Кукловод

Анна переехала в эту старую квартиру в центре паршивого провинциального городишки полгода назад, сразу как бабка дуба дала. Квартира досталась ей по наследству вместе с тяжелой, вонючей дубовой мебелью, пыльными книгами, от которых першило в горле, и этим гребаным запахом нафталина, который, казалось, уже не выветрится никогда, даже если спалить тут всё нахуй. Денег, само собой, не было вообще. Ставка лаборанта в местной богадельне, которую тут гордо называли университетом, едва покрывала коммуналку и доширак с тушенкой. Мысль о том, чтобы продать часть бабкиного хлама и приодеться во что-то приличное, свербела в голове всё чаще. Тем более что на носу была встреча с бывшими однокурсницами, которые, судя по фоткам в инстаграме, уже давно выскочили замуж, родили детей и жили нормальной жизнью, а не выживали. Выглядеть перед ними зашуганной деревенщиной в обносках, которые мать присылала из своей Тмутаракани, Анне совсем не хотелось. Это было унизительно. В следующую субботу она собралась и поехала на городской блошиный рынок, который местные мутные типы называли «толкучкой». Сунув в рюкзак пару бабкиных фарфоровых статуэток (жабу какую-то и пастушку с отбитым носом) и тяжеленную хрустальную салатницу, она надеялась выручить хоть немного бабла на нормальные джинсы.

Рынок гудел и переливался красками, как конченый живой организм. Торгаши, с лицами, продубленными самогоном и ветрами, наперебой впаривали ржавые инструменты, выцветшие, воняющие пылью ковры и стопки пожелтевших журналов «Работница». Анна быстро сбагрила свой товар первому попавшемуся перекупщику с золотым зубом и цепкими, как у краба, руками. Он дал ей смешные деньги, тысяч пять всего, но она уже хотела свалить отсюда нахуй, подальше от этой толкучки и этих мутных рож. У неё даже руки вспотели от отвращения. Она уже развернулась, чтобы пойти к выходу, когда её взгляд словно приклеился к дальнему прилавку, который притулился у покосившегося забора прямо в грязи.

Там, на потертом, выцветшем бархате, сидела кукла. Анна сначала подумала, что ей показалось, что это просто блик солнца. Но нет. Кукла была не похожа на тот бездушный пластик, которым завалены современные магазины. Она была фарфоровой, в старинном, чуть пожухлом платье из настоящего кружева, с темными кудрявыми волосами, уложенными в замысловатую прическу. Но главное, что заставило Анну замереть и почувствовать, как под ложечкой засосало от странного, липкого интереса — это глаза. Огромные, небесно-голубые, с поразительно живым, влажным, почти маслянистым блеском, они, казалось, смотрели прямо на неё. В них не было обычной кукольной пустоты, этого тупого стеклянного взгляда. В них угадывался какой-то затаенный, осмысленный, пугающий интерес. Будто кукла не просто смотрела, а оценивала, изучала, запоминала.

Торговка, старая, морщинистая, как печеное яблоко, цыганка с цепким, недобрым взглядом, мгновенно заметила интерес девушки. Она тут же завела свою пластинку, гнусавым, въедливым голосом:

— Ой, смотри, касатка, какая вещь! Старинная, немецкая, довоенная! Из барской усадьбы, понимать надо! Редкость, за такую цену днем с огнем... Для коллекции, для красоты в дом...

Анна прекрасно понимала, что её разводят как последнюю лохушку. Что цена в тысячу рублей, названная цыганкой, была просто смешной для такого раритета, если бы он был настоящим. Но она не могла отвести взгляд от этих глаз. Ей казалось, что если она сейчас развернется и уйдет, то эта кукла так и останется здесь сидеть, под этим хмурым небом, в этой грязи, под мелким, моросящим дождем, и будет смотреть ей вслед, пока она не скроется за углом. Чувство было абсолютно иррациональным, острым, каким-то болезненным. Словно её гипнотизировали.

— Ань, хорош пялиться, — сказала она сама себе мысленно, но руки уже сами полезли в карман за последними деньгами.

Отсчитав мятые купюры, она сунула их цыганке, схватила куклу и, быстро спрятав её под куртку, почти бегом, спотыкаясь о кочки и мусор, бросилась к автобусной остановке. Цыганка хрипло, каркающе рассмеялась ей вслед. Анна решила, что ей просто показалось, что в этом смехе было что-то торжествующее и злое. На остановке, трясущимися руками достав сигарету, она глубоко затянулась. «Твою мать, что я творю? Купила какую-то хуйню, отдала последние бабки. Дура конченая». Но кукла, лежащая под курткой и упирающаяся твердой фарфоровой головой ей в бок, будто бы согласно молчала.

Дома Анна, не раздеваясь, первым делом поставила куклу на комод в прихожей, лицом к входной двери. И сразу же в квартире словно что-то изменилось. Появилось ощущение еще одного, невидимого, но крайне внимательного обитателя. Вечером, когда Анна пошла на кухню ставить чайник, она поймала себя на том, что, проходя мимо прихожей, она старается не смотреть в сторону комода. Взгляд куклы, казалось, преследовал её, куда бы она ни пошла. Она физически чувствовала его затылком, спиной, когда сидела за компом. Даже в туалете, закрыв дверь, она не могла отделаться от мысли, что эти голубые глаза смотрят сквозь стены.

— Ну вот, купила идиотку, теперь еще и боится, блядь, собственной тени, — вслух выругала она себя, чтобы хоть как-то разрядить обстановку. Голос прозвучал глухо и неубедительно.

Она заставила себя подойти к кукле, включила яркий свет в прихожей и уставилась на неё в упор. Ничего особенного. Фарфор, стеклянные глаза, которые, ну ладно, блестят из-за особого покрытия, красивое платье. Просто хорошо сделанная старая игрушка. Успокоив себя этим дурацким самоанализом, она легла спать, впервые за долгое время оставив дверь в спальню открытой. В конце концов, это просто кукла, а не приведение.

Ночью она проснулась от странного, гнетущего ощущения, будто за ней наблюдают. В комнате было темно, хоть глаз выколи, только уличный фонарь через щель в шторах отбрасывал бледные, дергающиеся полосы на потолок. Анна прислушалась. Тишина. Только привычный, старческий гул холодильника на кухне доносился, как дыхание больного зверя. Она попыталась успокоиться и повернулась на другой бок, к двери. И замерла, чувствуя, как сердце проваливается куда-то в ледяную бездну.