Кровавый медальон. Книга третья

Пролог

Мы Имперская Гвардия.

Мы сделаем то, что умеем лучше всего.

Мы умрем сражаясь. Умрем стоя.

(Автор неизвестен)

Не спрашивайте у меня имени Врага. Не спрашивайте о его стремлениях и его методах. Не просите открыть его мысли или повторить его слова. Просите только о силе, чтобы его убить.

Пособие для поддержания духа имперских пехотинцев

(«Благочестивые Наставления», 97-14)

Пролог

Дождь, пролившийся с неба, быстро закончился, оставив после себя крохотные лужицы на каменистой поверхности возле невысокого барака.

«Разве это дождь?» — Шандрак усмехнулся, и, ступая по мутным лужам, направился в сторону высокой стены, отгораживающей военный городок и постройки, находящиеся на его территории.

На обритой голове ветерана начинала проклевываться небольшая щетина белых и жестких, как у грокса, волос. Изуродованное ожогами лицо не выражало ничего, а само лицо, казалось выбитым на грубом, не обработанном камне. Правый глаз Бигвельхюрста подслеповато прищурился под привычно наполовину закрытым веком, когда, проходя мимо караула, Шандрак едва заметно кивнул в сторону дежурных, поднося узловатые пальцы к виску. Он поступал так на автомате, следуя годами вбитым правилам. Увидев ветерана, гвардейцы СПО, также отдали ему честь, хотя могли бы этого не делать. Но они уважали этого старика, отдавшего почти всю свою жизнь службе в рядах Имперской гвардии, и теперь доживающего свой век при военном гарнизоне СПО.

За десять лет относительного покоя Бигвельхюрст так к нему и не привык. Первые несколько лет после выхода в запас ветеран провел в постоянном нервном напряжении. Заведующий медицинским корпусом майор Рорик, осмотрев его, уверенно заявил, что если Шандрак не найдет способа себя контролировать, то не продержится в здравом сознании и полугода. И тогда Бигвельхюрст начал выращивать цветы. Весьма странное занятие для ветерана, но не нашлось того, кто бы высказал ему это в лицо. Особенно среди тех, кто вместе с Шандраком в награду за долгую службу и, в частности, за освобождение Викерса, получил эту суровую, отбитую у неприятеля планету в качестве «домашнего мира». Получил вместо дома, который каждым из них был утерян десятилетия назад. Здесь, на Викерсе, все они прослужили еще пятнадцать лет в силах планетарной обороны. И те, кто к этому времени не умер по естественным причинам, был отправлен в запас.

Всё это время сил и здоровья у Бигвельхюрста становилось все меньше. Его тело с каждым годом неумолимо теряло в возможностях, снижая планку навыков и умений. Правда, поднимая взамен планку опыта. Но капитану все чаще приходили в голову мысли, что останься он на службе в регулярных частях Имперской Гвардии, смерть неминуемо настигла бы его в очередном бою.

Мысли о том, чтобы прибегнуть к омолаживающей хирургии, были отвергнуты Шандраком из-за чудовищной дороговизны подобных процедур, сравнимых с покупкой небольшого крейсера в личное пользование. Жалования, которое капитан скопил за долгие годы службы, могло хватить в лучшем случае на одну операцию из нескольких, которые бы ему потребовались. Так что Бигвельхюрст просто принял на себя весь тот груз старости, который взвалила на него жизнь, как принимал в свое время удары со стороны врагов. Стойко и мужественно.

Шандрак прошел от барака, в котором продолжали жить ветераны, вышедшие в запас, и, миновав несколько знаний, уединился на заднем дворе позади складов. Там, между двумя бетонными стенами, образовавшими небольшое пространство, раскинулся его цветник. Причуда старика, которая никому не мешала. Это был небольшой островок странной, непривычной красоты, которую вряд ли стали бы описывать великие художники Империума. Всего лишь незначимый эпизод, упоминать который было просто нелепо наряду с величественными картинами, изображающими подвиги космодесанта, батальные сцены судьбоносных сражений, где армии сшибаются друг с другом не на жизнь, а насмерть. Не было в простых, привыкших к суровой, каменистой почве цветах, той монументальности, за которой гнались скульпторы, высекающие из глыб мрамора и гранита героев Империума. Как во всем своем великолепии они выбрасывают вперед вытянутые руки, призывая к атаке и истреблению врагов рода людского. Не нашлось бы поэта, готового подыскивать высокопарные слова для того, чтобы передать тишину и благородство места, что создал своими руками старый отслуживший десятки лет ветеран. А простым людям, не наделенным творческим даром, было и вовсе не до этого.

Зато здесь, на задворках военного городка, побывали высокие чины и должностные лица, обличенные правом запрещать и карать. Но все они не нашли в занятии отставного капитана ничего противоречащего Лекс Империалис или подрывающего устои Империума. Так что в конечном счете Бигвельхюрста оставили в покое с его настурциями. Почему именно настурции? Пожалуй, никто не смог бы ответить на этот вопрос, даже сам Шандрак. Про эти — да и вообще про любые другие — цветы ветеран не знал ничего. Но один любопытный факт он все же выяснил. Настурция была весьма своеобразным цветком. Если почва плодородна, хорошо взрыхлена и ухожена, эти растения дают обильные зеленые листья и покрывают ими землю, словно зеленым ковром. Однако не цветут. Но если местность, где растет настурция, бедна, скудна, и камениста, то зелени получается очень мало. Но именно тогда появляется бесконечно много красивых алых цветов. Таких же алых, как свежая, только что пролитая кровь...

Несколько арматур, торчащих из земли, были изогнуты так, что образовывали вогнутую поверхность, на которой можно было сидеть. Подойдя к этому импровизированному седалищу, Бигвельхюрст посмотрел на цветы, политые недавно прошедшим дождем. Редкостью на этом довольно сухом и тяжелом мире, все еще восстанавливаемом после того, как он был вырван у ксеносов, и возвращен в лоно Империума.

— Вы снова мне снились, — капитан медленно переводил взгляд с цветка на цветок, словно перед ним стояли живые люди.

ТРЕБОВАНИЕ №1

ТРЕБОВАНИЕ №1 НА ПРЕДОСТАВЛЕНИЕ ИНФОРМАЦИИ ИЗ АРХИВНЫХ ДОКУМЕНТОВ

Выписка из рапорта штаба ОГВ* на мире 77/341 «Каргадас» на имя Лорда-Генерала Майера.

Довожу до Вашего сведения, что 6.554.996.М38 завершена операция по освобождению центрального материка на Каргадасе.

Количество потерь Имперских сил в ходе данной операции не превысило уровень допустимых.

Подписано и заверено.

Боль была невероятно сильной, и в какой-то момент Хольмг показалось, что сейчас она закричит. Закричит изо всех сил, протяжно, на одной, разрывающей барабанные перепонки ноте, не в силах больше сдерживаться. И неважно, что этот крик потонет в грохоте разрывающихся снарядов и артиллерийских залпов, обрушившихся на ряды неприятеля. Что его не услышат, не обратят внимание, как и на сотни других истошных криков, стонов раненых и агонизирующих, устилавших поле боя пестреющим ковром, где основными цветами в этом живом, движущемся месиве были красный и черный. Цвета крови и пепла, что надежно облепляли сражающихся.

«Василиски» немилосердно вбивали в поверхность планеты отвергнувших Свет Императора, в то время как «Гидры», лишали подписавших кровавый договор любого превосходства в небе.

Грозные артиллерийские установки, изрыгая по тысяче снарядов на каждую тысячу квадратных метров, продвигались вперед, все дальше и дальше, перемалывая все новые позиции врага. После чего Имперская гвардия окончательно выбивала «договорцев» с занимаемых ими позиций.

Предавшие Свет Императора, изменники, в попытках спастись из-под гибельного огня орудий, силились прорваться и отступить к космопорту «Азур», все еще находившемуся под их контролем. Но, довершая начатое артиллерией, их преследовали наземные части гвардии, не давая ни минуты на передышку, чтобы перегруппироваться и превратить бегство в тактическое отступление. Не позволяя врагам выйти на дорогу к космопорту, «договорцев» продолжали гнать в направлении пролива, чтобы там, зажав в портовом узле, полностью уничтожить.

Поспешно отходящие из порта суда настигала кара дальнобойной артиллерии. Залпы превращали корабли в движущиеся факелы, медленно уходящие под воду. А те суда, которые все же вырывались из зоны обстрела, догоняли тяжелые бомбардировщики, завершая начатое артиллерией.

Считанным единицам удалось быстро покинуть зону обстрела, благодаря маневренности уйти от преследования авиации и добраться до берегов другого континента. Туда, где могла прикрыть от атак с воздуха их собственная ПВО. Но даже эти счастливчики не могли похвастаться полным отсутствием потерь и тем, что остались полностью неповрежденными.

С губ комиссара сорвался долгий, тяжелый стон, мгновенно потонувший в общем гвалте. Но совсем стиснув зубы, Атия замолчала, едва уловила совсем близко от себя слабый шорох. Повернув голову в сторону издаваемого звука, затуманенным взором комиссар увидела ползущего к ней гвардейца с нашивками сержанта медицинского корпуса.

— Куда? — Спросил он, задыхаясь от висящей вокруг удушливой копоти.

— Живот. Ниже ребер, — она говорила с трудом, чувствуя, как по телу начинает распространяться озноб, признак наступающего шока.

Услышав ее ответ, медик немного дергано кивнул и, вытащив откуда-то инъектор, подтянулся на локтях еще ближе к Хольмг. Быстро сделав укол противошокового препарата, он разорвал на комиссаре одежду, обнажая место ранения и оценивая дальнейшие перспективы. Рана была тяжелой, но не смертельной. Поняв это, сержант быстро вытащил тюбик с синтеплотью. Он обработал обширную рану, залив ее из тюбика субстанцией грязно-бежевого цвета, отдающую запахом резины и спирта. Закончив, медик сделал знак санитару, ползущему следом, а сам начал подбираться к следующему раненному.

Все это Атия наблюдала сквозь проваливающееся сознание, пока полностью не погрузилась в небытие. Но, спустя несколько мгновений полузабытья, комиссар почувствовала, как чьи-то руки крепко схватили за плечи, и потянули, вытаскивая из образовавшейся после взрыва воронки, в которой она лежала. Это движение вызвало острую боль, едва-едва отпустившую, и которая вновь вонзилась в треугольник под самыми ребрами. Хольмг закусила губу, но громкий, протяжный стон все равно вырвался наружу, когда санитар дернул ее на себя, подтаскивая ближе. Проигнорировав стон, санитар снова потянул Атию, на этот раз еще более резко. Комиссар вздрогнула от новой порции боли, еще глубже вонзив зубы в податливую, кровоточащую плоть побелевших губ, и попыталась передвинуться самостоятельно.

Пока санитар ее вытаскивал, возобновился обстрел, и над их головами пронеслось несколько залпов. Но Бессмертному Императору было угодно, чтобы на этот раз ни один из них не унес жизни Хольмг и санитара, что, не обращая внимания на кипящий вокруг них бой, сейчас вытаскивал ее, раненную, из-под обстрела. Когда они, наконец, добрались до первого ряда траншей и скатились в него, то оба тяжело задышали, глубоко и судорожно вдыхая воздух. Атия, сдавленно хрипя, давясь рвущимися наружу стонами. Санитар, глухо кашляя и отплевываясь. Здесь, в перемолотых взрывами траншеях с чавкающей, влажной землей под ногами тяжелой взвеси пепла было меньше ровно настолько, чтобы каждый вдох не вызывал мучительной рези в легких и слезящихся глазах. Продышавшись, санитар подхватил Хольмг и, передав на руки двум подоспевшим гвардейцам, снова пополз на поле боя, за очередным раненым.

На несколько часов Атия потеряла сознание, не чувствуя ничего, не слыша шума продолжающегося сражения и последовавших вскоре триумфальных возгласов, возвестивших, что враг окончательно разбит. Потом была эвакуация. Комиссара, как и других раненных, погрузили в медицинский эвакуатор, который доставил всех их на сортировочный пункт. Всю дорогу Хольмг была в сознании, и вновь «потерялась» только в самом конце пути, когда санитары начали поочередно выгружать раненых. Несколько раз сквозь приступы боли и сумбурное восприятие реальности до нее долетали обрывки фраз и бессвязные слова, никак не складывающиеся в подобие мысли. Они продолжали кружить в голове подобно стаям хищных птиц, разрывающих сознание своими острыми когтями. И даже когда оно окончательно погасло, где-то в глубинах подсознания Атия продолжала слышать хлопанье крыльев и ощущать их взмахи на своем лице.

ТРЕБОВАНИЕ №2

ТРЕБОВАНИЕ №2 НА ПРЕДОСТАВЛЕНИЕ ИНФОРМАЦИИ ИЗ АРХИВНЫХ ДОКУМЕНТОВ

За время ведения Второй Каргадасской компании потери личного состава:

Безвозвратно: 3,487,260

Из них:

Убиты в бою: 1,714,820

Пропали без вести: 209,400

Умерли на сортировочных пунктах: 1,563,040

Ранеными всего: 8,091,000

Из них:

Получили легкие ранения: 875,740

Возвращены на передовую: 47,780

Доставлены в прифронтовые госпитали: 827,960

Получили средние и тяжелые ранения: 7,215,260

Эвакуированы и доставлены в госпитали на Ушбеле: 5,652,220

Умерли во время операции и последующего лечения: 18,640

Комиссованы: 22,680

Аугментированы: 140,840

Возвращены в строй: 4,510,900

Подписано и заверено.

Кто-то настойчиво тряс ее за плечи и что-то навязчиво говорил, но слов было не разобрать. Чуть позже, с осознанием себя, пришла тяжелая тянущая боль, а сразу за ней — жар. Голос, монотонно звучащий в голове, начал складываться в слова. А точнее, всего в одно слово. «Воды». После понимания значения этого слова комиссару показалось, что жар вокруг только усилился, и Атия поняла, насколько нестерпимо хочет пить. В тот же момент до ее еще нетвердого разума дошла еще одна мысль. Слово произносит она сама. Стонет и просит воды. И только после этого, постепенно начиная ощущать собственное тело, комиссар осознала, что это не кто-то трясет ее за плечи, а она сама мечется в горячке. Еще минута ушла на то, чтобы понять, что ее руки и ноги стянуты ремнями. Мера предосторожности, которую часто применяли к тяжело раненым, чтобы те, находясь в бессознательном состоянии, не навредили сами себе.

— Где я?.. — почти по слогам произнесла Хольмг, пытаясь справиться с внезапно охватившим ее ознобом, который заставлял все тело мелко дрожать и сводил челюсти так, что нижние зубы стукались о верхние.

Ответа не последовало. Несколько минут комиссар пролежала, сотрясаемая отвратительной дрожью, после чего Атию опять бросило в жар, и сознание снова начало куда-то «уплывать». Целые картины вставали перед ее взором. Картины, свидетелем которых она себя не помнила, но коим, несомненно, была...

Гул. Если не прислушиваться, это просто монотонный гул. Таким он воспринимается, если не находиться в его эпицентре. А еще издали кажется, что перед тобой огромное поле, устланное неровным, подвижным ковром, по которому очень быстро снуют небольшие фигуры людей. Только достаточно приблизившись, становится понятно, что люди эти — медики. И что движутся они среди раненых, уложенных плотными рядами, бегом переходя от одного к другому. Потом, если подойти еще ближе, станет понятно, что эти санитары и младшие медики, с руками, обагренными кровью и суровыми, неприступными, как скалы, лицами, сортируют раненых. И что гул, показавшийся изначально монотонным и однообразным, на самом деле, стоны. Стоны, мольбы, молитвы и жалобы, поднимающиеся единой звуковой волной от тех, кто лежал распростертый среди тысяч таких же, израненных тел. Кто-то в сознании, кто-то нет, раненые гвардейцы ожидали своей участи. Кто, надеясь, а кто, уже без всякой надежды, на то, что кто-то или что-то — медик, беспамятство или смерть — прервет их страдания и муки. Их стоны, смешиваясь с грубыми ругательствами санитаров и других раненых, окриками, проклятиями, воплями, исполненными нестерпимой боли, и хрипами агонии, поднимались вверх. В этот бесконечный поток звуков вливался топот бегущих сапог, клацанье металла, жуткие короткие взвизги циркулярных пил, и лаконичные фразы медиков, спешащих обработать быстрее как можно больше поступивших раненых:

«Немедленная ампутация»

«На погребение»

«Морфий и в палаты»

«Немедленно в операционную»

«Вторая очередь»

«Милость Императора»

«В палаты»

«На погребение»

Еще были заупокойные литании и молитвы для поддержания духа и стойкости тела. Их заунывно зачитывали парящие вверху сервочерепа, которые при этом вели запись всего происходящего. Они изливали из своих громкоговорителей потоки наставляющих фраз и молебнов, призванных хотя бы немного облегчить боль страдальцам.

Чуть поодаль была такая же обширная площадь, лишь чуть меньших размеров. Она также была усеяна окровавленными людьми, но от нее монотонного гула исходило намного меньше. Там лежали умирающие, находящиеся в предсмертном забытьи, и те, кто уже закончил свой жизненный путь. Те, кто умер, так и не дождавшись помощи, или чьи раны оказались столь тяжелы, что их признали безнадежными. «Милость Императора», смертельная инъекция, которая должна была обрывать страдания тех, кого не в силах были спасти, уже разносилась по крови многих из лежащих тут гвардейцев, над которыми полковые Экклезиархи и проповедники читали сейчас отходные молебны. Здесь, помимо молитв и литаний, раздавались прощальные фразы, предсмертные просьбы и обещания, даваемые умирающим.

Иногда, когда у них не оказывалось под рукой инъектора с нужным препаратом, санитары просто вонзали длинные, узкие лезвия специальных ножей, между пятым и шестым ребром тем из раненных, кто был по мнению медиков совершенно безнадежен.

Еще были те, кто лежал без сознания, в глубокой коме, и кого, по этой причине сочли (чаще всего, совершенно справедливо), отходящими из мира живых в блаженном беспамятстве и забытьи. К таким, если они не приходили в сознание, не применяли «Милости Императора», давая скончаться от ран и истечь кровью. Редко обреченные на подобную смерть гвардейцы приходили в себя перед самой кончиной. Иногда — от внезапной, предсмертной боли. Иногда — потому что как раз к этому моменту заканчивался полученный ранее шок. Эти несчастные изгибались с криком, погружаясь в кошмар мучительной агонии, но их стенания быстро угасали, потонув в общем шуме и заупокойных молитвах, которыми служители Бессмертного Спасителя человечества напутствовали души павших воинов и слуг Его.

ТРЕБОВАНИЕ №3

ТРЕБОВАНИЕ №3 НА ПРЕДОСТАВЛЕНИЕ ИНФОРМАЦИИ ИЗ АРХИВНЫХ ДОКУМЕНТОВ

Копия документа о назначении сестры госпитальер Ордена Феникса Штайн Алиты на должность заведующей Госпиталя «Всех Имперских Святых на Ушбеле», начиная с даты 6.007.994.М38.

Подписано и заверено.

Инквизитор Барро шел по коридорам, отдающих холодом и пустотой. Черные Имперские аквилы, расположенные в равных промежутках друг от друга по всей протяженности стен, контрастировали с их белизной. Между черными аквилами алой краской были начертаны строгие изречения о святом долге, безупречном служении и бесконечной вере в Бессмертного Бога-Императора. А ещ, были двери. Бесконечное множество дверей, ведущих в хирургоны и палаты для раненых, между которыми парили сервочерепа и разъезжали сервиторы. Миновав несколько отделений и арочных поворотов и добравшись до флигеля, где располагались кельи для сестер и персонала госпиталя, Барро остановился у одной из неприметных дверей. Алонсо задержался, прежде чем постучать, вспоминая свой последний разговор с Алитой Штайн.

… Небольшая комната, которую им выделили для беседы, была убрана, как и большинство подобных комнат. В ней, помимо трех стульев и небольшого бюро, запертого на цифровой замок, не присутствовало других предметов обихода.

Оба они сидели друг напротив друга на расстоянии метра, так что Барро мог внимательно рассмотреть свою собеседницу.

Штайн немного изменилась с их последней встречи. Темные круги под глазами не были теперь столь заметны, а лицо не выглядело таким изможденным. Впрочем, по некоторым малозаметным деталям можно было догадаться, что сестра госпитальер по-прежнему подвергает себя ночным бдениям и покаяниям.

— Рад видеть вас в добром здравии, сестра.

— Взаимно, господин инквизитор, — Алонсо показалось, что голос Алиты начинает возвращать себе присущую ему некогда мелодичность. — Зачем вы хотели меня видеть?

— Я привез документ о вашем новом назначении, сестра.

— Вы? — она не выказала иного удивления, кроме допустимого, для того, чтобы обозначить вопрос.

— Да, я, сестра, — Барро отстегнул от пояса инфопланшет и протянул его Штайн. — Вы ознакомитесь с его содержимым, когда я уйду. До тех пор можете считать, что этот документ еще не обрел силу. Можете даже считать его временно несуществующим, если так вам будет проще ответить на мое предложение.

— Вы говорите загадками, господин инквизитор, — совершенно безэмоционально произнесла госпитальер.

— Иногда, мне это свойственно, — на этих словах Алонсо позволил себе легкую улыбку. — Но перейдем к сути вопроса. Мне нужен преданный и верный человек, прекрасно знающий все тонкости медицины, сам непосредственно принимавший участие в военных операциях, оказывавший помощь на передовой. И при этом обладающий железной волей. Тот, кто сможет грамотно организовать работу госпиталя. И кто гарантирует мне высочайшую квалифицированную помощь для тех раненых, которые в него поступят.

Барро, произнесший фразу на одном дыхании, замолчал, ожидая, что ответит ему Алита.

Госпитальер выдержала секундную паузу, прежде чем задала лишь один вопрос.

— Почему именно я?

Улыбка на лице Алонсо стала чуточку шире.

— Разве вы не обладаете всеми перечисленными свойствами, сестра? — уточнил он, вместо предполагаемого ответа.

— Обладаю, — согласилась Штайн.

Простота, с которой Алита произнесла последнее слово, при этом без вызова или самомнения, как и без любой другой попытки возвеличить себя в глазах собеседника, была как раз той причиной, по которой Барро выбрал именно Штайн. Выбрал из многих кандидатов, когда подыскивал «своего человека» на должность заведующего в интересующий его госпиталь. И ответ госпитальер только убедила Алонсо в верности сделанного им выбора.

— Но такими же качествами обладают сотни других сестер, — продолжила Алита все тем же безмятежным голосом, казалось, начисто лишенным всяких амбиций. — Так почему именно я?

— У вас есть одно преимущество, госпожа Штайн, — Барро пристально посмотрел сестре госпитальер в глаза. — В отличие от остальных, вас я достаточно хорошо изучил.

На этот раз бледное подобие улыбки тронуло губы Алиты:

— Больше у меня нет вопросов, господин инквизитор. Теперь вы позволите ознакомиться с приказом о моем назначении?

— Как я сказал ранее, вы это сделаете после моего ухода, сестра. А пока у меня остался к вам еще один вопрос. И в зависимости от вашего ответа, я решу, уйти мне, оставив вам инфопланшет с приказом о назначении, или забрать его с собой.

— Спрашивайте.

«Твердо, спокойно, уверенно», — подумал про себя Алонсо, и, продолжая взглядом пристально изучать выражение глаз Штайн, спросил:

— Какое будущее вы видели для себя, если бы я не прибыл к вам с этим назначением?

Вспомнив ответ, который дала ему тогда госпитальер, Барро, как и два года тому назад улыбнулся одними уголками губ. После этого мимолетного воспоминания инквизитор поднял руку, закованную в черную кожу перчатки, и постучал в дверь перед собой. Та распахнулась почти мгновенно, и на пороге возникла худощавая фигура Алиты Штайн.

— Аве Император, сестра, — Алонсо сложил аквилу на груди.

Госпитальер последовала его примеру:

— Аве Император, господин инквизитор, — она сделала шаг в сторону, чтобы Барро смог войти внутрь.

Одного взгляда через порог, было достаточно, чтобы понять: келья сестры госпитальер мало чем отличалась от той, в которой в последний раз они беседовали в Командорстве Кононессы Борго. Единственными дополнениями к аскетическому убранству стали строгая узкая кровать, и небольшой стеллаж, полный книг, планшетов и свитков.

— Чем я обязана вашему визиту, господин инквизитор? — продолжила Алита, дождавшись, когда дверь за Алонсо закроется.

— Решил лично справиться, всем ли снабжают госпиталь и есть ли у вас в чем-то острая необходимость, сестра.

Штайн едва заметно кивнула:

ТРЕБОВАНИЕ №4

ТРЕБОВАНИЕ №4 НА ПРЕДОСТАВЛЕНИЕ ИНФОРМАЦИИ ИЗ АРХИВНЫХ ДОКУМЕНТОВ

Копия приказа о зачислении в штат.

Комиссара Хольмг, личный номер 635371/AH, назначенную приказом комиссара-Генерала Скрасноу от 6.554.996.М38 № 7213, на воинскую должность комиссара первой танковой роты второго танкового батальона 43 Раанского Полка под командованием капитана Риччи, прибывшую из Третьего госпиталя Ушбелы, с даты 6.554.996.М38 зачислить в списки личного состава воинской части, поставить на все виды обеспечения и полагать приступившей к выполнению служебных обязанностей.

Подписано и заверено.

Длинный коридор, казалось, сплошь состоял из дверей, между которыми перемещались как военные, так и люди в штатском. Они, часто в сопровождении кадет-комиссаров, выходили из одних дверей и, пройдя по коридору, тут же заходили в другие. Посетителей в гражданской форме было немного. В основном, снующими между бесконечными дверьми были офицеры среднего звена и весьма редко совсем юные лейтенанты. У большинства дверей дежурили молодые кадеты, чьи черные кушаки опоясывали скромные мундиры, по нижнему краю которых шла неизменная надпись: «IMPERIUM DOMINUS». Повторяясь несколько раз, она замыкалась сама на себя и была единственным украшением, в отличии от расшитых мундиров комиссаров и комиссаров-капитанов. Будущие «Бичи Императора» стояли на своих постах навытяжку, с каменными лицами, полными грозного достоинства. И, глядя на них, Атия вспомнила как сама, давно, в бытность кадетом, стояла на подобном дежурстве. В какой-то момент, невольно, она бросила чуть более долгий взгляд в сторону одного из кадет-комиссаров, дежурившего у двери по правой стороне коридора. Тот, едва только уловив на себе взгляд комиссара, вытянулся еще сильнее. Строгое, чуть грубое лицо юноши напомнило Хольмг Тэрона. Конг, как и все остальные кадеты из их выпуска, получил комиссарский кушак. Посмертно.

В голове под начавшую зарождаться в висках ломоту закружились лоскуты воспоминаний. Но Атия отогнала их от себя. Резко, как заставляют пасть противника под единственным, но смертельным ударом клинка. Это было давно. В прошлой жизни. Здесь и сейчас подобным мыслям и воспоминаниям не было места.

Хольмг прошла мимо кадета, переведя взгляд с него на противоположную стену, где у распахнутой стальной двери стояло несколько офицеров, находящихся в зале для ожидания. Один из них, явно после недавнего ранения, о чем свидетельствовала рука на шелковой перевязи, что-то тихо говорил двум остальным. Все трое, едва заметив комиссара, тут же развернувшись в сторону Атии, отдали воинское приветствие. Хольмг коротко отсалютовала офицерам и прошла дальше, не задерживаясь на них взглядом. В конце коридора она остановилась перед еще одной дверью, по обе стороны которой так же стояли двое кадетов. Одному из них Атия протянула левой рукой пропуск, выписанный ей при входе в Комиссариат. Тот взглянул на карточку. После чего, подняв глаза на Хольмг, спросил казенным тоном:

— Ваш личный номер, комиссар.

— 6353971/ АH, — таким же безэмоциональным голосом ответила Атия.

Кадет ввел данные в дата-планшет и спустя секунду отчеканил:

— Проходите, комиссар.

После чего второй кадет распахнул перед Хольмг дверь, пропуская ее в кабинет.

Внутреннее его убранство было богатым и строгим одновременно. В отличие от большинства подобных ему кабинетов, стены этого не были обшиты роскошью редких пород древесины или обтянуты плотным гобеленом с причудливым узором. Не изображалось на них и картин, повествующими о славных походах прошлого. Камнебетонные стены этого места не имели даже покраски, являя себя миру в своем первозданном виде. По левую руку от входа на стене висели два весьма дорогих клинка, скрещенных между собой. А рядом расположился небольшой открытый стеллаж. Он был заставлен разнообразными памятными вещами. Начиная от громоздкого черепа, ранее принадлежавшего какому-то ксеносу, вероятнее всего, орку, и заканчивая фарфоровой статуэткой, изображавшей оперную певицу с поднятой вверх точеной ручкой восхитительного бледно-розового цвета. На последнем экспонате Атия ненадолго задержала взгляд. Уж слишком эта вещица выделялась на фоне остальных трофеев, имеющих гораздо больше прав и оснований находиться в кабинете комиссара-Генерала. Еще одним украшением кабинета являлось массивное кресло, спинка которого была выполнена из красного дерева, на самом верху которой была изображена Имперская аквила, окрашенная в золотой цвет. Двуглавый орел возвышался на добрые два с лишним метра от пола, и был выполнен в мельчайших подробностях, отчего казалось, что он живой. На кресле восседал комиссар-Генерал Уильямс Джонс Скрасноу. Убеленный сединой воин, чьи аугметические ноги скрывала крышка письменного стола, за которым он сидел. Рядом, по правую сторону от стола, стоял еще один человек, которого Хольмг узнала сразу же. Но встретить которого здесь и сейчас совершенно не ожидала.

Его чуть вытянутое лицо теперь, когда одну из щек стал украшать длинный тонкий шрам, приобрело еще более хищное выражение, чем раньше. Взор, пронизывающий до самого сердца, вцеплялся еще сильнее. А выражение глаз вызывало еще больший страх и непреодолимое желание раскаяться в малейшем прегрешении против Бога-Императора. Волосы Алонсо скрывала широкополая шляпа, из-под которой были видны лишь коротко остриженные виски. А высокую стойку воротника, частично скрывающего подбородок, венчала небольшая инсигния, выполненная из легированной стали, полностью завершая образ инквизитора.

— Разрешите, комиссар-Генерал, — обратилась Атия, вскинув ладонь к виску, и тут же перевела взгляд на Барро. — Господин инквизитор. Аве Император.

— Входите, комиссар, — Уильямс Скрасноу поднялся со своего места и сложил на груди аквилу. — Аве Император.

— Аве Император, — синхронно с комиссаром-Генералом произнес Алонсо.

Про себя Атия отметила, что с момента их последней встречи голос инквизитора совершенно не изменился, обретя лишь еще большую глубину и солидность.

ТРЕБОВАНИЕ №5

ТРЕБОВАНИЕ №5 НА ПРЕДОСТАВЛЕНИЕ ИНФОРМАЦИИ ИЗ АРХИВНЫХ ДОКУМЕНТОВ

Копия приказа генерала Фернеля №134/96 от 6.514.996.М38

"В ответ на требование Инквизитора Ордо Еретикус, обличенного властью слуги Бессмертного Бога-Императора Барро Алонсо об обеспечении содействия в выполнении задания особой важности Во Имя Императора и выделении для этого живой силы и бронетехники, приказываю: сформировать боевую тактическую группу, и передать ее под командование инквизитора Барро".

Подписано и заверено.

По иронии судьбы космопорт с горделивым именем «Врата Покоя» был самым оживленным на Ушбеле, являясь вторым по величине и первым по значимости на планете. За двести семь лет своего существования, космопорт не пробыл и дня в праздности или относительном спокойствии. Выполненный в форме овала, он напоминал гигантскую арену, окруженную амфитеатром из административных зданий и технических помещений, складов, казарм для бесчисленного персонала, требующегося для его обслуживания, и внутренней охраны космопорта, набиравшейся из числа бойцов СПО.

Именно туда торопился доставить Хольмг водитель, стремясь выжать из своего грузовика максимальную скорость, на какую только была способна его колымага и которая была разрешена спец службами на данном участке дороги. Однако несмотря на все старания водителя, дорога до космопорта заняла несколько часов. При том, что им посчастливилось избежать серьезных заторов на всем пути следования. На протяжении всей поездки гвардеец в звании ефрейтора старался не смотреть в сторону комиссара. И без слов, по одному виду ефрейтора было понятно, что он торопится поскорее закончить свою работу и освободиться от грозного пассажира. Гвардеец, чьего имени Атия так и не удосужилась узнать за все четыре с лишним часа дороги, выдохнул с явным облегчением, когда машина наконец въехала на территорию космопорта. Там, на редкость быстро миновав несколько пропускных пунктов, расположенных один за другим, и проехав несколько посадочных платформ, грузовик остановился у электронного табло с надписью «платформа №7-13», где Хольмг покинула его душную кабину. Бодро отсалютовав комиссару, водитель поспешил уехать.

Атия прошла еще два пропускных пункта, расположенных по обеим сторонам от противовзрывной стены, отделяющей место посадки шаттлов от остальной посадочной платформы. Затем миновала еще один пропускной пункт, где в отличии от предыдущих стояли на дежурстве не СПОшники, а имперские гвардейцы. И только после этого достигла нужного шаттла, стоящего на погрузке. Там время ожидания заняло всего каких-то полчаса. И совсем скоро Хольмг уже сходила по аппарелям в большом ангаре «Молота Победы».

У трапа Атию встретил сервитор, чтобы вручить инфопланшет с кодами допуска для прохода на средние палубы, внутренним распорядком, всеми положенными заверенными документами о вступлении Хольмг в должность и схемой расположения кают. Получив на руки все необходимое, комиссар направилась к своей каюте, попутно изучая судно. Еще на подлете корабль показался Хольмг довольно компактным, и это впечатление подтвердилось, когда комиссар прошла по нескольким его палубам к месту своего расположения.

Уже будучи в каюте, Атия еще раз перечитала информацию о своем будущем подразделении. Она вступала в должность в первой танковой роте второго танкового батальона 43 Раанского Полка, находящейся под командованием майора Келвуда Риччи.

«“Хорошо” же все начинается. Еще не погрузились», — подумал про себя капитан Хант, почти с ненавистью глядя на «полковую Шестерню», бесстрастно взирающего на него в ответ.

— Как вы определили, что именно находится внутри, технопровидец? — спросил Блэр, сам понимая, что в конце концов это не столь важно, даже если на проверку баллона с огнетушащей смесью «Шестеренку» случайно толкнуло его внутреннее чутье.

— Во время проверки наличия предписанного оснащения мной было замечено расхождение в весе баллона, — спокойно и все так же безэмоционально ответил слуга Омниссии. — Данный факт заставил меня сделать предположение о наличии внутри баллона другой субстанции, отличной от той, которая должна быть в соответствии с нормативными актами. Проведенная мной тщательная проверка в вашем присутствии подтвердила сделанные мной ранее предположения. Исключая возможность того, что данная подмена произошла без ведома экипажа, я беру на себя смелость утверждать, что налицо факт злоумышленного саботажа и нарушение священных инструкций относительно технического оснащения боевой бронированной машины типа «Леман Расс», бортовой номер 115-KS/3.

Стоявший рядом комиссар Хьюз пристально посмотрел на Ханта:

— У вас есть возражения против этого обвинения, капитан?

— Факт подмены противоогненной смеси на пойло я не отвергаю, комиссар. Однако причастность к данной подмене всего экипажа необходимо выяснить. Вполне возможно, нарушителем был кто-то...

— Вот сейчас и выясним, капитан, — Ролло Хьюз прервал речь Блэра, и резко развернувшись на каблуках, метнул полный гнева взгляд в сторону построившихся возле «Леман Расса» танкистов.

— Признание не снимет вины, не облегчит наказание, но поможет избежать сурового допроса. У вас есть две минуты чтобы раскаяться в содеянном, и рассказать все, как есть, без лжи. Время, — на последнем слове комиссар бросил короткий взгляд на хронометр, после чего вновь впился глазами в экипаж.

По тому, как метнулись глаза у мехвода, капитан смог бы безошибочно назвать виновника произошедшего. Это же мог сказать и Ролло, но комиссар ждал, когда водитель признается в содеянном сам. Он снова взглянул на хронометр, и уже открыл было рот, чтобы вынести суровый вердикт, когда вперед сделал шаг заряжающий Зингерман. Побледнев, как полотно, он произнес:

— Это моя вина, комиссар.

Если бы взглядом можно было причинять боль, то заряжающий, несомненно, сейчас бы кричал во все легкие. Настолько пробуравил его взглядом Хьюз.

— Подробности, — приказал комиссар голосом, обещающим в лучшем случае смерть, а в худшем — смерть долгую и мучительную.

ТРЕБОВАНИЕ №6

ТРЕБОВАНИЕ №6 НА ПРЕДОСТАВЛЕНИЕ ИНФОРМАЦИИ ИЗ АРХИВНЫХ ДОКУМЕНТОВ

Из решения комиссарского триумвирата.

Резолюция:

В выдвижении на присвоение очередного звания комиссара-капитана Вуду Гектору отказать.

Подписи:

Лорд-комиссар К. Говерс; Лорд-комиссар И. Раш; Комиссар А. Синнэт.

Дата:

6.731.992.М38

Подписано и заверено.

Командир отдельного огнеметного взвода 43 Раанского Полка, лейтенант Шандрак Бигвельхюрст молча чуть приподнял небольшой пласталевый стакан, прежде чем отправить его содержимое в горло одним залпом. Сидящий перед ним комиссар Гектор Вуд зеркальным отображением повторил его жест с такой синхронной точностью, что могло показаться, будто и лейтенант, и комиссар долго тренировались перед тем, как добились подобной согласованности действий. А в следующую секунду также одновременно они опустили стандартные армейские стаканы на табурет, заменявший офицерам стол. Небольшую пласталевую поверхность табурета украшала бутылка амасека, пустая уже более чем на треть.

— Император защищает, — выдохнул Бигвельхюрст и, взглянув на комиссара, разлил еще по половине стакана.

Молча Вуд сложил руки на груди в Имперского орла, словно желая проверить реакцию Шандрак. Лейтенант не обманул ожиданий комиссара, мгновенно последовав его примеру. И спустя минуту они выпили еще, также одновременно приподняв стаканы навстречу друг другу, но не чокаясь.

— Они сейчас у Трона, — произнес, чуть растягивая слова, Гектор после того, как пласталевый стакан соприкоснулся с поверхностью табурета в ожидании новой порции спиртного.

— У Трона, — согласно кивнул Бигвельхюрст, после чего сначала перевел взгляд на бутылку с остатками амасека, а затем вопросительно посмотрел на комиссара.

Вуд мгновенно перехватил этот взгляд.

— Хватит, — безапелляционно произнес он.

Шандрак кивнул еще раз. Без каких-либо возражений, предварительно плотно завернув крышку, лейтенант убрал бутылку в небольшой вещмешок, покоящийся рядом с табуретом.

— Сначала я, — комиссар поднялся с койки и, оправив мундир, хотя он и до этого выглядел, как «с иголочки», направился к двери каюты.

После этого, с разницей в полминуты, повторяя рваные движения комиссара, поднялся командир отдельного огнеметного взвода Бигвельхюрст.

— Когда-нибудь ты меня расстреляешь, — задумчиво произнес он, уперев взгляд в спину Гектора.

Тот замедлил шаг, остановившись у выхода. Рука, обтянутая перчаткой из красной кожи, замерла в движении, не успев коснуться открывающей дверь панели.

— Я Бич Императора, — властно произнес Вуд. — Я покараю любого, кто усомнится, дрогнет или отступит.

И, открыв дверь, комиссар покинул каюту. А когда эхо его шагов, гулко разнесшееся по палубе, затихло, из каюты следом за комиссаром вышел лейтенант Шандрак.

Четыре года назад.

Гектор не любил вспоминать случай, ставший впоследствии препятствием на его пути продвижения по карьерной лестнице. И сегодня, как и обычно, комиссар уверенно и довольно быстро «утопил» в глубинах памяти неприятное воспоминание, едва оно попыталось подняться над ее мутными водами.

Верзила Курт или просто Верзила. Так называли здорового гвардейца, который один, без «второго номера» был способен использовать тяжелый болтер модели «Аккатран», будучи при этом отличным стрелком. Вдобавок Курт был нелюдим и немногословен. Однако несмотря на изрядную замкнутость, у него все же был друг. Правда, всего один. Коротышка Нойс из саперного взвода. Как смогли сдружиться эти два человека, настолько разные, что по характеру, что по внешнему виду, понять никто не мог. Но в конечном счете это было не важно. Важно было другое. Курт был обязан Нойсу жизнью.

В одном из боев за Сирину, где было невероятно много покалеченных вражеской артиллерией, и половина из которых, не дожила до прихода медиков, Верзила Курт должен был погибнуть. Но он выжил. Выжил благодаря своему могучему организму, но это было потом. А в самом начале, его всего израненного, что называется «в ноль», вытащил из-под массированного огня Нойс. Как это ему удалось никто не понимал, потому что потребовалось два дюжих медбрата для того, чтобы перетащить Курта на носилки, которые и сами готовы были треснуть пополам под громоздкой тушей Верзилы. Но поинтересоваться о подробностях, как он сподобился вытащить «в одну каску» такую махину, поначалу так никто и не догадался. Или не решился. А спустя полгода Коротышка погиб, прикрывая отход саперов, разминировавших подходы к одному укрепрайону.

Когда выжившие вернулись с задания, и стало известно о потерях, Курт, не говоря ни слова, молча, отправился в самоволку. Вернулся он через два дня, неся на плече павшего товарища. И весь в крови, как в своей, так и чужой. Он лично похоронил Нойса и только после этого дал медику осмотреть свои множественные ранения.

Все тогда думали, что Верзилу расстреляют за самоуправство, но, полковой комиссар поступил иначе. Он вызвал Курта в комиссариат при штабе, закрылся там с ним на несколько часов, и вышел оттуда только под вечер. Причем (гвардейцы могли в этом поклясться), в некотором подпитии. О судьбе Верзилы ничего не было известно вплоть до следующего утра, когда он вышел из здания комиссариата и как ни в чем не бывало приступил к своим каждодневным обязанностям. О том, что произошло между ним и комиссаром, Курт никогда не рассказывал, и лишь однажды обмолвился, что комиссар куда более крепкий мужик, чем могло бы показаться с первого взгляда.

Этим полковым комиссаром, который не расстрелял тогда Курта, и был Гектор Вуд. И, именно этот эпизод, когда о нем стало известно, послужил причиной отрицательной резолюции со стороны Лорда-комиссара Говерса (и не только его одного), отказавшего комиссару Вуду в выдвижении на повышение звания.

Гектор сделал несколько движений руками, словно поправлял перчатки, чтобы те плотнее сидели. Все это время построившиеся в шеренгу экипажи молча взирали на своего комиссара, то и дело переводя взгляды на стоявшего по левую руку от него лейтенанта Шандрака. Наконец Вуд заговорил.