Крутень

Часть 1.Противостояние.

1

На бескрайних просторах Ополья, в самом истоке небольшой речки с нездешним названием Орда раскинулось древнее русское село Неглинка. По преданиям именно на этом месте когда-то остановили монголо-татарскую орду, оставившую после себя бесчисленные курганы с останками неугомонных воинов, так и не покоривших православную Русь. Если перейти речку и подняться на самый высокий холм, то перед путником открывается живописнейший пейзаж Владимирского Ополья с сёлами и небольшими тихими городками. Особенно красиво здесь летом, когда цветут луга, желтеют хлеба и высоко в небе одиноко поёт жаворонок.

В один из таких солнечных дней ранним утром 1814 года по пыльной просёлочной дороге шёл усталый солдат. Шагал он издалека, от самой западной границы. Вот уже полтора года, как отгремела война с Наполеоном, а он все шёл и шёл домой, не зная усталости, отсчитывая бесконечные версты русской земли. Но вот позади, наконец-то остались леса и перед ним, насколько хватала глаз, раскинулась бесконечная равнина. Солдат много лет не был на родине, но помнил каждый поворот, каждый метр родной земли. Он поднялся на последний холм и первое, что увидел, это блестящий на солнце купол новой церкви. Солдат остановился, снял шапку и трижды перекрестился. Он был дома. Внезапно впереди, прямо на дороге возник небольшой пыльный вихрь и стал раскручиваться, быстро набирая силу. Вначале вихрь крутился на одном месте, извиваясь и кланяясь во все стороны, словно здороваясь с прохожими. Но вот он игриво подпрыгнул и побежал по дороге прочь от человека, поднимая в воздух все, что попадалось на его пути.

– Крутень поднялся. К чему бы это? – подумал солдат, с любопытством и тревогой наблюдая за игрой ветра.

Но вихрь, немного покружив по дороге, вдруг стал стихать, чахнуть и через мгновение совсем исчез, не оставив после себя и следа.

– Вот так и жизнь человеческая проходит, – глядя на пустую дорогу, размышлял солдат, – крутится, хлопочет, а потом раз – и нету его, как и не жил на земле. Маета одна и больше ничего.

Он вздохнул, окинул взглядом поля и пошагал в село, слушая и не слыша бесконечную песнь невидимого жаворонка.

А в это время в небольшой избёнке у большой русской печи возилась с пирогами раскрасневшаяся от жара женщина. В синей простенькой кофте и домотканой юбке она то и дело сновала от печи к столу, привычно укладывая пироги на противень и засовывая их в печь, в самый жар. В её глазах, словно бесенята, играли отблески огня, она о чем-то сосредоточенно думала.

– Настёна, Настёна! – в окно избёнки громко забарабанили, – Митрий пришёл, беги скорее, встречай солдата!

Женщина от неожиданности вздрогнула и выронила из рук ухват. Не оглядываясь на окно, она без сил села на скамью, а в окно все продолжали и продолжали стучать. С печи свесилась седая голова старика свекора.

– Настасья, чего случилось? Никак пожар? Чего бабы то орут? – зашамкал старик, пытаясь слезть с печи. Его голые заскорузлые ступни шарили по краю печи, не находя печурок, – помоги слезть, никак не попаду.

А Настасья все сидела и сидела, не слыша просьбу старого отца, не откликаясь на крики с улицы. По лицу её медленно текли слезы. Вот открылась дверь в избу, и она сквозь мутную пелену увидела своего долгожданного мужа.

– Митя! – крикнула Настасья и кинулась к солдату, упав в его объятия, – Митя.

Она, уже не сдерживаясь, зарыдала от счастья, целуя запылённое обветренное лицо Дмитрия.

– Да снимите меня, окаянные! – не выдержав закричал дед, – Митька, сынок, сними меня с печи!

Дмитрий засмеялся и, оторвавшись от жены, обхватил отца и легонько поставил его на пол.

– Здравствуй, папаня, вот я и пришёл, – сказал он и трижды расцеловался с отцом.

Дед, глядя на сына тоже прослезился. Он слышал о войне, о ней многие рассказывали. И те, кто побывал на ней и те, кто ходил с обозами в Москву, видел выжженный французом город. Дед Михайло уже не надеялся, что дождётся когда-нибудь своего младшего сына. Похоронив не так давно жену, он перебрался жить к снохе, которую любил и уважал за её покладистый и добрый характер. У остальных двух сыновей и у самих было по полной избе народа, а быть обузой дед не хотел. Дмитрия на службу забрали почти сразу после свадьбы. Он даже не видел, как вырос его сын Егор, ставший единственным помощником в доме, не хоронил свою мать, не заметил, как состарился отец.

– Собирай, Настасья, на стол, да зови гостей, гулять будем, – распорядился обрадованный дед, – гляди, какой герой к нам пожаловал. Это что за медалька у тебя, сынок?

– Это орден, папаня. Называется Георгий Победоносец, – ответил довольный Дмитрий, сняв сумку и усаживаясь за стол.

– Егорий, – тихо и довольно произнёс старик, – вона что. Молодец, Митрий, не посрамил наш род. Журавлёвы никогда врагу не кланялись. Настасья, да не сиди ты сиднем, беги к Петрухе, скажи, что бы мигом были здесь. Скажешь, брат с войны пришёл.

Настасья улыбнулась, вытерла слезы и побежала по селу собирать родню. Она все ещё не верила, что наконец-то вернулся её долгожданный Митя. Прибежал сын Егор и, остановившись перед солдатом, смущённо и солидно поздоровался с отцом за руку. Дмитрий, не ожидавший увидеть почти взрослого сына, даже растерялся. Егор был выше его почти на голову и в плечах намного шире. Настоящий богатырь.

Вечером в избе Журавлёвых негде было протиснуться. У дома и на завалинке сновали односельчане. Всем было любопытно посмотреть на солдата. Особенно интересовались орденом. Никто ещё на селе не приходил с такой наградой. К вечеру в избе уже пели песни. Наскоро собранный стол не умещал всех желающих, некоторые пили стоя, закусывая свежими огурцами и мочёной капустой. У печки сидели старики.

– Что за штука этот орден? Ежели на деньги перевести, сколько будет? – спрашивал у деда Михаила сват Евлампий, такой же древний и вдобавок глухой напрочь.

– Прозывается Егорий, а денег за него не дают, – ответил Михаил.

Часть 2. Ссылка.

14

Набат поднял все село, по улицам бежали кто с ведром, кто с багром, а кто и просто с пустыми руками. В центре села пылал дом Соколовых, загорались пристройки, конюшня и амбар. На соседних избах плавился снег на крыше. Тушить было уже бесполезно, огонь пробирался дальше.

– Соседей поливайте, кидайте снег, снег кидайте! – кричал Новожилов. Пожар он увидел из сельсовета. Там к этому времени уже собрался почти весь актив. Собирались идти по списку раскулачивать, как увидели, что загорелся дом Соколова.

Он выстроил толпу в линейку и стали поливать соседние дома, черпая воду из колодца. Вскоре колодец опустел, бадейка черпала лишь грязь. Помчались к пруду, но проруби были заморожены намертво. Нашли пешни, стали долбить лёд. К тому времени пламя, пожрав все, что горит, стало понемногу оседать. Ветра не было и искры, поднимаясь вертикально, гасли, не долетая до других домов. Опасность миновала.

– Мужики! Кидай снег в дом, быстрее потухнет, – распоряжался Клим.

– Хрен тебе, потухнет. Там добра столько, что до лета гореть будет. Не иначе и хозяева погорели. Глянь, никого из ихих нету. Точно погорели, свят, свят, свят, – ответил сосед Соколовых, Демид Перевозов, крестясь на церковь.

Клим растерянно посмотрел на Демида и зашёл за разрушенный забор. Там ещё было нестерпимо жарко. В пустых проёмах окон все ещё горело. Клим обошёл дом и осмотрел рухнувшую конюшню, пошарил глазами во дворе. Что то, поняв про себя, он кинулся в сельсовет, прокричав на ходу:

– Нюрка, собирай актив. Что бы в момент были в сельсовете!

Когда все собрались, Клим сидел за столом и писал, торопливо макая ручку в чернильницу. По листу летели чернильные точки. Дописав, он обежал глазами собравшихся и остановился на молодом пареньке.

– Макар, вот тебе записка. Отвезёшь в Посад. Передашь в милицию. Давай, Макар, шевелись. Дело срочное.

Парнишка схватил бумагу и с деловым видом выскочил из помещения. Председатель тяжело опустился на стул и вытер пот со лба, достал папиросу и закурил.

– Сбежали Соколовы. Сбежали и дом сожгли, что бы нам ни достался. Вот такие дела, товарищи. Это наша недоработка. Недосмотрели, а, может, кто и предупредил, – неожиданная мысль обожгла его, – точно. Предупредили. Среди нас затесался враг. Мы только вчера составили список, а утром Соколов сбежал. Почему, спрашивается? Да потому, что он знал, все знал и перехитрил нас. В итоге мы лишились дома, скотины, лошадей и инвентаря. Я уже не говорю про зерно, которое сгорело. Это уже вражеский выпад в сторону советской власти! Я послал записку в органы, но, даже если их найдут, имущество никто уже не вернёт. Сволочь, которая их предупредила, мы тоже уже вряд ли найдём. Пусть его совесть, если она есть, сама сгложет его. Будь он трижды проклят.

У родственницы, что бегала к Соколовым, внутри все похолодело. Она была близка к тому, что бы признаться, но Клим перевёл разговор на другую тему, и у неё немного отлегло от сердца. Она и сейчас была уверена, что сделала правильно, вот только о том, что Денис сожжёт дом, не догадалась. Клим тем временем продолжал:

– Действия кулаков и зажиточного элемента заставляют нас действовать решительнее. Сегодня мы должны закончить работу. Для этого предлагаю начать с более несдержанных и готовых к отражению наших законных действий жителей. Сейчас приедет милиционер, он присоединится к нам, а пока, пойдём по списку. Кто у нас там на очереди?

– Панов Василий Ильич.

– Вот к нему и пойдём.

Василий Ильич пил чай перед тем, как идти на мельницу. Хоть помолов сегодня он и не ждал, но проверить ветряк всегда считал каждодневной необходимостью. Про пожар в соседнем селе Панов ничего не знал. Он наливал уже третий стакан, когда дверь распахнулась, и в кухню вошли члены актива. Панов от удивления даже краник у самовара не закрыл. Вода потекла на поднос. Новожилов спокойно подошёл столу и закрыл краник.

– Вот постановление о твоём раскулачивании, гражданин Панов, – сказал он, кладя лист бумаги на стол.

Василий Ильич покосился на документ и тихо спросил:

– На каком основании?

– На основании постановления ЦК ВКП(б) от 30 января 1930 года «О мерах по ликвидации кулачества как класса» твоё имущество конфискуется, а ты, как элемент кулацкого актива, будешь выселен с семьёй в места отдалённые.

Панов опустил голову, а когда поднял её, в глазах его полоскалась нестерпимая злость.

– Ну что же, забирай. Забирай все, все забирай, что нажил своим трудом. Забирай, сволочь. Вон, самовар бери, может, чаю попьёшь. В печи щи стоят. Тоже забирай, авось ими накормишь бездельников. Только мои щи тебе поперёк глотки встанут. Так и знай, Клим. Встанут, тогда вспомните меня и всех остальных, кто своим потом все это заработал.

В кухню вбежала Фаина. Она с воем упала на лавку и запричитала.

– Не скули, – сквозь зубы сказал Василий Ильич, – не давай им повода радоваться нашему горю. Встань, говорю тебе! Иди, собирай детей. В дальние страны поедем.

– Ничего лишнего с собой не брать, только самое необходимое, – распорядился зашедший милиционер, – и прошу без контрреволюционных выпадов, иначе в тюрьму отвезу.

Пановы собрались и вышли на улицу, запруженную народом. К нему подошёл брат Александр. Он жил во второй половине дома. Они обнялись.

– Прощай, брательник, видать больше не свидимся на этом свете, – Панов повернулся к церкви и трижды перекрестился, – прощайте, люди добрые, не держите на нас зла.

Больше он сказать ничего не смог, горький ком подкатил к горлу и из глаз потекли слезы. Семья села в сани и их повезли прочь из села. С тех пор о них никто больше не слышал в этих местах, даже близкие родственники не знали, что с ними стало в дальнейшем.

А в доме в это время шла полным ходом перепись имущества. Из сундуков доставали одежду, заносили её в список и бросали в общую кучу для последующей раздачи нуждающимся. К вечеру процессия дошла до дома Дмитриевых.