Кровный договор — 2

Глава 1

Неназываемый

Боль от разрыва двух сделок не вспыхнула испепеляющим пламенем, а вонзилась в грудь остро и четко холодным, отточенным лезвием, которое рассекает плоть, не разрушая кость. Терпимо. Я дал ей отдышаться, позволил секунду тишины, а затем поцеловал на прощание — властно, почти жестоко, пытаясь доказать, что она не права.

Хотя в глубине моего собственного существа теплилась жалкая, унизительная надежда: а что, если все эти чувства и вправду лишь действие договора? Просто странная связь, побочный эффект? Так было бы проще. Для всех.

Но, увы. Когда мои губы коснулись ее губ, а руки сжали талию, реальность ударила с безжалостной ясностью. Эмоции не ушли. Ощущения не притупились. Целовать и обнимать Лизет было все так же ослепительно, неистово приятно. Сердце в грудной клетке забилось в унисон с ее прерывистым дыханием, отозвалось на жар, заливший ее щеки. Чувства Ализет все еще чувствовались как свои собственные.

Я оторвался, удерживая ее взгляд, и голос мой прозвучал низко, но с нарочитой, легкой улыбкой в тембре:

— Договор ни при чем, — прошептал я, вкладывая в слова оттенок торжества, победы.

Но в тишине, что воцарилась следом, отдавалось лишь глухое эхо проигравшего.

Уходить не хотелось безумно. Новая сила клокотала внутри, требовала действия. Можно было остаться. Уничтожить жалкого мужа. Стереть с лица земли наглого охотника и всю его свору одним движением руки. А девушку… забрать. Как трофей. Увезти как можно дальше, запереть, наслаждаться, пока не наскучит. Союзы между расами запрещены, но на короткие интрижки всегда смотрели сквозь пальцы. Десять, двадцать лет — для вечных сущая мелочь.

Меня передернуло. От одной мысли стало физически тошно. Я мог бы так поступить с кем-то другим, но не с ней, почему-то именно не с ней. Вредить Ализет, причинять ей боль… не возникало и тени желания. Хотя нас больше ничего не связывало. И я не был ей обязан. Властелин частенько насмехался, что ангела из меня не выжечь никаким пламенем, даже за тысячу лет. Увы, прежняя суть временами пробивалась наружу. Размяк. Но это временно. Возвращаться я не планировал. Чувства у демонов выгорают стремительно, особенно к смертным. Да, досадно, что так и не узнал ее главную тайну. Но собственное спокойствие важнее.

В голове всплыли обрывки вчерашнего разговора. Ее муж явно задумал нечто противозаконное. Нечто, грозящее ей самой. Внутри поднялась тихая, горячая волна злости. Я сдавил виски, заставил ее стихнуть. Плевать. Это не моя забота. Больше не моя. Смертные пусть сами разбираются в своих скверных делах. Мне нужно думать о другом. О том, как объяснить Властелину двойной разрыв. И что мне за это будет. Подобного не случалось давно. Ни с кем из нас.

***
Властелин встретил меня без обычной насмешливой радости. Словно его мысли витали где-то очень далеко. О разрыве сделок он отозвался рассеянно, пробормотал что-то о потере хватки — скорее, по привычке. Создавалось ощущение, что его здесь нет. Он выглядел хуже, намного хуже, чем при нашей последней встрече. Силы, казалось, вытекали из него, как песок из разбитых песочных часов.

— О, Великий, — начал я, стоя у подножия его черного трона. — Мне кажется, или нечто тяготит вас? Все ли спокойно в ваших владениях?

Я мог бы опустить формальности — мы знакомы слишком долго, и ценил он меня высоко. Но я намеренно сохранил церемонный тон. Знал, как это его раздражает.

Он медленно повернул ко мне голову. Нахмурился. Кажется, впервые за сегодняшнюю аудиенцию действительно увидел меня. Втянул воздух, и в его красных глазах вспыхнул знакомый охотничий огонь.

— Ты проницателен, мой друг, — прозвучал его голос, глухой, как подземный гул. — В Аду неспокойно. Бог забирает все больше душ с каждым годом. Ты тоже пострадал. Он словно хочет задавить Преисподнюю, сделать нас слабее, пополняя свою армию лучшими экземплярами. Или… или готовится к чему-то большему. Будто опасается чего-то. Если сам Бог напуган, нам тоже нужно быть настороже. Мне нужно сделать Ад сильнее. И ты мне поможешь.

Я склонился в глубоком, театральном поклоне.

— Ваш преданный слуга готов к любым указаниям.

Властелин сморщился, будто уловил запах гнили. Стены за его спиной содрогнулись.

— Хватит, — прошипел он тихо, но так, что каменная пыль посыпалась со сводов. Затем осклабился, обнажив ряд острых зубов. — Твое рвение… похвально. Остальные отказались. Даже моего гнева не убоялись. Тезиил объявился. Его бесы рыщут по лесам, прорываются в города. Я хочу, чтобы ты нашел его и привел ко мне. Живым. Справиться с этим сможешь только ты. В тебе… достаточно силы. Я не стану спрашивать, где ты ее добыл. Это не важно. Главное, что ее хватит для цели. Убеди его вернуться в мои ряды и отдать присвоенную душу. Со слабыми демонами он и говорить не станет. С тобой — возможно. Если не справишься, просто сообщи, где он, я сам все сделаю.

Я возликовал, все складывалось, как мне нужно. Не пришлось самому сообщать о беглеце и объяснять, зачем именно мне его поимка. Я получил официальное разрешение. Опасная охота — это именно то, что нужно сейчас. И еще… я смогу отвести угрозу подальше от Ализет.

Перед глазами, назло всему, возник образ: ее улыбка, та, что искрилась благодарностью и чем-то недосказанным. В груди болезненно сжалось, вызвав бурю неоднозначного, раздражающего тепла. Не вовремя. Я резко выдохнул, отгоняя видение.

— С превеликим удовольствием, — ответил я, и на губах появилась непроизвольная улыбка.

Властелин кивнул, и взгляд его снова стал отсутствующим.
— Я в тебе не сомневался.

Мне следовало поклониться и уйти, но один вопрос грыз меня изнутри, не давая отступить. Чтобы победить, мне нужно было знать — что за душу Тезиил отказался отдать Властелину? Почему-то сейчас это казалось важнее всего.

Я сделал шаг вперед. Голос прозвучал громче, чем я планировал.

— Великий, разреши обратиться с вопросом.

Глава 2

Ализет

Тэйна увезли стремительно и без церемоний, словно убирали с глаз улику. Сборы в столицу были похожи на спешное бегство — сумбурным вихрем сундуков, приглушенных всхлипов горничных и коротких, отрывистых команд Кариса. Маму пришлось уговаривать почти час. Она цеплялась за дверной косяк нашей гостиной, бледная, твердя одно и то же:

— Не могу я его оставить одного, не могу. Ее голос был тонким, как надтреснутый фарфор. Она не хотела уезжать без папы.

Эдмунд положил конец этому быстро и холодно. Его голос прозвучал как удар плоского клинка, рубящий воздух.

— Защита других поместьев в округе не повреждена, вашему супругу здесь ничего не угрожает. Леди Ализет и слуги следуют как свидетели по делу о проникновении нечисти. Расследование и восстановление барьеров займут не более недели. Ваши переживания излишни, мадам.

Его тон не оставлял места возражениям. Мама замолчала, лишь пальцы ее, судорожно сжавшие складки платья, выдавали потрясение.

Элдрим встретил нас именно так, как я и чувствовала — ледяным, колючим ветром с востока, который нёс на иглах дождя первые, неуверенные хлопья снега. Сырая изморозь мгновенно прилипла к волосам и шерсти плаща, словно город стремился оставить на нас свою холодную, неприветливую печать. Погода была точным отражением того, что творилось у меня внутри: промозглый хаос и пронизывающая до костей тревога.

Я знала, что дознаватели ничего не найдут. По крайней мере, так мне твердил разум. Но под ложечкой всё равно скребла мелкая, неотвязная дрожь. А если найдут? Не следы демона — их он, наверное, умеет скрывать. А следы… меня? Моих действий? Что тогда будет с Тэйном? И что будет со мной?

Столичная резиденция Эдмунда оказалась не домом, а монолитом. Огромное, строгое здание из серого камня, чьи высокие окна смотрели на улицу слепым, стеклянным взглядом. Внутри оно дышало холодом нежилого пространства, стерильным, вымороженным воздухом дорогой, но безличной гостиницы или государственного учреждения. Это была не крепость, а скорее идеально отточенная витрина для демонстрации статуса, лишенная каких-либо следов настоящей жизни. Каждое зеркало, каждый предмет мебели лежал на своем месте с геометрической точностью, вызывая тихий, но постоянный зуд беспокойства.

Эдмунд передал нас немой, безупречно одетой прислуге, кивнул мне с той же формальной вежливостью, с какой общался с начальством, и скрылся в дверях, спеша на службу. Мы остались одни в этом бесшумном, гулком пространстве.

Мама весь день хранила молчание. Я ожидала потока слез, упреков, панических вопросов — всего, что было бы естественно. Но она лишь сидела в кресле у камина в отведенных ей покоях, неподвижно уставившись в слишком правильные языки пламени. Ее молчание было плотнее и страшнее любой истерики. Оно висело между нами тяжелой, не пробиваемой стеной, и я понимала — она видит. Видит слишком много. И не знает, как с этим быть. А я не знала, как ей это объяснить.

Вечером, когда серые сумерки окончательно влились в черноту за окном, в мою комнату без стука вошла мама. Она несла свою дорожную сумку, и лицо ее под мягким светом лампы казалось измученным, но спокойным.

— Милая Лизет, — голос ее прозвучал тихо, почти шепотом. — День был очень сложным. Ты устала, перенервничала. А я… я не была тебе поддержкой. Ты так нуждалась во мне, а я заперлась в своих страхах, забыв о твоих. Прости меня.

Она поставила сумку на комод и открыла её. Оттуда она достала несколько знакомых до боли бутылочек из темного стекла с аккуратными этикетками. Запах горьких трав и спирта, слабый, но отчетливый, мгновенно перенес меня в детство — в наши солнечные утренние ритуалы.

— Твоя Мартина по секрету донесла, что ты давно перестала принимать положенные тебе лекарства, — в мамином голосе не было упрека, только глубокая, щемящая тревога. — Моя бедная, бесценная девочка. Ты совсем забыла о себе. А без них тебе только хуже, ты же знаешь. Я всё привезла. Здесь как раз на неделю. Если задержимся, я еще приготовлю. Давай, малышка, выпей при мне. Чтобы твоя старая мать могла спать спокойно.

В глазах у меня защипало от внезапного, острого умиления. Эта простая, привычная забота, такая искренняя в своей обыденности, стала тем якорем, за который впервые за сутки можно было ухватиться. После всей лжи, страха и леденящего одиночества её слова были как теплое одеяло. Я не стала возражать. Не захотела. Я послушно приняла все капли и микстуры, которые она отмерила своей уверенной, нежной рукой.

Мама помогла мне умыться теплой водой с лепестками роз, сменила дорожное платье на мягкую ночную сорочку, расчесала и заплела волосы. Каждое ее движение было ласковым и методичным, как в далеком детстве, когда мир сводился к безопасным стенам нашей усадьбы. Она уложила меня в огромную, чужую кровать, поправила одеяло и села рядом, положив прохладную ладонь мне на лоб, а потом принялась медленно гладить волосы.

— Спи, моя девочка. Все будет хорошо, — шептала она. И под этот шепот, под знакомые успокаивающие прикосновения, тяжесть лекарств и усталость целого дня накрыли меня теплой, густой волной. Мысль о странных снах, о которых я так хотела ей рассказать, показалась вдруг далекой и неважной. Пустяком. Сейчас было важно только это: ее рука в моих волосах, ее присутствие, и давно забытое чувство — что ты маленькая, и тебя любят, и о тебе заботятся. Я обняла ее руку, прижалась щекой к ладони и провалилась в глубокий, бездонный сон, в котором не было ни демонов, ни лжи, ни ледяного страха.

Я проснулась отдохнувшей. И — что было куда неожиданнее — легкой. Казалось, тяжелый свинцовый плащ, давивший на плечи все последние дни, кто-то наконец снял. Сознание прояснилось, и мир вернул утраченные краски. Комната, еще вчера казавшаяся чужой клеткой, была залита ровным, янтарным светом зимнего солнца. Пылинки танцевали в его лучах, и я следила за их немым хороводом, чувствуя непривычное, почти детское спокойствие.

Глава 3

Я прижала холодные пальцы к вискам, легонько поморщилась.
— Что-то голова разболелась, мама, — сказала я тихо, стараясь вложить в голос усталую слабость.

Мама бросила на меня быстрый, изучающий взгляд. Её губы сжались, и она тихо, едва слышно цокнула языком — звук, в котором смешались тревога, досада и привычная материнская озабоченность.
— Ох, бедная моя, с дороги, видно, ещё не отошла. Но мы уже на пороге. Зайдём ненадолго — под святыми сводами и голове легче станет, и на душе полегчает.

Не дав мне возможности возразить, она решительно взяла меня под локоть, её хватка оказалась на удивление крепкой. Мама толкнула тяжелую, но бесшумно поддавшуюся дверь и буквально втянула меня во внутреннее пространство.

Я переступила порог и… замерла в ожидании. Ничего не произошло. Каменные своды не обрушились на мою грешную голову. Пол под ногами не разверзся, чтобы поглотить меня в геенну огненную. Я не ощутила ни жжения, ни покаяния — лишь сменивший уличный холод прохладный, неподвижный воздух, пахнущий воском, ладаном и вековой каменной пылью.
— Мама, что ты… — начала я возмущённым шёпотом.
— Тсс, тише, — отрезала она, шикнув на меня, как на непослушное дитя. — Служба идёт.

И правда, из глубины зала, от алтаря, доносился ровный, певучий голос священника, читающего проповедь. Мама потащила меня к ближайшей пустой скамье из темного полированного дуба. Я, оправившись от её внезапной решительности, украдкой принялась осматриваться.

Я не была в церкви с тех самых пор, когда у Тэйна обнаружилась болезнь. Внутри всё было одновременно знакомым и чужим. Высокие стрельчатые своды терялись в полумраке, их подпирали колонны, украшенные резными виноградными лозами. В узких витражных окнах тлели глубокие цвета: кобальтовый, багровый, изумрудный. Тёплый, дрожащий свет сотен восковых свечей отражался в позолоте икон, лежал золотистыми бликами на тёмных деревянных поверхностях. Воздух был густым и сладким от ладана, но под этой сладостью угадывался и более простой, уютный запах теплого воска, дерева и старой ткани. Приглушённое шуршание одежд, сдержанные вздохи, тихий шепот молитв — всё это сливалось в единый, умиротворяющий гул, в котором тонули отдельные слова проповеди.

Мама легонько дёрнула меня за рукав, возвращая к реальности.
— Не вертись. Слушай.

Я попыталась. Я ловила знакомые слова о прощении, смирении и благодати. Но они, словно скользкие рыбы, утекали от разума, не задерживаясь в нём. Пламенная речь, которая когда-то трогала душу, теперь казалась набором красивых, но далёких формул. Смысл ускользал, разбиваясь о каменную стену моего собственного, невысказанного греха. Голова и вправду начала ныть по-настоящему, тупая боль нарастала за глазами. Я с трудом высидела до конца службы, чувствуя, как каждая минута давит на плечи тяжестью этого молчаливого притворства.

Когда последние слова отзвучали, тишину ненадолго сменил сдержанный шорох. Прихожане нестройными ручейками начали расходиться: кто-то потянулся к подсвечникам, кто-то направился к выходу, а некоторые, с опущенными головами, шли к священнику для беседы.
— Хочешь исповедаться? — тихо спросила мама, отвлекая меня от наблюдений за этой мирной суетой.

Я быстро, почти испуганно, мотнула головой. Боль в висках при этом движении обострилась, застучав молоточками.
— Ладно, — лишь равнодушно пожала она плечами.

Я удивлённо взглянула на неё. Я была готова к уговорам, к мягкому, но настойчивому давлению. Её спокойное принятие моего отказа было неожиданным и… немного тревожным.
— Тогда сделаем то, зачем пришли, и отправимся домой, — просто сказала она.

Мы подошли к подсвечнику. Тепло от десятков горящих огоньков обдало лицо. Я взяла тонкую восковую свечу, зажгла её от другой, установила в свободное гнездо. Мама тихо шептала молитву. Я же просто смотрела на колеблющееся пламя, пытаясь заставить свои мысли замереть.

Затем я подняла глаза и взгляд мой упёрся в огромное каменное распятие на стене в глубине алтаря. Лик Спасителя был строг и скорбен, взгляд опущенных век казался обращённым внутрь, в самую суть человеческой боли.

И вдруг, в самой глубине сознания прорезался ясный, беззвучный шепот, обращенный к каменному лику:

«Лицемер. Обманщик.»

Слова прозвучали как горькая, выстраданная истина, брошенная в лицо самому Богу. И что было страшнее всего — они показались мне абсолютно правильными. Настолько верными, что у меня перехватило дыхание, а внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел согласия. Мне с невероятной силой захотелось повторить их вслух, выкрикнуть это обличение в тишину храма. Я закусила нижнюю губу до острой боли, до вкуса крови, чтобы заставить себя молчать, чтобы удержать внутри этот чужой, но такой созвучный моей смятенной душе шепот.

Мне показалось — нет, я увидела — как каменные глаза на мгновение открылись и уставились прямо на меня. Взгляд был не гневным, а бездонно печальным и знающим. Я забыла, как дышать. Сердце замерло, а затем забилось с такой силой, что стало больно. Я резко опустила глаза, потерла веки, на которых выступили предательские слёзы напряжения.

Когда я снова осмелилась взглянуть, всё было как прежде: камень, свет, тени. Тишина в голове вернулась, но теперь это была не пустота, а глубокая, беззвучная гладь. И боль, давившая на виски, исчезла без следа, словно её и не было. Я облегчённо выдохнула, и воздух снова пошёл в лёгкие.

Мама вопросительно взглянула на меня.
— Голова… прошла, — прошептала я, и голос мой показался мне чужим.
Она мягко улыбнулась, её лицо осветилось теплом, и она погладила мою руку поверх ткани платья.
— Я же говорила. Святые стены лечат. Пойдём, доченька.

Обратный путь стал испытанием на прочность. Небо, ещё недавно ясное, затянулось сплошной свинцово-серой пеленой, и на нас обрушился ледяной дождь. Он не лился, а бил бесчисленными колючими иглами, которые тут же застывали на шерсти плаща, превращая его в жесткую ледяную корку. Ветер проникал внутрь между складками одежды, выдувая остатки тепла. Желание долгой прогулки сыграло с нами злую шутку: мы были слишком далеко от особняка, а экипаж, за которым охранники отправились по нашему вызову, заставил себя ждать мучительно долго.