Крой по душе. Второй том.

Глава 1. После тепла

Утром в студии было теплее, чем на улице, но недостаточно, чтобы назвать это комфортной температурой без оговорок. Обогреватель щёлкнул, подумал и загудел — привычная последовательность, к которой Соня за зиму привыкла настолько, что слышала даже длину паузы между щелчком и гудением, и если пауза затягивалась на лишнюю секунду, значит ночью было ниже минус десяти, и обогревателю требовалось собраться с духом.

Сегодня пауза была короткой. Значит минус семь, не страшно.

Соня стояла у кофемашины в рубашке из костромского льна и ждала, пока кофе пойдёт ровной струёй. Так бывало раньше, когда прокладка на стыке бойлера сдвигалась при перепаде температур, и тогда аппарат плевался в сторону и требовал отвёртки — за два месяца она научилась различать звук правильного помола и звук, после которого нужно лезть внутрь. Сегодня аппарат работал без дребезжания, и под машиной было сухо, что уже считалось хорошим началом.

Тёмные капли побежали в стакан, и по студии пошёл запах арабики — плотный, с жжёной горчинкой, которая щекотала нос ещё до первого глотка.

Из окна был виден кусок декабрьского неба, не ставшего светлее с ночи, а переставшего быть тёмным — разница, которую замечаешь, только если просыпаешься в полуподвале каждое утро. Угол соседнего дома, водосточная труба с наростом льда, похожим на оплывшую свечу. Ноги прохожих: тяжёлые ботинки, детские сапоги с липучками и — Соня задержала взгляд — светлые кроссовки, совершенно не по погоде. Она проводила их взглядом и подумала, что в минус семь в кроссовках ходят либо студенты, которым всё равно, либо курьеры, которым не всё равно, но нет выбора.

— Вот я и стала делать кофий не хуже всяких столичных Старбаксов, — сказала она вслух, адресуясь ко всем тканям, пуговицам, машинке, оверлоку и даже раковине в углу.

Посмотрела на стикер, приклеенный к корпусу: «Помол 3. Режим норм.» — пожелтел, но держался.

Соня взяла голубую чашку с принтом неба и телефон, отошла к дивану и села, поджав ноги под себя.

Чашка была старая — питерская, с барахолки на Удельной, которую она обходила раз в пару месяцев в те годы, когда жила на Литейном проспекте. В один день там сидел паренёе — он был там за эти разы всего один раз, она запомнила только ярко-синюю кофту на нём с карманом на животе, черные волосы и такие же черные глаза. У него были разные чашки, фигурки из игр, монеты и джинсы. Ничего особенного, всего понемногу: такой стол, за которым можно простоять полчаса и уйти ни с чем, а можно за сорок рублей найти что-то, что потом живёт с тобой годами.

Соня сначала не заметила ни чашку, ни продавца. Но ходила по рядам в тот день несколько раз. По одним и тем же, и в какой-то момент она увидела что он уже собирается, и случайно задел рукой эту чашку. В секунду её реакция и руки спасли от дребезгов эту посудку.

Голубая, с принтом неба и конденсационным следом от самолёта на нём. Принт её показался необыным, а продавец был подшофе.

— Забирай, — прогундосил через нос парень-продавец. — Забирай за сорокет, а?

Она дала пятьдесят и не стала ждать сдачи, потому что чашка была её — она это поняла сразу, ещё до того, как взяла в руки. И до того как спасла от падения.

С тех пор чашка переехала вместе с ней много раз: Литейный, Петроградка, парк Победы, потом город N и студия в переулке. Нигде не разбилась и выглядит почему-то всегда как новая. Даже на дне не осела черная паутина, которая появляется у керамики от многих лет горячего кофе. Идеальная чистота внутри. Ну и Соня просто её всегда очень тщательно мыла.

Соня обхватила чашку ладонями, почувствовала, как тепло переходит через керамику, и открыла телефон: ЛитНет, закладка на середине шестой главы — она читала вчера вечером и заснула прямо с телефоном в руке, экран погас сам. Детектив с магическим допросом, написанный бойко и без лишних остановок, именно то, что нужно в декабре, когда за окном темнеет в четыре, а голова хочет чужой истории, а не своей.Она нашла место, где остановилась, сделала первый глоток и начала читать.

+ + + +

Пора начинать работать. Стол был чистый, по утренней привычке: вечером она убирала всё, чтобы утром садиться за пустую поверхность и начинать день с нуля. Справа лежал журнал заказов, закрытый. Слева — калька с выкройкой юбки для новогодней клиентки, свёрнутая в трубку и перехваченная резинкой. Посередине — телефон экраном вниз.

Она перевернула его и открыла сообщения.

Ночью пришло три.

Первое — от Лиды, в 00:14: «Только что ушла последняя покупательница, купила два мотка ленты и сказала что у Сони "руки хорошие". Я сказала "да", как будто я твоя бабушка. Это считается маркетингом?»

Соня улыбнулась так, что если бы кто-то смотрел на неё, то ему бы стало тоже приятно.

Второе — от незнакомого номера, в 01:03: «Здравствуйте. Мне вас посоветовали. Вы правда шьёте вещи, в которых человек чувствует себя по-другому?»

И третье — от Веры, в 07:11: «Если будешь идти мимо, зайди. Есть разговор и книга, которая, очень тебе понравится. Это подарок, он ждёт.»

Соня поставила уже пустую чашку рядом с телефоном. Она перечитала сообщение с незнакомого номера.

Раньше люди писали иначе. «Сколько стоит пальто?» «Можно записаться на примерку?» «Хочу как на картинке, вот ссылка.» Даже когда за запросом стояло что-то большее — голос, который пропадал на совещаниях, или достоинство, которого не хватало на юбилее свекрови, — снаружи всё равно сначала звучала вещь. Блузка, юбка, платье. Понятные слова, за которыми можно спрятать то, что трудно сказать вслух.

А тут — сразу. Без вещи. Без прикрытия. «Вы правда шьёте вещи, в которых человек чувствует себя по-другому?»

Соня сидела и думала о том, что отвечать. Можно было написать стандартное — «да, шью на заказ, приходите, обсудим». Можно было промолчать до десяти, до нормального рабочего времени, когда голова окончательно проснётся и слова будут ложиться ровнее. Но она уже чувствовала внутри то неудобное тянущее ощущение, которое появлялось, когда от неё ждали чего-то, чему она сама не могла дать название.

Глава 2. Книга и кофе

Вера не предупреждала, когда ждала в гости. Она писала «зайди» — и это означало «я буду на месте, дверь открыта, чай горячий, остальное зависит от тебя». Никаких «во сколько удобно», никаких «может завтра». Вера жила в режиме, в котором двери либо открыты, либо закрыты, и промежуточных состояний не существовало, как не существовало промежуточных решений суда.

Соня зашла к ней после обеда, около двух. Утром дострочила пояс на юбке для новогодней клиентки, поставила потайную молнию — нормальная работа, сделала почти на автомате. Потом — два мелких ремонта через Лиду: подшить брюки и заменить кнопку на куртке. Тысяча двести за оба, минус Лидины проценты. На обед стандартная гречка из контейнера, холодная, потому что разогревать негде, плитка в студии работала через раз, и чтобы вскипятить чайник, нужно было сначала пошевелить вилку в розетке, а потом стоять рядом и следить, чтобы не выбило пробки.

❋ ❋ ❋

Книжная лавка Веры стояла между цветочным и ломбардом, и Соня каждый раз думала, что это соседство — готовый сюжет для кого-нибудь: цветы, книги, залог. Рождение, жизнь, долги. Синяя вывеска с белыми буквами не мигала, не переливалась, не привлекала внимания — стояла и ждала тех, кому нужно.

Внутри всегда пахло старой бумагой и лавандовым маслом. Лаванда — из саше, которые Вера раскладывала на полках между книгами, потому что бабушка так делала, и Вера продолжала, хотя вслух сказала бы, что это для защиты от моли, а не для памяти.

Кошечка с помятым ухом лежала на прилавке и смотрела на Соню с выражением существа, которое видело в этом мире всё и не впечатлилось.

— Привет Софья, садись вон на стул, я выхожу, — сказала Вера из-за стеллажа. Она расставляла книги на нижней полке, стоя на одном колене, и не повернулась. — Чайник уже кипит.

Соня села за прилавок, на тот стул, где обычно сидела Вера, — другого-т и не было. Достала чашки — две фарфоровые. Положила чайные пакетики в них и налила кипяток. Она приходила к Вере пару раз в месяц в гости и знала всё где лежит.

Вера поднялась, отряхнула колено и подошла. На ней были джинсы и свитер — чёрный, кашемировый, хорошего кроя, не из тех, что продают за семьсот рублей в Фамилии. Соня это видела сразу, как видела правильный фабричный шов на плече. Горловина обработана кеттлёвкой. Вещь стоила тысяч пять-шесть, может больше, и Вера носила её так, как носят вещи, о которых не думают, — уверенно и небрежно.

Вера села на подоконник. Это было её место, когда приходила Соня — не за прилавком, а у окна, откуда видна улица и входная дверь. Контроль территории, подумала Соня, и тут же подумала, что думает о Вере как о клиентке, считывая жесты и привычки, хотя Вера — не клиентка.

— Вот, — Вера показала книгу. Тонкая, в мягкой обложке, без картинки. Соня посмотрела на название: что-то японское, незнакомое. На обороте — одна строчка.

— Ты мне эту уже давала какую-то японскую книгу. В ноябре.

— Нет. Это другая. Та была про женщину, которая чинит. Эта другая, совсем другая.

Соня посмотрела на Веру слегка виновата, было ясно, что она не прочитала первую и не хочет читать новую.

Вера смотрела в ответ — тёмные глаза, спокойные, но с давлением, как вода за плотиной.

— Прочитай, — слегка надавали Вера. — Потом поговорим.

— Ладно, Вера, но можно не на на этой неделе?

— Можешь. Но сначала прочитай, потом приходи и я скажу тебе кое что, и это тебе не понравятся, и будет проще, если у тебя в голове будет эта книга, а не только мой голос.

Соня фыркнула и отпила горьковатый зелёный чай. Кошка на прилавке перевернулась на спину и показала живот — жест доверия, который Соня оценила больше, чем тяжелые слова Веры и вымолвила:

— Говори сейчас, — резко сказала Соня. — Я потом прочитаю. Но ты позвала же не ради книги!

Вера молчала. Это было редкостью — Вера молчала, только когда выбирала точку для удара.

— Тебе вчера написала женщина. Про платье, в котором можно сказать «нет».

— Откуда ты знаешь?

— Она сначала пришла ко мне. В магазин. Спросила, знаю ли я кого-то, кто шьёт «особенную одежду». Я дала твой номер.

Соня поставила чашку на прилавок. Кошка покосилась на неё, но не сдвинулась.

— Что ты ей сказала?

— Что ты хороший портной. Что ты шьёшь на заказ, по меркам, качественно. Что у тебя студия в переулке.

— И всё?

— И всё. Я не говорила, что ты шьёшь волшебные свитшоты. Не говорила, что после твоих вещей люди начинают говорить на совещаниях. Не говорила ничего такого, потому что я в это не верю.

Тишина. Книги поглощали голоса, а за окном прошёл трамвай — далёкий звонок и грохот. И снова тишина.

— Но она пришла ко мне не за адресом портной, — продолжала Вера. — Она пришла, потому что кто-то рассказал ей про Тамару. Про блузку, после которой та заговорила. И про Машу, про фестиваль. Слухи идут, Соня. Не по интернету, не через рекламу. Через людей. Через тех, кому ты помогла.

— Я блин просто шила вещи. Хорошие вещи.

— Ты шила вещи, после которых люди менялись. Это другое. И город это заметил. Пока — шёпотом. Пока — через знакомых знакомых. Но это будет расти, потому что такие вещи всегда растут, и однажды к тебе придёт не женщина, которой нужно сказать «нет» мужу, а кто-нибудь, от кого тебе самой захочется сказать «нет». И ты не будешь знать, можно ли.

Соня молчала. Вера говорила точно, экономно – она юрист, просто в шкуре букиниста. Вера излагает факты перед тем, как перейти к выводам. И выводы, Соня чувствовала, будут неудобными.

— Это первое, — сказала Вера. — Второе — деньги.

— Вера...

— Подождите, Соня Корнилова! Я скажу, и потом ты можешь обижаться, уходить, не разговаривать со мной неделю, как в прошлый раз, когда я спросила, почему ты не ешь нормально.

— Я ем нормально блин!

— Ты ешь гречку из контейнера и овсянку из кружки. Я это знаю, потому что Лида рассказала, а Лида знает, потому что она приносила тебе еду три раза за декабрь, и каждый раз в твоей студии было пусто, кроме хлеба и мёда. Это не «нормально». Это выживание.