Кукла

Глава 1: Зона турбулентности

Октябрь 1993 года пах в салоне Boeing 737 статикой, пережаренным куриным паштетом и тоской. Генри Морган ощущал этот коктейль всеми фибрами своего сорокаоднолетнего существования, но больше всего – костями. Кости помнили другое. Кости помнили запах дыма от костра на пляже в Малибу в семьдесят девятом и кисловатый аромат пива на концерте The Clash, когда ему было восемнадцать, и мир был из гибкого пластилина, а не из офисного картона, как сейчас.

Он отвёл взгляд от потолка, усыпанного матовыми плафонами, и уставился на дочь. Кассандра. Кэсси. Пятнадцать лет, светлые кудри, выбивающиеся из небрежного пучка на затылке, и профиль, в котором странно сочетались его собственный, «греческий» нос, и мягкие, пухлые губы её матери. Матери, на чью свадьбу они сейчас и летели. Из Лос-Анджелеса в Бостон. Через всю страну, чтобы поставить галочку в графе «цивилизованный развод».

Она не спала. Сидела, прижавшись лбом к холодному пластику иллюминатора, и смотрела в белую, бездонную пустоту за бортом. На её ушах были большие, потёртые наушники-«каминки», соединённые проводом с Sony Walkman в кармане шорт. Модель была не самой новой, жёлтая кнопка «play» затёрлась до пластика, но для неё это была реликвия – подарок на тринадцатилетие от отца, в те времена, когда он ещё пытался. Из-под плотной пены наушников пробивался сдавленный, шипящий шёпот ударных и гитар – Nirvana, Pearl Jam, что-то столь же мрачное и бунтарское. Её саундтрек к аду, который ей предстояло пережить.

На ней была чёрная майка без рукавов с выцветшим красным логотипом – «Independent Truck Company», Генри наконец разглядел. Поверх, на талии, была завязана рубашка из тёмно-бордовой фланели. Шорты-бермуды, чёрные, поношенные Vans. В левом ухе – серебряная серьга-кольцо. Она выглядела как боец с баррикад, заснувший по дороге на фронт. Его фронт. Фронт её матери. Фронт всей этой взрослой, пахнущей паштетом и фальшью жизни.

– Кэсси! – сказал он, и голос прозвучал хрипло от долгого молчания.

Она не реагировала, погружённая в свой шипящий мир.

– Кэсси! – повторил он громче, и его пальцы коснулись её плеча.

Она вздрогнула, медленно, с преувеличенной усталостью, сняла один наушник. Генри уловил обрывок искажённого вокала, прежде чем она приглушила звук.

– Что? – её глаза, цвета аквамарина, были пустыми, отрешёнными.

– Ты хоть сэндвич доела?

Она сняла второй наушник, и они повисли у неё на шее, как электронный ошейник.

– Не голодна.

– Надо поесть. Долгий перелёт ещё.

– Я сказала, не голодна.

Пауза растянулась, наполняясь гулом двигателей. Генри вздохнул, потёр переносицу. Боль в рёбрах, старая, от неудачного падения с велосипеда два года назад, ноющая, напомнила о себе.

– Послушай. Я знаю, что вся эта ситуация – полный стрём. Но давай просто… переживём эти выходные. Для вида. Сделаем красивое лицо, кинем рис, выпьем шампанского, и всё. А потом… потом уедем. Обещаю.

Она повернулась к нему полностью. В её взгляде не было ни злости, ни слёз. Был холодный, отточенный скальпель презрения.

– Для чьего вида, пап? – голос был тихим, ровным, и оттого каждое слово резало больнее крика. – Для её? Чтобы её новый бойфренд, этот… Майкл, – имя выплюнулось, как косточка, – подумал, что у неё миленькая, благополучная семейка? Или для твоего, чтобы ты мог в зеркале видеть не неудачника, который проебал семью, а «нормального отца», который свозил дочку на свадьбу к маме?

– Мы оба делали ошибки, – скрипяще прошептал Генри, чувствуя, как из-под контроля уплывает что-то важное. – И твоя мама…

– Не говори о ней! – она рванулась вперёд, и её браслеты звякнули. – Ты бросил нас. Нет, знаешь что? Вы бросили меня. Вы оба были так заняты выяснением, кто кому больше нагадил в жизнь, что просто… забыли, что я ещё в ней. А теперь я должна улыбаться и кидать рис в её новое платье. Это так, блять, смешно и так, грустно одновременно.

Она снова откинулась на сиденье, резко отвернулась к иллюминатору и нахлобучила наушники обратно, нажав кнопку так, что палец побелел. Громкость, судя по всему, была выкручена на максимум – Генри мог разобрать приглушённый рёв. Разговор окончен. Дверь захлопнута.

Генри хотел сказать что-то. Объяснить, что он не бросал. Что он пытался выжить в том шторме взаимных упрёков и разочарований. Что он пытался выжить для них обоих. Но слова застряли комом в горле, густыми и бесполезными, как тот самый паштет.

И в этот момент самолёт дрогнул.

Не просто толчок. Длинный, ныряющий толчок, будто гигантская невидимая рука провела пальцем по килю.

Кассандра вздрогнула. Наушники соскочили с её ушей и повисли на шее. Генри инстинктивно вцепился в подлокотники. По салону пробежал лёгкий, нервный смешок. «Турбулентность», – подумал он автоматически. Но что-то щёлкнуло в глубине мозга, что-то древнее и звериное. Он посмотрел на крыло за иллюминатором. Казалось, или край закрылка дёрнулся как-то рывком, не в такт остальным?

Освещение мигнуло и погасло на долю секунды.

Когда зажглись аварийные огни, окрасив всё в зловещий багровый оттенок, в салоне воцарилась гробовая тишина. Даже младенец впереди замолчал. Гул двигателей сменился на прерывистый, хриплый вой. А потом – на пронзительный свист. Свист ветра, рвущего металл.

– Папа? – голос Кассандры был тонким, как паутина.

Генри не ответил. Он понял. Он всё понял по тому, как самолёт начал медленно, неумолимо заваливаться на левый бок. По тому, как в иллюминаторе в двух рядах впереди паутиной поползли трещины. По шипению, которое стало нарастать – звуку воздуха, вырывающегося в разрежённую атмосферу на высоте десяти тысяч футов.

Зашумели кислородные маски, срываясь с потолка и болтаясь перед ошеломлёнными лицами, как повешенные.

Глава 2: Гости

«Держись, Кэсси. Папа с тобой. Всё будет хорошо».

Эти слова, хриплые и лишённые воздуха, стали мантрой, под которую Генри Морган шагал. Вернее, ковылял, спотыкался и падал. Каждый шаг отзывался в сломанных рёбрах тупым, раскалённым гвоздём, который кто-то вбивал ему в грудную клетку снова и снова. Его нос распух и не дышал, оставляя во рту привкус запёкшейся крови и страха. Он нёс на руках дочь – хрупкий, горячий свёрток боли. Её сломанная нога болталась в такт его движениям, и каждый её непроизвольный стон заставлял его сжимать челюсти до хруста.

Лес, в который они вошли, не был мрачным. Он был ослепительным, предательски ярким. Солнечные лучи пробивались сквозь высокие кроны сосен и клёнов, окрашивая моховую подстилку в золото и изумруд. Где-то звонко перекликались птицы, пахло хвоей, влажной землёй и цветущим диким шиповником. Идиллия с открытки. Ад – в его руках.

Кассандра то теряла сознание, то приходила в себя, всхлипывая от боли. Он продолжал бубнить свою мантру, не зная, слышит ли она его. Он шёл на свет. На тот самый ровный, жёлтый квадрат окна, который маячил между деревьями всё ближе.

Когда деревья расступились, он увидел не только дом.

Сначала – сам коттедж: аккуратный двухэтажный сруб из тёсаного бревна и камня, с крутой остроконечной крышей и широкой верандой, увитой жимолостью. Клумбы у крыльца буйствовали цветами – синие гортензии, оранжевые лилии, белые розы. Всё дышало таким ухоженным, таким невозмутимым покоем, что у Генри на мгновение помутилось в голове. Но потом его взгляд скользнул дальше, вниз по пологому склону, к морю.

Крыши. Десяток-другой, разбросанных по берегу живописной бухты. Тонкие струйки дыма поднимались в безоблачное небо. Посёлок. Сердце Генри ёкнуло от дикой, неконтролируемой надежды. Они не одни. Там есть люди, помощь, телефон, спасение!

Он почти побежал, забыв о боли, но споткнулся о корень и едва не уронил Кассандру. Нет, сначала сюда. Сюда ближе. Остановить кровь, обездвижить ногу. Потом, с новыми силами, в посёлок.

Он сделал последний рывок, почти упав на крыльцо. Его нога запуталась в аккуратно подстриженном плюще. Он из последних сил прижался плечом к тёмно-зелёной двери и стал колотить в неё окровавленным кулаком.

Дверь открылась не сразу. Он услышал за ней осторожные шаги, щелчок засова.

На пороге возникла женщина. Высокая, прямая, с длинными седыми волосами, собранными в тугой, безупречный узел. На ней было простое серое платье и поверх него – безукоризненно чистый фартук. Генри застыл, ожидая увидеть в её глазах ужас, панику, поток вопросов.

Он увидел лёгкое удивление, которое через долю секунды сменилось ясной, почти хирургической сосредоточенностью. Её серо-зелёные глаза скользнули по его окровавленному лицу, по бессознательной Кассандре у него на руках, и задержались на её светлых волосах. Не на ране, а именно на волосах. На секунду.

– Боже, – произнесла она голосом, в котором не было и тени истерики. Он был низким, спокойным, как вода в глубоком колодце. – Уильям! Сюда! Быстро!

Она отступила, давая ему войти. Генри переступил порог, и его обволокло теплом, запахом воска для мебели, свежеиспечённого хлеба и сушёных трав. Он едва не рухнул в прихожей на паркет, сверкающий чистотой.

Из глубины дома появился мужчина. Крупный, сгорбленный, с тёмными, седыми у висков волосами. Его лицо было грубо вырезано из гранита жизнью и каким-то старым горем. Но страннее всего были глаза: один – ярко-зелёный, живой и внимательный, другой – затянутый молочно-белой пеленой. Этот мёртвый глаз смотрел прямо на Генри, но не видел его.

– Помоги ему, – сказала женщина, и это было не просьбой, а констатацией факта. – Девочку в гостиную, на диван. Осторожно, у неё перелом.

Уильям молча кивнул, подошёл и без лишних слов забрал Кассандру из объятий Генри. Его движения были неожиданно сильными и точными. Генри, почувствовав, как с него сняли невыносимую тяжесть, прислонился к стене и закрыл единственный видящий глаз.

– Я Катрин, – сказала женщина, уже доставая из шкафа в прихожей большой ящик с красным крестом. – А это мой муж, Уильям. Вы можете мне доверять. Я была врачом.

Она подошла к нему, и её пальцы, холодные и уверенные, коснулись его лица, отводя его руку в сторону. Она изучала его разбитый нос, скулу, залитый кровью глаз.

– Перелом носа, сотрясение, рёбра... – бормотала она себе под нос, как будто составляя список покупок. – Пойдёмте.

– Сначала дочь, – выдохнул Генри, хватая её за запястье. Его пальцы дрожали, но хватка была железной. – Сначала Кэсси. Пожалуйста.

Катрин на мгновение замерла, глядя на него. В её взгляде не было раздражения, лишь лёгкое, профессиональное понимание.

– Хорошо, – просто сказала она. – Уильям, принеси аптечку сюда. И две дощечки для шины. Ровные.

Она освободила запястье и повернулась к дивану, где Уильям уже уложил Кассандру.

Генри наблюдал, как она работает. Быстро, эффективно, без суеты. Она промыла ссадины на лице дочери, ощупала сломанную ногу – Кассандра застонала даже в бессознательном состоянии, – и наложила шину, аккуратно фиксируя её бинтами. Всё это время её лицо оставалось сосредоточенным и спокойным.

– Чистый перелом, без смещения, – констатировала она, закончив. – Ей нужен покой и время. Молодой организм справится. Никаких осложнений.

Только когда Катрин накрыла Кассандру пледом и убедилась, что та дышит ровно, она вернулась к Генри.

– Теперь ваша очередь. Вам будет больно.

Она не солгала. Обезболивающий укол, резкий, болезненный щелчок при вправлении носа, тугие бинты на грудь. Генри стискивал зубы, глотая стоны, не сводя глаз с неподвижной фигуры дочери. Боль была белой и жгучей, но он выдержал.