Кто хоронит домового

Глава 1. Папка

Папку принесли в четверг вечером, а на стол к Лыкову она легла в пятницу утром, в половине девятого. Он уже сидел в кабинете — пришёл, как обычно, раньше всех, к восьми, и успел выпить две кружки чая, пока в коридоре ещё было темно.

Секретарша Валя постучала, не дожидаясь ответа, и положила папку на угол стола.

— От Сергея Петровича, — сказала она. — Сказал, на тебя.

Лыков кивнул. Валя посмотрела на него на секунду дольше, чем нужно, — она всегда так смотрела, с тех пор как Марина умерла, — и вышла. Он пододвинул папку к себе.

Папка была тонкой. Серая картонная обложка, внутри — несколько листов машинописи, копии протоколов осмотра, заключения участкового и районного терапевта, письмо от руки на тетрадном листе. Лыков перелистал всё по порядку, не читая, чтобы сначала понять объём. Объём был скромный. Дело было не делом, а формальностью.

Он вернулся к первому листу.

«Проверка в порядке статьи 144 УПК по факту обращения гражданина Ковалёва А. М. о подозрительных обстоятельствах смерти родственника и ряда жителей деревни Малое Зыбло Усть-Кубинского района». Дальше — четыре фамилии, четыре даты, четыре короткие строки. Ярославцева Авдотья Никитична, 81 год, март, переохлаждение. Кусков Прохор Тимофеевич, 76 лет, май, сердечная недостаточность. Кривцова Настасья Власьевна, 79 лет, июль, сердечная недостаточность. Ковалёв Семён Матвеевич, 83 года, август, суицид.

Лыков положил лист на стол и достал из нагрудного кармана ручку. Пометил на полях напротив каждой строки цифры один, два, три, четыре. Это была привычка — нумеровать всё, что попадает в работу, даже если нумеровать необязательно. Секретарша Валя однажды сказала, что у него от этих цифр получаются старушечьи тетрадки. Он ответил, что тетрадки у него и так старушечьи, и больше она про это не заговаривала.

Письмо племянника он оставил напоследок. Тетрадный лист в клеточку, почерк крупный, местами съезжающий вниз к правому краю, — писал пожилой человек, которому тяжело держать строку. Чернила синие, шариковые. В левом верхнем углу — дата, проставленная старым манером: «30 августа 2025 г.».

Лыков прочитал письмо медленно, один раз, потом ещё раз.

Племянника звали Анатолий Михайлович Ковалёв, ему было пятьдесят два, он жил в Череповце и был единственным родственником деда Семёна, последнего из четырёх. Писал он сдержанно, без истерики, и это было первое, что Лыков отметил про себя. Истеричные письма он научился узнавать с первого абзаца, и по ним можно было сразу ставить печать «оставить без удовлетворения». Это было другое. Анатолий Михайлович писал так, как пишут люди, которые долго решались и поэтому каждое слово обдумали дважды.

Он сообщал, что дядя Семён был человеком крепким, в здравом уме, на жизнь не жаловался и собирался переезжать к нему, Анатолию, в Череповец. Они договорились в начале августа, дядя обещал приехать на разведку в последних числах месяца. Не приехал. Анатолий Михайлович позвонил в сельсовет в Устье, там сказали: повесился. Он поехал сам, хоронил. На похоронах увидел то, что его встревожило и что он теперь не мог назвать иначе как «нечисто». В деревне за полгода умерло четверо. В деревне, где всего двенадцать дворов. Он поговорил с двумя-тремя местными — все отводили глаза, отвечали невпопад. Участковый из Устья при нём пожимал плечами и говорил, что «старики, что с них взять». Племянник просил, Христом Богом прошу, прислать кого-нибудь из области. Поговорить с людьми. Посмотреть. Разобраться.

Подпись. Телефон. Адрес.

Лыков сложил письмо, положил обратно в папку. Посмотрел в окно. Окно выходило на внутренний двор следственного отдела, где в сентябре всегда было одно и то же: две служебные машины у кирпичной стены, облетевшая рябина, пустой стол, за которым летом курили, а осенью не курил никто. Сегодня утром во дворе шёл мелкий редкий дождь, и рябина под ним выглядела тяжёлой и уставшей.

Он подумал, что племянник прав. Четверо из двенадцати дворов за полгода — это не совпадение в статистическом смысле, это перебор. Даже в умирающей северной деревне, где средний возраст за семьдесят и где зима убивает каждый год одного-двух, четыре смерти подряд выходят за рамки нормы. Но он подумал это как следователь, профессионально, а не как человек, которого что-то насторожило. Насторожить его было уже трудно.

Заключения участкового он прочитал после. Они были стандартными — такими, какие пишут в сельских районах, где на двадцать деревень один врач и один полицейский, и у обоих нет ни времени, ни желания копать глубже, чем нужно для отчёта. Ярославцеву нашли у колодца рано утром, в одной ночной рубашке, без следов насильственных действий. Диагноз — переохлаждение на фоне старческой деменции. Кусков утонул в собственной бочке для дождевой воды. Заключение терапевта из Устья: сердечный приступ, упал лицом в воду, не смог подняться. Кривцову нашли на третьи сутки в погребе, заключение то же — сердечный приступ. Про щеколду снаружи в протоколе была одна строка: «засов погреба обнаружен в закрытом положении, вероятно, захлопнулся при закрывании двери». Ковалёв висел в бане на мочальной верёвке. Записки не было. Участковый написал: «признаков посторонних лиц не обнаружено, самоубийство на почве депрессивного состояния».

Лыков прочитал эту последнюю строчку дважды. Депрессивное состояние, которое участковый из Устья диагностировал у человека, которого видел один раз в жизни — на месте смерти. Ни истории болезни, ни свидетельских показаний о настроении погибшего, ни разговора с родственниками. Просто строчка, чтобы закрыть протокол.

Он взял свой блокнот — чёрный, на пружине, формат А6, на первой странице его имя и телефон — и открыл на чистом развороте. Надписал сверху карандашом: «Малое Зыбло, 12.09». Подумал секунду, зачеркнул дату и написал рядом: «13.09, выезд». Под заголовком поставил четыре буквы, по одной на каждое имя: Я, К, К, К. Получилось так, что одна фамилия была на «Я», а три — на «К». Он отметил это автоматически и забыл.