводя глаз:

— Отец был у меня сегодня, всего несколько часов до твоего появления.

Мгновение тишины повисло между нами. Изабель побледнела, губы слегка дрожали, глаза расширились от неожиданности. Словно впервые за долгое время кто-то показал ей, что власть, которой она привыкла наслаждаться, ускользает. Она сжала кулаки, потом разжала их, словно пытаясь сдержать бурю эмоций внутри.

Виктория всё ещё стояла в шоке, глаза блестели, дыхание прерывистое, как будто она наблюдала за сценой издалека, не веря, что всё это происходит наяву. Её привычная уверенность и высокомерие исчезли, заменённые растерянностью и лёгким ужасом. Казалось, что она ещё не решила, как реагировать, но в её взгляде уже угадывалось, что привычный мир её матери и семьи начал рушиться.

Мать на газах менялась, словно переключатель — фальшивая улыбка расползлась по её лицу, а голос стал мягким, почти певучим:

— Доченька, прости меня… я просто была в шоке. Милая, ты проснулась, я так этому рада.

Я едва сдерживала тошноту от этой переменчивой игры. Её лицо — холодная маска, а глаза на мгновение выдавали настоящую злость, прежде чем она вновь спрятала её за улыбкой.

— Милая, ну ты же ничего не расскажешь отцу о том, что было здесь, — продолжала она, с тревожным блеском в глазах. — Пойми, я была зла, расстроена…

— Зла и расстроена от того, что твой ребёнок очнулся, — перебила я её ровным, твёрдым голосом, глаза не отводя от холодного блеска в её взгляде.

На мгновение Изабель застыла. В её глазах вспыхнула искра злобы, мгновенно потухшая, словно её успели погасить невидимые руки. Её губы дрогнули, а тон голоса сменился на тихий, едва слышный шепот:

— Нет, ну что ты!

Она открывала и закрывала рот, словно не зная, что сказать, её фальшивая улыбка трещала по швам. Я внимательно смотрела на неё, изучала каждую мелочь: напряжение мышц, дрожь пальцев, мгновения паники, пробегающие по лицу. Всё это было так видно, что невозможно было поверить в её «милое» лицо.

— Слушай, — произнесла я наконец, не отводя глаз от её лица, — один вопрос. Если я тебе так не нужна… почему ты не отдала меня отцу?

Слова прозвучали как удар молота, тяжелый и точный. Цвет лица Изабель моментально побледнел, глаза расширились, губы дрожали, дыхание стало прерывистым. Она стояла как живой труп, тело её было почти неподвижно, лишь едва заметный дрожащий вдох выдавал, что она ещё жива. Весь её привычный контроль, высокомерие и маска «идеальной матери» рухнули в один миг.