Ксана, или Дорога превращений

Глава I, в которой меня призывает умирающий и дурачит насмешница

Когда графиня Инеса Абенамар де Терсейра дала мне отставку, бросившись в объятия откупщика из Малаги, я некоторое время пребывал в таком рассеянном состоянии, что выбирал: завербоваться ли мне во флот или безо всяких формальностей свалиться в реку.

К тому времени почти семь лет провел я в Саламанке. Когда я прибыл на берег Тормеса, сердце мое жаждало философии, логики, риторики, географии и больше ничего; ну может, еще немного астрономии. Профессора хвалили мои способности. И конечно, я бы давно уже стал по меньшей мере бакалавром, как многие мои товарищи по университету, но от научных занятий меня все время отвлекали разные разности.

Сначала карты и кости, каверзы и шалости. Потом приключения, связанные с необходимостью добывать хлеб насущный.

Побывал я домашним учителем, секретарем, драматургом, письмоводителем в суде, помощником лекаря и даже поэтом при герцогском дворе. Но самую интересную карьеру сделал в качестве любовника графини Инесы, которая была, правду сказать, такой же графиней, как я — епископом (кем-кем, а епископом я не был).

Худо ли, хорошо это было? Как посмотреть. Что было, то прошло.

И вот с сокрушенным сердцем и пустыми карманами я валялся на неоплаченной квартире и собирался с силами, чтобы продолжить мой путь героя-прохвоста.

Но судьба распорядилась иначе.

Судьба появилась на моем пороге в виде запыленной фигуры, в которой я признал старого Игнасио по прозвищу Великий Постник из дома моего дяди. Он хватил шапкой об пол и торжественно провозгласил:

— Сеньор дон Франсиско! Ваш дядюшка опасно болен и требует вас к себе.

Мой дядя, дон Гонсало де Саласар, был отставной военный моряк, вдовец, человек зажиточный. После всех драк с берберами и турками, гёзами и англичанами он безраздельно правил в небольшом имении близ Лангрео. Нравом он был чуть помягче турецкого султана — и пять лет назад лишил меня всякого содержания, когда уверился, что из моего учения не будет толка.

И все же он был мой единственный родственник на этом свете.

Так или иначе, мои мысли получили какое-никакое новое направление. Я встал с постели и собрался в путь.

Деньгами на дорогу я разжился так: забежал к нескольким оставшимся у меня приятелям и, размахивая трактирным счетом, будто важным письмом, объявил, что получаю богатое наследство и в долгу не останусь.

Эта эскапада принесла мне десяток реалов. На четыре мараведи я купил ниток и ветоши и отличным образом починил себе платье.

Затем я осыпал деньгами Игнасио, отобрал у него мула и оставил почтенного старика в городе дожидаться отправления почтовой кареты. Так, рассудил я, путешествие будет для нас обоих приятнее.

Как ни спешил я, дорога заняла целых девять дней. И, спускаясь по горной дороге в живописную долину, где располагались владения моего дяди, я был полон тяжелых предчувствий и гадал, увижу ли дона Гонсало в живых.

В доме у дяди все было все по-старому: чисто, тихо и степенно. Даже еще тише, чем раньше. Никто не суетился, не бегал с грелками и микстурами. И, может быть, поэтому было ясно, что дело плохо.

Меня проводили в затемненную комнату, пахнущую дымом и уксусом. Я заглянул за балдахин и увидел в полумраке громоздящегося на постели старика.

Дон Гонсало хрипло дышал и сверлил меня своим единственным глазом, окаймленным бахромой из бородавок (второй он потерял лет сорок назад при Лепанто). Совсем не такой великан, каким я знал его с детства, он все же напомнил мне огромного выброшенного на сушу осьминога.

— Доброе утро, дядюшка, — почтительно сказал я и замер, не находя слов. Да и что я мог сказать? Что он был прав и из меня так и не вышло толка? Что вдали от войны я был смертельно ранен некоей доньей из тех, кто держит чулки хорошо натянутыми? Что мне ужасно его жалко?

В полном молчании тянулись минуты. Мне показалось, что свирепый глаз дядюшки потеплел. Наконец в груди его что-то заворчало, мой дон Гонсало приподнялся на постели и с нажимом произнес:

— Ну и дурак же ты, Панчо.

Затем покойно откинулся на подушки и больше не проронил ни звука.

Можно сказать, с этими мудрыми словами он и отошел ко Господу, хотя это произошло лишь на следующее утро.

Перед этим домочадцы, давно готовые к такому обороту, послали в деревню за доктором и священником, а в город — за нотариусом. В доме поднялась суматоха.

Я был расстроен всеми этими событиями, но все же нашел в себе силы зазнакомиться с кухаркой и перехватить молока с хлебом. Затем, не зная, чем себя занять, вышел за ворота усадьбы, обогнул деревню и забрался в лес.

Спасительней осеннего астурийского леса нет ничего на свете. Перефразируя Сенеку, лес — это храм бессмертных богов, единственно их достойный. Если бы не предательски молчаливые комары. Но я принимаю и комаров — как стоик и как христианин, разумеется.

Рассуждая сам с собой таким образом, я забрел довольно далеко и вышел к ручью. Вода несла дубовую листву вниз по каменной лесенке, обустроенной самой природой, а по берегам пышно рос папоротник.

Я пробрался к воде и вдруг увидел на другом берегу девушку.

Она преспокойно сидела на обомшелом камне, скрестив босые ноги, и с любопытством меня разглядывала.

Я не остался в долгу и разглядел, что незнакомка мила на свой манер, несмотря на худобу и острый носик. Мне бросилась в глаза ее прозрачно-белая кожа. Пушистые светлые волосы были перекинуты на грудь, и она расчесывала их гребнем.

По всему было видать, девица пришла из деревни: на ней был праздничный крестьянский наряд — красная юбка, черный передник, вышитая пелерина крест-накрест, как носят северянки.

Настала пора проверить, не разучился ли я разговаривать с девушками, ведь это надлежит проверять при всяком удобном случае.

— Красавица, — сказал я приветливо, — не найдется ли у тебя ковша, чтоб я мог напиться?

Девушка на это поболтала в воде рукой и проговорила, усмехнувшись:

Глава II, в которой я становлюсь сеньором и слушаю байки на кухне

Дядя жил бирюком и ни с кем не водил знакомства, поэтому на его похороны собрались только слуги, жители деревни да местные ранчеро.

Признаться, я высматривал в толпе ту девушку из леса, но не нашел ее. Деревенские красотки были все как на подбор: высокие, статные, основательно подрумяненные солнцем — словом, ничего похожего.

Едва печальная процессия отошла от свежей могилы, как я обнаружил, что алькальд селения толкует со мной о починке старой римской дороги, а приходской священник пространно благословляет на труды ко благу и процветанию края.

Наутро огласили завещание, и оказалось, что я и впрямь стал владетельным сеньором.

Я этому удивился, ведь дядя не раз говорил, что скорее отпишет свое состояние какой-нибудь богадельне, чем такому беспутному родственнику, как я. Поэтому привык я жить, как птица небесная, и рассчитывать только на самого себя. «Homo doctus in se semper divitias habet», что значит «дурень думкой богатеет» — то есть, «ученый человек всегда богат», конечно.

Теперь мне следовало крепко поразмыслить, что делать с такой удачей. Но что-то не думалось.

Было странно торчать одному в пустых комнатах. Я нашел у дяди «Жизнь двенадцати цезарей» и читал, пока не стемнело. Выпил между делом бутылку вина, но хмель не задержался во мне и на четверть часа — что значит деревенский воздух!

Я открыл окно и ощутил нечто такое, что сперва показалось мне просто сгущенной тревогой, но оказалось, что это звук: тысячеголосый писк и хлопанье крыльев.

По закатному небу над долиной летела стая летучих мышей. Они летели, будто пританцовывая, летели и не заканчивались.

Меня потянуло к людям, и я спустился в кухню.

На кухне у дона Гонсало заправляла старая мавританка по имени Зобеида, в крещении Хосефа. В этих краях мориски были редкостью, а теперь, на восьмой год после высочайшего указа об изгнании морисков, я и вовсе не ожидал встретить здесь такой феномен. Вероятно, в этой глуши никакие власти не дали себе труд заниматься изгнанием одинокой старухи — а впрочем, если уж дядя принял кого-то под свой кров, то посмотрел бы я, как кто-то пытается этого домочадца отсюда выковырять.

Кухарка была под стать и дяде, и дому — смуглая и сморщенная как финик, суровая как пикинёр. Когда я вошел, она вытряхивала старого Игнасио из его куртки, чтобы просушить их по отдельности перед очагом. Великий Постник таки добрался до дома и по дороге успел где-то порядком отсыреть.

Я сердечно его приветствовал, хотя он не очень-то разделил мою радость.

— Значит, старый сеньор помер. Значит, вы теперь заместо него, — только и сказал Игнасио, пожевав губами.

Я был тоже не прочь пожевать и вытребовал себе добавочную порцию рагу, которое было на ужин.

В кухне собралось целое общество, здесь сидели еще две служанки — Мария и Асусена, занятые нанизыванием резаных яблок на нитки. Они зажгли в мою честь две плошки и принялись глядеть, как я ем, по временам хихикая.

— Я тут бродил, — приступил я к делу. — Составлял себе представление о населении здешних мест. Между прочим, встретил в лесу девушку, маленькую такую, беленькую. Бойкую. Не видел ее в деревне, должно быть, в лесу есть хутора?

Хихиканье в мою сторону усилилось, Зобеида грохнула посудой, а Великий Постник, отвернувшись к огню, проворчал: «Началось!».

— Беленькую, сеньор Франсиско? Да еще и маленькую? А какую маленькую? Как желудь или, скажем, как пуговица? — спросила Мария. Она была пухленькая, черноглазая, похожая на булку с изюмом, и всем своим видом показывала, что за словом в карман не полезет.

— Говоря «маленькая», я подразумеваю невысокий рост, — кротко пояснил я.

— А что она там делала? — вступила Асусена, бравая девица в коралловых бусах и с усиками над губой.

— Кто ж ее знает. Сидела у ручья да расчесывала свои кудри.

Эта скромная подробность произвела на девушек чрезвычайное действие, а именно — они захихикали еще пуще, заерзали, завсплескивали руками.

— Так это ксана была! — воскликнула Мария.

— Ксана?..

Сам я вырос в Толедо, где мой покойный отец мыкал горе, которое называл своей юридической практикой. Начальное образование получил у цистерцианцев, где мое воображение развивали только жития святых мучеников и холодные обливания. Поэтому я был мало знаком с поэтическими верованиями крестьян, но догадался, что сейчас мне откроется одно из них.

— О чем это вы толкуете?

— А это, сеньор, попросту вам сказать, водяная девка — ксана, — ответила Асусена. — Водится в ручье, в реке, в водопаде — там, где чистая вода течет. Бывает, покажется совсем как человек, а то с хвостом, как у рыбы.

— Да не как у рыбы, а как у змеи! — перебила Мария. — Длинный такой хвостище, ужас. Захочет ксана обнять человека, хвостом утащит под воду и задушит.

— Что ты говоришь! Встретить ксану — иногда и к счастью, — возразила Асусена. — Говорят, она может подарить тебе свой золотой гребень или открыть сокровище.

— Это верно. А еще ксаны поют, да так сладко, что если услышит их человек с чистой совестью — почувствует себя будто в раю. А у человека дурного от этого пения лопнет голова!

— А еще у них можно взять заколдованную любовную воду, чтобы покорить любое сердце!

— Не каждый может увидеть ксану, — с сожалением сказала Мария. — Только кто родился в воскресный день, или оскоромился в пост, или кто без царя в голове, и только если она сама того захочет. Безумный Чучо, говорят, встретил ксану и оттого сошел с ума окончательно. А вы, сеньор дон Франсиско, родились в воскресный день?

Тут старый Игнасио наконец восстал от гаснущего очага и веско сказал:

— Нечисть она и есть нечисть. С хвостом или без, а доброму христианину она не страшна, и нечего на нее смотреть!

Многоярусный шелковый тюрбан Зобеиды встрепенулся.

— Золотые ваши слова! А вам спать пора, ну-ка кыш! Кыш! — проговорила кухарка, до той поры хранившая молчание, и замахала руками — будто бы на девушек, но, кажется, и на всех присутствующих.

Глава III, в которой я распеваю серенады, считаю овец и едва не тону

Следующая неделя прошла у меня довольно бестолково. Домочадцам я сказал, что люблю охотиться, потому что дни напролет шатался по лесу, сам не зная зачем.

Лес был не так прост и приветлив, как показался мне поначалу. Если в нем и вправду обитали духи, то они будто кружили меня, забавляясь. Только на то, чтобы снова отыскать место, где я встретил девушку, ушло два дня. Но там не было ни души, не считая лягушек, которые весьма душевно пели.

Продвигаясь вверх по течению ручья все выше в гору, я добрался до тесного ущелья, откуда ручей, собственно, вытекал.

Здесь шумел небольшой водопад. Вода стекала по узкому желобу меж почти отвесных скал и задерживалась внизу, образуя округлый водоем, похожий на замшелую чашу фонтана. За скалистые откосы цеплялись кусты кизильника, усыпанные рубиново-красными ягодами.

Я уселся на мягкую сырую траву, устилавшую бережок, и некоторое время — час или восемь — размышлял о том, как похожа лента воды на девичью фату, а ягоды — на капли крови. «Эй, прекрати, — сказал я себе, — ты больше не поэт. Просто надо бы поймать эту чертовку, кем бы она ни была».

Еще через неделю я признал, что это стало для меня наваждением.

— Ты похудел, мальчик, — сердито сказала Зобеида, принимая меня на своей кухне, куда я заходил часто, хоть и не должен был.

— Правда? Это нахальство с моей стороны, ведь ты кормишь меня индюшкой в постный день... Послушай, Зобеида, — сказал я. — Не может быть, чтобы ты не была колдуньей. Скажи мне, как приманить ксану?

— Колдовство! — фыркнула старуха. — Его и так слишком много. Если тебе кто-нибудь сильно больно нужен, возьми да и позови.

— Позвать?

Сказано — сделано. В тот же день я прошел вверх по течению, громко выкликая: «Эй, ксана! Ксана!». Лягушки, птицы — все смолкли на моем пути. Может быть, им было за меня стыдно.

День клонился к закату, холодало. Драть горло просто так мне надоело, и пришла в голову мысль исполнить серенаду. Оказавшись в ущелье, я встал в позу и под шум воды запел на мотив «Покажись, царица ночи»:

Отзовись, дитя потока,

Друг твой днесь

Изнывает прежестоко

Прямо здесь.

Что бы ни думал я о странной, ни на кого не похожей девушке из леса — все же, как оказалось, я не был готов к тому, что она вынырнет прямо передо мной, подняв тучу брызг. Но именно это и произошло.

— Что тебе нужно? — спросила ксана.

Я понял, что она довольно-таки зла.

— Привет тебе, волшебное создание, — справившись с собою, сказал я. — Прежде всего — сделай милость, не пой.

Еще я увидел, что она обнажена и что ее плечи чуть блестят серебром, по-рыбьи.

— Сам не пой! — прошипела водяная дева. — Ты разбудишь моего мужа!

— Что, кого?

К этому я тоже не был готов.

— Уходи, иначе тебе не поздоровится, сеньор кавалер, — продолжала ксана. — Встретимся завтра в полдень на старом месте!

И исчезла.

Пресвятая Дева! Будто снова в городе, думал я, возвращаясь впотьмах домой. Удираю по черной лестнице, чтобы не встретиться с разгневанным мужем, и считаю часы до нового свидания.

А месяц блестел в тучах, как серебряная рыбка.

Наутро меня разбудил шум со двора. Продрав глаза, я сошел вниз. Во дворе топтался крестьянин по имени Бениньо — здоровенный детина лет двадцати, испускавший горестные вопли. Из них я понял, что у Бениньо пропали три овцы и он искал их всю ночь, а поутру пришел сюда искать то ли помощи, то ли управы.

Старый Игнасио с мотыгой в руках, по садовому делу, теснил сокрушенного молодца и ругал его на чем свет стоит.

— Ах, Бениньо, бесстыжие твои глаза! — говорил он. — И что это тебе вздумалось чуть свет вваливаться на господский двор, будить его милость! Разве есть ему дело до овец, которых ты проворонил? С этим ступай, по крайности, к алькальду!

Но Бениньо на это повторял, что алькальд тут ничего сделать не может, что тут может сделать алькальд, а вот если бы выписать из города арроб десять пороху…

Он упорно продолжал топтаться на месте, шапкой размазывая слезы по лицу, блестящему и круглому, как блюдо для пожертвований.

Про порох я ничего не понял, а потому пожертвовал пару монет, и с тем Бениньо выпроводили.

У меня появилось смутное подозрение, что горе крестьянина каким-то образом было моей заботой, то есть я должен что-то с этим делать.

— Что ж такое с овцами? — спросил я у Игнасио. — В округе водятся волки? Или разбойники?

— Всякое бывает, — хмуро ответил Великий Постник. — Места здесь глухие, глуховатые места. Одной верой держимся.

И ушел в дом.

Надо ли говорить, что я не мог долго думать об овцах, о хозяйственных делах и вообще ни о чем, кроме встречи с водяной девой.

При ясном свете дня я не был уверен, что все это не померещилось мне и не приснилось. Но задолго до полудня я был в назначенном месте.

Кровь колотилась в висках.

Ксана появилась.

Она появилась торжественно.

В этот раз она невысоко парила над берегом и к тому же — что было более неожиданно — предстала в наряде знатной дамы: в широчайшем зеленом платье, изукрашенном жемчугом, с длиннейшими откидными рукавами и глухим лифом, похожим на броню. Светлые волосы были забраны в высокую башню, а горло охватывал круглый кружевной воротник. Этот воротник как-то странно мерцал, переливался и двигался, и тут я увидел, что это и не кружево вовсе, а хоровод из стрекоз.

— Не так уж это удобно, — пожаловалась ксана.

Мотнула головой, и стрекозы разлетелись, а сама она мягко опустилась на камень — тот самый камень, на котором я впервые ее увидел.

— Ничего, — сказал я. — При дворе герцога Альбы, я видел, некоторые дамы теперь открывают шею. Это очень смело.

Глаза ксаны были светло-голубыми, прозрачными, как лед. Живое лицо чаровало быстрой сменой выражений: будто легкая рябь по воде, пробегали по нему лукавство, вызов, печаль и что-то такое, чего я не понимал.

Глава IV, в которой открывается тайна и проливается кровь

Новая любовь состоит из неистовых восторгов и деловых разговоров примерно поровну. Наш следующий разговор с Серафиной был самым странным, какой я когда-либо вел — учитывая, что мы лежали на моем плаще в некоей укромной ложбине неподалеку от ручья, под плотными сводами деревьев.

Над нами качались мелкие желтые цветы. Плащ (новый, толстого сукна) медленно промокал. Серафина устроилась на моей груди, мило опершись подбородком на скрещенные руки.

— Так значит, — сказал я, — есть муж.

— Вроде того, — согласилась Серафина.

— Невероятно. И кто же он? Сатир, фавн?

Она закатила глаза.

— Лучше тебе с ним не встречаться.

— Это тебе лучше с ним не встречаться, — заявил я.

— О, перестань. Видишь ли, у нас не как у людей. Слышал ты что-нибудь о Куэлебре-Змее?

— С крыльями, живет в пещере, таскает скот? Я думал, это сказки, но теперь ничему не удивлюсь. Уж не хочешь ли ты сказать, что здесь есть такой?

— Я хочу сказать, что он и есть мой муж.

Тут я, конечно, удивился.

— Серафина! Тебя держит в плену дракон?

Ксана нахмурилась.

— Да нет, не то. Как объяснить! Он принадлежит этим горам, я принадлежу ручью, который берет начало в этих горах, поэтому мы муж и жена. Говорю же, у нас не как у людей.

— Политические браки есть и у нас, и что за драконы их заключают! Но, милая Серафина, если тебя нужно избавить от дракона...

Я посмотрел на свою рапиру, которая висела на дереве и, с учетом обстоятельств, выглядела не более грозно, чем хворостина.

— ...То я могу попробовать. Кажется, я знаю одного овцевода, у которого есть соображения на этот счет.

— Всё не так просто, — сказала она.

— Ну конечно.

— Куэлебре очень древний, почти что вечный. Настолько древний, что начал стареть. Он не летает уже двести лет. И когда-нибудь он покинет этот мир и отправится стеречь алмазы на дне заповедного молочного моря Мар Куахада. Но пока не родился тот человек, который может убить его. И к лучшему, ведь это значило бы стереть с лица земли сами горы.

— Что же, — сказал я, — ты всем довольна и живешь сама по себе, как молодая супруга какого-нибудь престарелого гранда, у которого во дворце столько комнат, что два человека могут встретиться два раза в год, на Рождество и на Пасху?

— Не так, — ответила ксана, — ведь мне отмерена куда более короткая жизнь, чем старому змею, и большую ее часть я должна проводить в его пещерах, отлучаясь лишь тогда, когда Куэлебре спит.

— А ты могла бы уйти? — спросил я.

— Уйти? Это смотря куда, сеньор кавалер.

— К людям, — сказал я, не веря сам себе.

Серафина мелодично рассмеялась.

— О! Жить в фонтане! Но только очень старом, мраморном, с илом и с лягушками!.. Нет, сеньор кавалер, этого я не смогу. Но я хотела бы уйти к моим сестрам ксанам. Есть, знаешь ли, такие слои волшебного мира, куда и змею хода нет. Хочешь, пойдем со мною?

Разговор и вправду был очень странным.

— Для меня это будет всё равно что жить в фонтане?

— Нет. Для тебя это будет как разрезать дождь ножом и войти в прореху.

— Должно быть, сложный фокус. Почему же ты не уходишь за стену дождя, донья ксана?

Серафина вскочила и оделась, я впервые увидел, как она это делает — ее тело облилось невесть откуда взявшимся белым шелком, по подолу сам собой пополз вверх серебряный узор.

— Меня кое-что держит по эту сторону, сеньор кавалер. И я хочу, чтобы ты помог мне.

Я тоже встал, надел штаны (это были новые штаны) и осведомился, чем же я могу ей помочь.

— Мне нужно, — сказала ксана, — чтобы ты нашел моего сына.

Час от часу не легче! Конечно, даже у черта есть бабушка, но кто бы мог подумать, что у полупрозрачной нимфы столько родственников.

Ничего этого я не сказал и дал печальной Серафине рассказать ее историю.

Итак, однажды весной Серафина родила сына. Кто был отец, она умолчала. Но почтенный Куэлебре, похоже, был тут ни при чем. Как бы то ни было, ксана может произвести на свет дитя, но выкормить его ей не дано природой. Поэтому Серафина поступила по обычаю своего племени — подкинула младенца крестьянке, у которой умер новорожденный, и колдовством внушила той, что это ее родной ребенок.

Такое колдовство необходимо, сказала Серафина, но все-таки оно ненадежно и не дает названой матери по-настоящему полюбить подкидыша. И, может быть, тем лучше для нее, потому что ксаны не теряют из виду своих детей и рано или поздно уводят их к себе в волшебный мир.

Так было бы и в этот раз, но тут у семьи, куда Серафина определила своего малютку, сгорел дом, и они уехали из деревни. Затем некие невзгоды гнали их все дальше и дальше, и наконец, ксана потеряла связь с сыном. «Чувствую только далекий шум его крови — значит, жив», — так она сказала.

Но с некоторых пор Серафина была уверена, что ее ребенку грозит какая-то страшная опасность, и это не давало ей покоя.

Особенно интересно было узнать, что вся эта история случилась довольно давно, и потерянному малютке сейчас было около пятнадцати лет.

— Серафина, сколько же лет тебе самой? — спросил я.

— О! Мы не считаем, — ответила ксана.

Прощаясь, она провела рукой по моей щеке и сказала:

— Ты красив.

— Красив? — изумился я.

— Да. Смертные существа так красивы. Как цветок, который цветет, еще не зная, что стебель его сломан.

— Цветок, может, и не знает, а люди всегда отлично знают, что у них сломано и где. К примеру, мой нос глядит немного на сторону, оттого что был сломан не менее трех раз. Я предпочел бы прямой, но увы, нельзя хорошо провести студенческие годы и остаться целым.

Кажется, я рисовался, хотя момент был неподходящий.

— В том-то и штука, — ответила ксана. — Жизнь оставляет на вас всякие царапины, но вам хоть бы что. Это красиво. Мы так не можем, мы либо есть, либо нас нет.

— Это неизъяснимо прекрасно, спроси любого поэта. Хотя мне не нравится мысль о том, что тебя нет, — сказал я серьезно.

Глава V, в которой меня кормят не тем, что я просил

Ну и вот, а три месяца спустя я морозил задницу во Фландрии: сидел на постоялом дворе под названием, если я правильно понял, «Прыжок ягненочка» при дороге в Гент, и слушал, как возчики играют в кегли.

Думал ли я прежде, что потусторонние существа чадолюбивы? И что у них вообще бывает своя жизнь, а в ней — семейные неприятности?

Конечно, прежде я вообще о них не думал. Но в целом, люди часто бывают уверены, что какой-нибудь дух существует только для того, чтобы служить им дурным предзнаменованием или укором, будто судейский чиновник.

Мне же волшебные существа представлялись чем-то вроде овеществленного парадокса с крылышками: главное их занятие — явиться человеку и чем-нибудь его озадачить. Духи взвесят тебя, измерят, одарят сообразно заслугам. Положим, скажешь ты что-нибудь не то — и не успеешь оглянуться, как твой язык превратится в жабу и ускачет в болото. Или, наоборот, окажешь им услугу и получишь в награду мешок золота, которое рано или поздно превратится в сухие листья. А то сядешь гостем на их пиру — и вернешься домой через сто лет, когда нет уже у тебя никакого дома.

Мое приключение пока что не зашло так далеко. Но когда я брался разузнать для ксаны, куда подевался ее ксаниньо, то предполагал, что это займет меня примерно на недельку, много на две. Скорей всего, таинственный подкидыш пасет овец где-нибудь в горах неподалеку, а чем еще заниматься бедному парню?

Однако все оказалось не так просто.

На помощь дядиных, а теперь уже отчасти моих, домочадцев рассчитывал я зря: Зобеида жила в доме не более десяти лет, а старый Игнасио с негодованием отказался вести разговоры о каких бы то ни было младенцах.

Пришлось ездить по округе и разговаривать о младенцах с крестьянками.

Должно быть, это вызвало немало кривотолков, зато я все-таки нашел нужную деревню и в ней — компетентных кумушек, у которых эта давняя история так и стояла как сейчас перед глазами.

При этом все они изрядно путались, сбиваясь на какую-то околесицу — может быть, так действовало колдовство. Но стояли на том, что лет пятнадцать назад жена местного бочара, у которой уже было четверо вполне годных детей, родила нечто несообразное, такое чудовищное чудовище, что после этого всей семье оставалось только убраться с глаз долой куда подальше. Показали мне и следы пожарища, но с неохотой, — впору было подумать, что тот пожар не обошелся без доброй воли селян.

Как бы то ни было, я напал на след ксаниньо. Судя по тому, что мне удалось узнать, он не пас скот в горах, с ним случилось нечто даже более вероятное. Помыкавшись там и сям, семейство бочара осело на побережье — в Хихоне, который многое может предложить бедолагам, лишенным корней, но не предприимчивости. Там ребенок, которого окрестили Фернандо, был сбыт с рук: его сплавили, как бы это сказать, скупщикам человеческих диковин.

Известен спрос на разного рода необыкновенные создания: карликов, великанов, татуированных с ног до головы дикарей. Глазеть на них любят и на ярмарке, и при дворе; возможно, таким образом человек взыскует чуда Божьего на земле, но я до такого не охотник. Ходят отвратительные слухи о том, какими способами подделывают такие Божьи чудеса, и это недостойно нашего просвещенного века.

Итак, мне предстояло вырвать ксаниньо из лап жестоких торговцев низкопробными развлечениями. Разумеется, ради такого дела я вооружился; и, разумеется, вооружился в основном деньгами.

Да, я вытряс некоторое количество золота и серебра из доставшегося мне наследства, благо в имении как раз подошел срок сбора земельной ренты. Великому Постнику я туманно объяснил, что еду назад в Саламанку уладить кое-какие дела. Судя по физиономии Игнасио, ничего другого он не ожидал и не чаял увидеть меня снова по крайней мере год или пока я не промотаю в столицах все денежки. Он одобрил мои новые штаны и плащ, но я сильно упал в его глазах, когда вставил себе жемчужную сережку в ухо. Подумаешь!

По лицу Зобеиды я не прочел ничего, но неожиданно она дала мне в дорогу амулет: зеленый камушек с привязанной к нему красной тряпочкой.

— Что это за дьявольщина, о дивная Зобеида? — спросил я. — Он уберегает от яда или меняет цвет при приближении кредиторов?

— Надо будет — увидишь, мальчик, — ответила кухарка и стукнула меня разливательной ложкой по лбу.

А от Марии и от Асусены я получил по громкому поцелую и с тем, слегка оглушенный, покинул этот милый край на неопределенное время.

Да! Но как покинул! На ранчо поблизости купил я себе коня. Это был славный конек, небольшой, но сильный, с широкой грудью; серой масти и со звездочкой во лбу. Я назвал его Весперито, в честь Веспера — божества вечерней звезды, и трясся над ним, как нянька над ребенком.

Будучи деревенским жителем, в дальних переходах Весперито показал себя хорошо, только все время выглядел ужасно удивленным. Возможно, я и сам так выглядел.

Потому что следующие месяцы мы провели в погоне то за одним бродячим балаганом, то за другим: из города в город, от ярмарки к ярмарке, общаясь с самым причудливым сбродом, какой только существует на свете с попущения Божия.

Я познакомился с королем нищих в Хихоне, с двумя бородатыми женщинами в Овьедо и Сарагосе, со знаменитым Ансельмо Горчичное Зерно — лучшим исполнителем ролей Купидона и младенца Иисуса в Мадриде (в жизни это был неутомимый кутила двадцати трех лет от роду, но ростом с пятилетнего ребенка).

Путаная цепочка следов повела меня во Францию, а оттуда — во Фландрию.

Зима здесь была холодной и сырой, дороги представляли собой реки снежной каши. Мой дух подвергся испытанию жесточайшим насморком. Про такое не пишут в рыцарских романах, ни с Амадисом Гальским, ни с Пальмерином Оливским не случалось насморка, а почему? Потому что это уж слишком. Недалеко от границы, в городишке под названием Поперинге я купил на рынке шерстяной жилет, колючий, как власяница, и теперь подумывал дать какое-нибудь красивое имя и ему, потому что у меня было полное ощущение, будто я завел собаку.

Глава VI, в которой я выдаю себя за важную птицу и въезжаю в Гент с курами

Придя в себя от этого происшествия, я хватился кошелька и обнаружил, что все мои наличные деньги тоже пропали. Это не поразило меня так, как утрата коня, но, конечно, довершало катастрофу.

Я рассчитывал уже завтра быть в Генте и, может быть, достичь цели моего путешествия. Теперь же я живо представил, как скитаюсь по дорогам чужой страны, прося подаяние, и замерзаю где-нибудь в канаве. Увы! Если посмотреть на карту Фландрии, то городов в ней, как в бочке селедок; и, пожалуй, все Нижние Земли можно бы из конца в конец пройти пешком, но не зимой и не без гроша в кармане!

Всякое благодушие с меня соскочило. Со злости я готов был надавать по щекам самому себе. «Осел! Колпак! Образина! Меланхолик! — думал я. — Видно, деньги размягчили тебе мозги, раз первый встречный проходимец оставляет тебя ни с чем!».

Однако было разумнее перенести гнев на хозяина заезжего двора. Этот мирный обыватель, поднятый за полночь, вот уже полчаса охал, разводил руками, пожимал плечами и качал головой. В другое время я полюбовался бы на этот балет, но сейчас нужно было, чтобы трактирщик забыл думать о том, что я ему должен за ужин и ночлег, и сосредоточился на том, что он должен мне.

Положение мое было не самое выгодное. Я был один и мало походил на важную птицу, с которой стоит считаться.

Поэтому я задрал подбородок, выпятил челюсть, встопорщился и рапирой, и навахой, взял хозяина за шиворот и зашипел прямо в его блестящее лицо:

— Вот что, мошенник, меня ограбили под твоей крышей, и я уверен, все вы тут одна шайка. Знай же, что я доверенное лицо герцога Лермы и мне некогда с тобою возиться, потому что я должен завтра быть в Генте по срочному делу. А если выйдет хоть какая-нибудь заминка, то послезавтра твой трактир будет называться «У повешенного» и гостей будешь принимать не ты, понятно?

Не знаю, почему мне пришло в голову назвать имя самого могущественного человека в Испании (не считая, разумеется, короля, но многие короля и не считают). Наверное, я просто хотел, чтобы трактирщик понял из моей тирады хоть что-нибудь — и он понял.

На его лице появилось тоскливое выражение, как бы говорившее: «Да кто вас знает, черти проклятые».

Но в следующий миг физиономия этого опытного человека озарилась любезной улыбкой, и он произнес:

— Не извольте беспокоиться, ваша милость! Все будет хорошо! Все будет хорошо немедленно! — или что-то в этом роде.

Так что еще до рассвета я уехал с одной из крестьянских подвод, направлявшихся в Гент и груженных окороками, сырами и другой провизией. Было условлено, что возчики доставят меня в город, не задавая вопросов. Под боком у меня квохтали куры в клетках, накрытых рогожей. Карман оттягивал узелок с кольцом колбасы, полученным в компенсацию от заведения. Для доверенного лица герцога Лермы положение унизительное, ну а для странствующего рыцаря сойдет.

Дорога была плохая, и трижды мне пришлось толкать и тянуть подводу вместе с возчиками. По ходу дела я запомнил пару фламандских слов, возможно, бранных, но в целом мы не сблизились.

Трясясь в повозке, я думал о Серафине, о ее серебристых плечах под луной, о прозрачных глазах, полных требовательной надежды. Попробовал кожей вспомнить ее текучие объятия, так странно окутывавшие водяной пылью, и наконец мне это удалось. Но все-таки она мне не снилась.

«Как щемит сердце!» — подумал я, очнувшись. Но оказалось, что в мой бок впилось некое угловатое сельское орудие, которое занимало в подводе довольно много места.

Минуя унылые заснеженные поля с купами деревьев и мельницами на горизонте, мы подъехали к городским воротам и заняли место в веренице карет и повозок, ожидавших проезда.

Здесь мне предстояло маленькое затруднение. Дорожный паспорт, к счастью, остался при мне, но уплатить въездную пошлину было нечем, а возчики тут же перестали принимать во мне какое бы то ни было участие.

— Меня ограбили на дороге, иду заявить о разбойниках в магистрат, — сказал я стражнику.

Тот оглядел меня и поскреб в затылке.

— Разбойники? Это такое дело, что надо звать господина Меера, а он отошедши, — и продолжал торчать на месте, показывая, что пропускать меня он не намерен.

Тогда я решил разыграть ту же карту, что и на постоялом дворе: напустил на себя таинственный вид, прикрыл лицо плащом, пальцем поманил к себе стражника и тихо сказал ему:

— Тсс! Дело государственной важности! Не задавай вопросов! Перед тобой посланец из Мадрида!

Но этот намек на королевский двор оказал совсем не то действие, на которое я рассчитывал. Дубина фламандец вытаращил глаза и забормотал:

— Э! Тут нужно звать господина Меера, а он отошедши. Позову-ка я капрала, вот что!

Говорят, впечатление дороже денег. Я не нашел ничего лучше, как вынуть из уха серьгу и бросить ее стражнику, прибавив с утомленным видом:

— Некогда, гентская ты колбаса! Вот тебе пошлина!

Жемчужина имела успех, — еще бы нет! — и хотя теперь мне решительно больше нечем было раскидываться, я попал в город.

Всем известно, что Гент некогда соперничал с Парижем по блеску, силе, богатству и многолюдству. Недаром больше ста лет назад здесь удостоил родиться император Карл V. Верней, его отец Филипп Красивый, тогда герцог Бургундский, и матушка Хуана Кастильская, еще не вполне Безумная, выбрали Гент местом рождения наследника.

Впоследствии Карл, если можно так выразиться, ободрал эту свою золоченую колыбель до последней досточки. Когда гентцы вздумали бунтовать и отказали императору в деньгах на войну с Францией, он привел в Гент армию, надел отцам города веревки на шеи, повелел срыть укрепления, разогнал монастырь и построил на его месте крепость. Обложил город налогами, отнял привилегии — словом, до того хозяйственно распорядился, что гентцы не знали, на каком они свете.

Слышал, с тех пор у них прозвище «висельники».

Предприняв ознакомительную вылазку в город, на первый взгляд ничего висельного я не наблюдал. На улицах теснились лавки, мастерские, склады, конторы. Гильдейские дома с треугольными зубчатыми крышами выстроились вдоль набережной рядком, как сахарные головы на прилавке.

Глава VII, в которой луна смеется и плачет, а я нахожу нечто более странное, чем ожидал

«Золотую лодку» я услышал раньше, чем увидел — где-то за углом пиликала скрипка, звенела посуда и раздавался согласный рёв по меньшей мере двадцати глоток.

Первый этаж «Золотой лодки» был занят распивочной, а она, в свою очередь, была весьма плотно занята одной компанией гуляк. Вполне вероятно, то были какие-то добрые и честные люди, купцы или ремесленники, собравшиеся мирно отпраздновать что-то субботним вечером. Но выражалось это в том, что они адски грохотали кружками по столу и горланили песню, состоявшую, как мне показалось, из одного короткого куплета, повторяемого не менее четырнадцати раз со всевозрастающей свирепостью.

Не замеченный бражниками, я поднялся на деревянную галерею второго этажа и постучал в комнату, которую мне указали.

— Fuera! — раздался резкий женский голос из-за двери.

— Weg! — другой, потоньше.

— Va-t’en! — третий.

Похоже, за дверью держали оборону три дамы и они только что попросили меня убираться подобру-поздорову на трех языках, включая испанский.

— Свои! Я от Гаргиля, — крикнул я.

Послышался шорох, дверь приоткрылась, и выглянула темноволосая девушка с лицом, усыпанным коричневыми крапинками, будто яйцо жаворонка.

— Что угодно, сударь? — спросила она.

— Мне нужен мэтр Септимус Вандермонд, — сказал я.

— Он ушел. Все ушли ставить подмостки, — ответила девушка, не сводя с меня испытующего взгляда.

— А Грета?

— Грета? Перед вами.

Она отвечала мне по-французски, но гортанно и будто подвешивая фразы в воздухе за хвостики.

Я наскоро обрисовал злоключения, постигшие заклинателя огня и похитителя пирогов.

Грета смотрела с сомнением.

— Времени мало, — проронила она наконец. — Раз вы друг Гаргиля, то входите, пойдем все вместе.

Я принял этот титул и вошел.

Внутри был тот артистический хаос, в котором я прежде бывал не раз и в каком всякому приятно оказаться, если это ненадолго. Все эти груды юбок поперек кровати, желто-розовое домино на гвозде, турецкий барабан, чулки и склянки.

Предвечерний свет едва проникал сквозь мутное окошко, и потому этот беспорядок дополнительно освещался фонарем со свечой.

В глубине комнаты сидели две совсем юные девушки в черных платьях почти придворного фасона, по-карнавальному разукрашенных серебряными звездами и разной стеклянной чепухой. Сейчас они обе настороженно взирали в мою сторону, но до этого, судя по всему, занимались тем, что подрисовывали друг дружке брови.

Выглядело это так, будто одна красавица глядит на свое отражение в невидимое зеркало, потому что девицы были, конечно, сестры, весьма похожие одна на другую.

— Вот что, — сказала Грета. — Я беру костюмы, а вы хватайте сестренок. Пойдем через черный ход, потому что никто не должен видеть Лунной Инфанты.

— То есть как? — спросил я, потому что ничего не понял.

— Раньше времени, — пояснила она. — До представления. Луна, Лупита, накиньте шаль.

Одна из сестер, перегнувшись, потянулась за шалью, и тут я увидел: девушки вовсе не сидели обняв друг дружку за талию, как мне почудилось в полутемной комнате.

Они были одним целым, будто раздвоенное дерево. И расшитое звездами платье у них было одно на двоих, и талия тоже одна.

Так вот она, Двуликая Инфанта из афиши.

Конечно, я слышал о подобных капризах природы — например, о неких «шотландских братьях», у которых будто бы имелось две головы на одно тело. Но одно дело слышать, другое — познакомиться лично.

— Тебе придется отнести нас вниз, — сказала одна из сестер, видя мое замешательство. — Лунная Инфанта слишком важная особа, чтобы ходить своими ногами.

— К тому же у нее их три, — добавила другая сестра. — Что, страшно?

— Нисколько, — пробормотал я и подхватил сестер на руки.

Каждая из девиц, не стесняясь таким обращением, обвила мою шею рукой, и вместе они заболтали в воздухе ножками в шелковых туфлях. Я мог убедиться, что ножек действительно три.

Сестры были столь хрупкого сложения, что казалось, будто я держу большую куклу.

— Браво! Поехали! — воскликнула Луна (или Лупита).

— А барабан-то! Барабан не забудьте! — закричала другая.

Барабан Грета навьючила мне на спину и простучала боевой марш.

С тем наша кавалькада прокралась черным ходом вниз, на задний двор. Там, как выяснилось, для Лунной Инфанты была приготовлена крытая тележка с глухими занавесями, запряженная осликом.

— Куда теперь? — спросил я Грету.

— В театр, конечно.

В Испании театры обычно устраивают под открытым небом — на площадях или во дворах домов, оттого и называют их корралями, то есть дворами. Ну да, конечно, есть королевский театр в Мадриде, и, я слышал, севильский корраль «Колизей» после пожара отстроен в нечто невообразимое — с крышей, окнами, галереями и мраморными колоннами. Но вообще-то крыша театру не нужна, а для самой нежной публики можно обойтись и навесом.

В климате Нижних земель это не так удобно, и уж зимой-то всякая бродячая труппа старается поместиться хоть в коровнике, но под крышей.

Прославленная труппа Вандермонда сняла в Генте пустой амбар — немного на отшибе, но с хорошим звуком, что бы это ни значило. Так мне сказала Грета по дороге.

К амбару были проложены дощатые мостки, и очень кстати, потому что снег совсем раскис от следов множества ног. Из приоткрытых дверей пробивался свет, доносились удары молотка. Судя по всему, ничего еще не начиналось, но у дверей крутились, подглядывая, мальчишки, которых мне пришлось отогнать.

Я помог удивительным сестрам выбраться из тележки и хотел было снова взять их на руки.

— Я сама! — воспротивилась Лунинья.

К тому времени я уже запомнил, что она слева и немного (но только немного) более молчалива.

Лупита фыркнула.

— Меня подожди, сестрица.

С этими словами близняшки довольно ловко, слегка хромая, устремились внутрь.

В амбаре стоял приятный можжевеловый дух от разбросанного по полу лапника. В глубине был собран помост, в полной оснастке из всякого рода ширм и занавесок, как корабль под парусами. Против него в семь рядов стояли скамьи для публики. Двое рабочих возились под потолком, подвешивая к балкам тележные колеса для свечей; иллюминация предполагалась изрядная.

Глава VIII, в которой жженая пробка творит чудеса

Несколькими днями позже я сидел в том же амбаре, в отгороженном закутке позади сцены, и смотрел, как Гаргиль с любовью мажет себя жженой пробкой.

— Некоторые берут печную сажу. Мешают с маслом, с уксусом, с пивом, с яичными желтками. Боже всемогущий, какая же это вонь! Вонь и расходы, — разглагольствовал он. — Я считаю, нет ничего лучше жженой пробки. Это долго, да. Но зато просто и укрывисто.

— Пробка тоже воняет будь здоров, — вяло возразил я.

— Это запах искусства, сеньор мой де ла Хойя. И отмыть пробку нетрудно, если есть мыло. Будьте другом, покрасьте мне спину.

— Нет уж, увольте.

— Да что вам стоит!

Заглянула Грета — она была с белыми перьями в волосах и куталась в шаль, под которой была короткая туника, раскрашенная под леопарда. Я отвел глаза.

— Мое копье здесь? — озабоченно спросила девица.

— Здесь. Душа моя, докрась меня сзади, мне не достать.

Грета без смущения подошла, взяла пробку и заново подпалила ее на свечке, обозревая при этом спину Гаргиля.

— Грета, неистовая Грета, конопатое высочество, принцесса Перуанская, — говорил тот, пока она методично чернила его лопатки. — Старик запрещает свинцовые белила: говорит, что мазаться ими вредно для желудка. Подумать только, для желудка! А ничего, что я огонь глотаю? Так или иначе, Грета пудрится мелом, но мел не может скрыть ее веснушки.

— Не болтай, — сказала Грета и стукнула господина Жмутски по спине.

— Злая Грета. Вы знаете сказку про тетку Грету, которая пошла войной на ад и отобрала у чертей сковородку в виде контрибуции? Конечно нет, это ведь фламандская побасенка. Так вот, она про нашу Гретель.

— Перуанская принцесса скорее должна быть краснокожей, — только и сказал я.

— Слышишь, Грета? Вот и я говорю — не пудрись.

— Я тебя взгрею по-настоящему, — пообещала девица, подхватила копье и вышла.

Гаргиль уже был на совесть выкрашен в черное — почти весь, не считая ног, одетых в цветное трико. Но метаморфозы неумолимо продолжались: он подкрасил себе брови и рот чем-то золотым из маленькой баночки, нацепил на руки и на ноги браслеты с бубенчиками, подвязал мочальную юбку и надел нечто вроде кирасы с двумя выпуклостями на груди, напоминавшими аптечные воронки. Наконец, водрузил себе на белобрысую голову черный парик, из которого торчали раскрашенные перья. Ибо он был не только доном Пафосом, но и королевой Африканской.

Вынужден признать, это было сильное зрелище.

Что я делал в этой компании? Я сам не знал. Чего мне удалось добиться? Ослепительно сверкающего, круглого ничего.

В двух словах, мальчишка со мной не поехал. Не было и речи о том, чтобы спасти ксаниньо из балагана Вандермонда, поскольку его не держали насильно. Как выяснилось, он обладал собственной волей и оставался здесь по своему выбору.

Бог весть почему, к этому я не готовился и потому не очень-то знал, как мне говорить с малышом Нандо. Рассказать ли ему про мать-ксану, живущую в ручье, и змея-отчима в пещере? Или представить дело как-нибудь поприличнее, мол, пятнадцать лет назад некая знатная северянка была вынуждена отдать его на воспитание крестьянам и с тех пор безутешна?

Не знаю, какой бы это вышел разговор, если бы мы с Нандо встретились с глазу на глаз. Но пришлось говорить в присутствии Вандермонда и прочих комедиантов, которые уже смотрели на меня с предубеждением. История про знатную северянку больше походила на речи шпиона, а про ксану — на бред сумасшедшего. Я выбрал бред сумасшедшего, то есть правду.

До сих пор сын Серафины считал себя круглым сиротой, и мне на минуту показалось, что он хочет мне поверить. Я бы на его месте хотел. Но поступил он так, как поступил бы на его месте и я, и всякий другой — а именно, вытаращил глаза, присвистнул и сказал:

— Благодарю, сударь. Как вернетесь к себе на Луну, передайте привет моему папаше, он там губернатор.

Схватил какой-то ящик с тряпьем и ускакал с глаз долой.

Что ж, на нет и суда нет, не сажать же его в мешок.

Но Серафина была уверена, что мальчишка в опасности, а балаганщики были на вид люди безвредные, хоть и с придурью.

Могло ли быть, что ему угрожает нечто другое, о чем я пока не знаю? Могло. Мог ли я это дело так оставить? Конечно, мог. Просто не хотел.

Мне пришла мысль присоединиться к труппе Вандермонда на каких-нибудь началах, чтобы присмотреть за мальчишкой. Жертва это была или шалость — как посмотреть, я был на нее согласен, оставалось уговорить Вандермонда.

Это оказалось трудно.

Та жутковатая минута, в которую мэтр Вандермонд, казалось, был готов избавиться от меня неким неприятным способом, промелькнула и больше не возвращалась, как наваждение. Теперь это снова был любезнейший человечек с непроницаемым лицом и тонкой улыбкой борзой собаки.

Я ходил к нему не раз и не два, рассказывая всё как есть про обстоятельства рождения Нандо и упирая на загадочную угрозу, которая над ним нависла.

А Вандермонд в ответ повторял, что его благодарность мне безгранична, что о парнишке непременно позаботятся и что нет никакой необходимости, а также никакого смысла и, более того, — никакой возможности, чтобы такой блестящий господин, как я, таскался по дорогам за странствующим театром. Таскался, не угодно ли! Он так и сказал — таскался.

В целом, было понятно, почему эти комедианты боятся властей, светских и духовных, и новых знакомств вообще. Вероятней всего, они промышляют без патента или по какой-нибудь фантастической бумаге, как множество провинциальных трупп. Да и компания у них — одна Лунная Инфанта чего стоит.

Неудивительно было и то, что они едут из владений испанской короны в Голландию — туда стремится всякий подобный сброд, там нравы посвободнее и деньги водятся.

Одного я не понимал — что такого в сыне Серафины. Он даже не делал ничего особенного, только чинил, носил, подавал, играл с близняшками в карты и считал меня помешанным, как и все остальные.

Подружился я только с Гаргилем. После того, как мошенник вернул мне коня и часть денег, он уже казался мне неплохим парнем. Бывают такие люди — душа нараспашку, не считая того, что доверять им нельзя. Между прочим, он рассказал мне, что сценическое имя ему дали в Париже, в честь некогда обитавшего в низовьях Сены чудовища, чтобы оттенить его красоту.

Глава IX, с фейерверками, обезьянкой и таинственным незнакомцем

Забавно, что в виде испытания моей благонадежности мэтр Вандермонд, вздыхая, усадил меня перед собой, заглянул мне сначала в левый глаз, потом в правый, пощупал пульс, а затем стал раскладывать передо мной богомерзкие на вид гадальные карты то крестом, то кругом.

По ходу дела его кустистые брови поднимались всё выше и выше и, наконец, забрались куда-то под шапочку.

— Ну что ж, — сказал он после четверти часа таких упражнений. — По крайней мере, я вижу здесь добрые намерения.

— Как, и всё? А мое будущее?

— Ах, это, — он похлопал меня по руке. — Вы будете богаты, сеньор. Богаты и здоровы. Остерегайтесь только воды, огня, холода, железа, яда, переедания, вора и плута. И монаха.

— Монаха? — удивился я.

— Да, монаха. В случае с монахом — чуть что, лучше прямо ко мне.

Это был последний вечер в «Золотой лодке», а наутро труппа отбыла из Гента в город Альст — с тем чтобы далее покорить Дендермонде, а потом, если не ошибаюсь, — потрясти Рупельмонде, по пути озаряя существование жителей Массемена, Шельдероде, Шеллебелле, Меспеларе и других прелестных местечек, чьи названия я не запомнил, зато уверился, что в большинстве из них власть принадлежит рыбным рынкам и вообще всему рыбному.

— В любом случае, мы работаем до Пепельной среды, а стало быть — еще две недели с лишним, — говорил Гаргиль в одном из таких мест, сидя в харчевне и уплетая вареную зубатку с ужасающим хладнокровием. — Я считаю, под конец надо заехать в Брабант. Лучше всего — в Брюссель.

— Стремитесь ко двору? — осведомился я. — Испанские наместники Альбрехт и Изабелла известные покровители искусств, только больше по части живописи и музыки, я слышал.

— Ко двору! — он фыркнул. — Чего ради? Там же всё поделено. А за свое искусство мне не стыдно, только до него, знаете ли, тоже надо еще дорасти. Но в Брюсселе будет хороший карнавал, веселье на три дня, как полагается. Можно туда вклиниться, если отстегнуть кому надо. Это последняя возможность как следует подзаработать перед постом, а у голландцев, у этих лютеран и кальвинистов, ничего подобного не жди. Старик торопится в Голландию, но я его дожму.

Зачем Вандермонд торопится в Голландию, пренебрегая возможностью как следует подзаработать, осталось для меня неясным.

Надо сказать, труппа располагала в своем роде роскошным выездом. Роскошным и разнообразным.

Его возглавляла нарядная повозка, именуемая speelwagen, с розочками на высоких резных бортах и некоей надписью в стихах на задке. Это чудо тащила белая лошадка с лентами в гриве, а на козлах сидела Грета.

Имелся и менее казистый, но более практичный фургон, запряженный волами и управляемый Броселиандским Медведем — там помещались и люди, и всякий скарб.

Еще был осел, который вез собственную тележку лунных близняшек, и уже известный пони-математик, который не вез никакой поклажи — должно быть, ввиду своей учености.

Ну, и мы с Веспером, последние по счету, но не по значению.

Всё это великолепие, напоминавшее сразу свадебный поезд и военный обоз, тащилось ни шатко ни валко, и не было похоже, будто кто-то здесь куда-то торопится.

Впрочем, все представления были сокращенные и устраивались по большей части либо в трактирах, либо на рынках, прямо из повозки. Но для неискушенной публики и этих впечатлений было достаточно.

Так, в Шеллебелле местные дамы до того расчувствовались, глядя на Медведя, который рвал цепи и гнул гвозди, что подарили ему букет копченых селедок, перевязанный красной ленточкой.

В Грембергене же фокусы с огнем неожиданно так взволновали зрителей, что я снова выступил как вышибала.

Но в целом, я не мог придумать, чем себя занять.

С мальчишкой, то есть с Нандо, я больше не заговаривал, просто старался не терять его из виду. Но однажды, по дороге из одного рыбного места в другое, он заговорил со мной сам.

— У вас, сеньор, какой-то бледный вид, — сказал Нандо, высунувшись из повозки, когда я с нею поравнялся. — Может, вам того, подушку подложить. А то давайте поменяемся.

— Я прекрасно держусь в седле, — ответил я мрачно.

— Как знаете, сеньор. Что слышно от ксаны из ручья?

— Увы, ничего. Ничего не слышно.

Разговор не очень-то складывался.

— Я тоже не помню своей матери, — сказал я. — Она умерла родами. И знаешь, если бы…

— А я, может, и помню. Только вот я не помню, чего я помню, — перебил мальчишка, повалился обратно в фургон, будто его дернули за веревочку, и засвистал там какую-то песенку.

Ну, а на пятый день всей этой тягомотины пришла весть, что чудище из низовий Сены победило и что все мы направляемся в Брюссель, почти что ко двору.

Город Брюссель стоит на реке, которая называется почти так же, как Сена, только пишется иначе: Сенна, по-здешнему Зенне.

Та французская горгулья на Сене, в честь которой назывался мой приятель Гаргиль, пала от руки святого Романа, епископа Руанского. А на Сенне, что любопытно, тоже обитало когда-то свое чудовище, только это был дракон. И с этим драконом — чего в дороге не узнаешь! — расправился местный святой Жери, иначе Гагерик Брюссельский, тоже впоследствии епископ. Причем в Сенне же и утопил.

Мне начинало казаться, что я живу будто в рифму, причем кто-то — предположим, божественное провидение, хотя ему-то это зачем — особо следит за тем, чтобы я не испытывал никакого недостатка в драконах.

Что же касается Брюсселя, то он весьма удобно делится на две части.

Есть Верхний город, вельможный и пышный, с усадьбами, садами и дворцами, и конечно, с замком Куденберг, где обосновался двор эрцгерцога Альбрехта и инфанты Изабеллы, государей испанских Нидерландов.

И есть Нижний — попроще, с ратушей, рыночной площадью, лавками, богоугодными заведениями, собаками, крысами, блохами и всем тем, что заводится в городе как бы само по себе.

Мы остановились в Нижнем городе, близ Сенны, в лишенном поэзии квартале, где сосредоточились всякого рода красильни, белильни, дубильни и сукновальни.