Куколка

Она замерла на кровати в позе, от которой веяло безмятежным детством: на животе, с поднятыми ногами. Пятки в белых носочках выписывали в воздухе незамысловатые узоры, то замедляясь, то вновь оживляясь. Она выкладывала алмазную мозаику – новогодний домик из мелких стекляшек. Девочка в белых носочках, в полосатых штанах и в круглых очках, что полнили её личико. Девочка с орешками и собственной чёрной кружкой, на которой был нарисован герой одного популярного боевика. Девочка с особенными чёрными кожаными сандалиями.

А я вновь поймал себя на старом наблюдении: я всегда читаю человека с обложки. Сначала меня всегда завораживал образ, немой диалог стиля и души. И лишь потом, если возникал тот самый каприз внимания, я позволял себе заглянуть за приделы видимого — под обложку, в текст, напечатанный мелким шрифтом.

Девочка с сахарным диабетом, которой было наплевать на правила. Она – лишь мимолетное встреча, вспышка в моей жизни, не более чем интрижка на один вечер. Мы даже не знаем имен друг друга. Уверен, что мы не перемолвимся и словом до конца нашего вынужденного пребывания в больнице.

Она похожа на куколку.

Куколка.

У меня была заведена традиция, особая причуда. Каждым своим «мимолетным» музам, я давал прозвища. Разве настоящим музам я бы мог позволить оставить их действительные имена? Конечно нет. Это противоречило бы всем правилам. Так, мне принадлежали лишь эти сиюминутные образы, что я придумывал и бережно собирал. Поддельным же музам я сохранял их личные имена.

Куколка кидала свои темные тапочки с размаху, швыряла их, еще за несколько метров до больничной койки и прыгала в постель с успокаивающим вздохом: «ох». Ахи и охи, уставшие стоны, я слышал от нее чаще, чем человеческие слова.

Куколка была ослепительна в своей упаковке — запечатанной скотчем коробке, усыпанной разноцветными блёстками и наклейками. Она походила на милого нетронутого ангелочка, маленького, ещё не доросшего до небес. Она вызывала во мне чувство любви — тошнотворное, до отвращения сладкое чувство новой привязанности.

Очередная Муза по вызову. Я взывал к кому-то свыше о вдохновении — и вот, мне послали её, закрытую в праздничный конверт, будто подарочный набор иллюзий.

Волосы ее — распустившийся бутон пиона. Молочно-коричневого пиона, облитого оранжевой пастой. Возможно, мне лишь представлялось, но с её появлением тяжёлый запах еды в душном воздухе больничной палаты, рассеялся, уступив место тёплому дыханию сладкого арахиса или орешков в шоколаде.

Куколка лежала на кровати, разговаривая по телефону. (Подслушать её личные разговоры не составляло труда – они звучали на всю комнату, становясь публичными). Семья за неё беспокоилась, поэтому звонки поступали больше четырёх раз за день. «Ладненько. Пока-пока» — этой умильной фразой она прощалась с каждым, новым, невиданным мне звонившим, как будто лишая их тревог.

Ее изящная фигурка восхищала меня, объёмные бедра, ухоженные ножки и, о боже… эти нежные, длинные пальчики, что ласково разглаживали наволочку подушки. Я не знал о ней ничего, кроме того, что было написано в ее медкарте и того, что она успела растрепать по телефону, и знать, пожалуй, не хотел, хотя уже догадывался, что она идеальна.

Мои музы всегда были для меня примером для подражания. Они пробуждали во мне тот странный, звериный аппетит, из-за которого я не мог сомкнуть глаз ночами, существуя лишь в догадках и думах о них. Мне нравилось самому прописывать их характеры и сюжетные линии, словно я вытачивал из них персонажей для своей истории.

Когда меня настигали болезни или скука вдруг находила меня дома, я лежал и перебирал в памяти своих муз. Больше всего я любил пополнять свою большую коллекцию, заманивая туда свежие лица, а затем — смотреть на выставку своих драгоценных экспонатов и чувствовать себя самым счастливым на свете.

Чтобы оказаться на моей полке, коллекционные фигурки проходили через часы наблюдения. И чем дольше я всматривался, тем четче запоминал. Мне нужно было не знать о них ничего — чтобы не разрушить те моменты, когда я сам додумывал их судьбы и маленькие тайны.

Мне нравилось быть просто наблюдателем.

Миниатюрные милые ножки у поэтов всегда служили признаком девственной красоты. Уверяю вас, что её ножки были эталоном превосходства. Куколка от скуки или усталости, от бесконечных хождений по кабинетам, часто закидывала их на стену, словно демонстрируя свою уязвимость. Фарфоровые и блестящие, они освещали нашу палату ярче тусклых больничных ламп.

Я не знал, но я представлял, какими хрупкими они будут на вкус и как от них пахнет розами...

Но больше, чем её очаровательные ноги, мне запомнилась скромная любовь к украшениям. Куколка носила на пальцах серебряные кольца, потрескавшиеся от времени, служившие ей, наверное, талисманами с самого рождения. Она снимала их перед сном или перед душем, и тогда я незаметно подкрадывался ближе, чтобы рассмотреть драгоценности. С маленькими камушками они напоминали мне поделку из детского набора — слишком искусственные и хилые. Но, несмотря на древний вид, на её длинных пальцах они выглядели как новенькие.

Я согрешил — украл одно серебряное колечко с её стола. Что мне ещё оставалось делать, если мою Куколку собирались выписывать? Для меня это означало конец. Вряд ли судьба свела бы нас снова. Поэтому я без сожалений взял у неё частичку гардероба, навсегда простившись с моей Куколкой.