Кукушонок

Глава 1

Есть такая известная песня – «Лето – это маленькая жизнь». А июль – макушка лета. Но этот июль в Москве превратился в маленькую смерть. Он методично дожевывал город. Вяло, лениво, без аппетита. Ему тоже было жарко. Жара в спальне стояла такая, что воздух, которому по законам физики полагается быть газообразным, казался твердым предметом. Его приходилось втягивать в себя силой, проталкивать в легкие, и на языке оставался привкус пыли и выхлопных газов с улицы. Открытое окно не спасало, скорее наоборот — с улицы тянуло не прохладой, а тяжелым, жирным духом плавящегося асфальта. В то утро я хотел быть не человеком, а пятном на простыне. Не двигаться. Не существовать. Прикинуться ветошью и не отсвечивать.

Но у солнца было свое мнение.

Чертов луч нашел-таки щель в шторах. Он не просто светил — он целился. Ударил в глаз тонкой, раскаленной спицей. Я дернулся, зашипел, натягивая одеяло на голову, но спасения там не было — под одеялом духота становилась совсем невыносимой.

Лиза, блин! Опять шторы раздернула! У нас с ней вечная, вялотекущая война за темноту. Я баррикадируюсь, заклеиваю щели, строю бункер, а она с упорством маньяка вскрывает оборону. Ей нужен свет. Ей нужно, чтобы солнце выжигало сетчатку. Сегодня она снова взяла верх.

Я спустил ноги с кровати. Ламинат был теплым, почти горячим. Неприятно. Пошарил ступней. Пусто. Зато из коридора доносился звук — влажный, утробный хруст. И тяжелое, довольное сопение. Боцман. Наш лабрадор, который где-то в глубине души явно считал себя термитом (хотя, как по мне, не термит он – козёл!). Он не грыз тапок — он его разбирал на атомы. С чувством, с толком, с расстановкой. Третья пара за месяц превращалась в кучку слюнявых ошметков. Убирать их на ночь под подушку уже стало в нашей семье нездоровой традицией, но… я забывал… иногда забывал.

Я набрал воздуха, чтобы рявкнуть, шугнуть пса (хотя ему глубоко пофиг на мои крики), но тишина в квартире показалась мне... странной. Неправильной. Она была слишком плотной. Натянутой.

— Лиз? — позвал я, но ответом была тишина. Вернее, не совсем тишина. С кухни доносился странный звук. Не звон посуды, не шум воды. Какой-то сбивчивый, приглушенный бубнеж. Она явно с кем-то говорила по телефону, но интонация мне не понравилась. Она то ли задыхалась, то ли всхлипывала. В девять утра в субботу так не разговаривают — если только не случилось чего-то непоправимого.

Я сел на кровати. Позвоночник хрустнул, напоминая, что гарантийный срок организма истекает. Ощущение было такое, будто меня разобрали, а потом собрали заново, но пару деталей забыли, а инструкцию потеряли. И тут дверь открылась. На пороге стояла Лиза.

Я посмотрел на неё — и остатки сна смыло. Словно ледяной водой в морду плеснули. Она была серой. Не бледной, а именно серой, цвета той пыли, что лежит годами на подоконнике. Губы сжаты так, что побелели, хотя нет... скорее даже посинели. Телефон в руке пляшет, выписывая кренделя — дрожит, бьется о кольца на пальцах. Дзынь. Дзынь. И взгляд. Она смотрела не на меня. Она смотрела сквозь меня, как в фильме "Привидение", сквозь стену, куда-то туда, где мир уже кончился. За всё время, что мы вместе, такой Лизу я не видел ещё ни разу.

— Паш... там... в общем... — она запнулась на полуслове, как будто слова жгли её изнутри. — Сестра моя... Маша. Из полиции звонили… Пенза… Она... пожар был. Сгорела она, Паш.

Я замер, так и не дотянувшись до футболки. Рука зависла в воздухе. Я явно чего-то не догонял. От слова совсем. Сестра? Она, что, бредит?

— Погоди, — я тряхнул головой, пытаясь прогнать остатки сна. — Какая еще Маша? Какая нафиг сестра?

Сколько мы женаты? Два с половиной года, даже больше, и это хоть и небольшой, но достаточный срок, чтобы узнать человека как следует. Я знал о Лизе всё — или думал, что знаю. Любимый сорт кофе, страх высоты, привычку грызть ручку, когда злится. Но «сестра» в этот список не входила. В моей картине мира Лиза была единственным ребенком, выросшим в казенных стенах интерната в городе Пенза.

— Ты мне не говорила, — сказал я, стараясь, чтобы голос не звучал обвиняюще. Получилось не очень. — Мы почти три года знакомы, Лиз. Я только сейчас узнаю, что у тебя есть… то есть была сестра?

Она опустила голову. Плечи вздрогнули.

— Я не хотела... — выдавила она. — Мы после детдома почти не общались. Разошлись, как в море корабли. Маша в Пензе осталась, дочку от какого-то хмыря родила в девятнадцать, а он её и бросил сразу же. Замуж вроде так и не вышла. Мы с ней... ну, не ладилось у нас. Характер у неё, конечно... А теперь ее нет. Просто нет. Понимаешь?

Она вдруг вскинула голову и почти закричала:

— Мне ехать надо! Прямо сейчас! Там же... там дела, похороны, я не знаю... У нее же нет никого, кроме меня…

Я встал и подошел к ней. Наступил босой ногой на огрызок тапка, но даже не поморщился.

— Нам, — поправил я, обнимая её за плечи. — Мы едем вместе.

Лиза уткнулась мне в ключицу и наконец-то разревелась по-настоящему, содрогаясь всем телом. Я гладил её по волосам и думал о том, сколько еще таких «закрытых комнат» скрывается в душах людей, которых мы считаем самыми близкими.

— Спасибо... — донеслось откуда-то снизу, из-под моего подбородка.

Я просто кивнул, глядя на залитую солнцем спальню. Суббота официально закончилась, так и не успев начаться. Впереди была Пенза, чужое горе и правда, которую Лиза так долго пыталась оставить за закрытой дверью.

Свадьба Генки, моего старинного друга, ещё с армии. Начало августа, жара плюс тридцать, кондиционеры в ресторане сдохли на этапе закусок. Я помню тот день, как будто вчера было...

Рубашка прилипла к спине, а тамада был настолько плох, что хотелось воткнуть вилку себе в ногу, лишь бы пластинку сменить. Лиза была там, но отнюдь не гостьей. Она убирала со столов. Кейтеринг — слово красивое, а суть дрянная: таскай грязную посуду, пока не отвалятся ноги, и уворачивайся от пьяных рук, норовящих схватить за задницу.

Глава 2

Первый месяц пролетел в режиме «демо-версии». Ну, как, например, бывает с компьютерными играми или дорогим софтом. Тебе дают попробовать функционал, от которого захватывает дух: графика на максимуме, сюжет летит, багов — ноль. Ты расслабляешься, тянешься за кредиткой, чтобы купить полную версию… и тут выясняется, что дальше всё будет совсем иначе. И за каждый чих придётся платить отдельно.

Ксюша была идеальной. Идеальной до тошноты. Нет, серьезно. Если бы существовала палата мер и весов для сирот, её следовало бы поместить туда под стекло как эталон. Она не шумела. В шкафу у неё — армейский порядок. Футболки стопками, носки в ряд. Я заглянул один раз — мне стыдно стало за свой бардак. Двенадцатилетние дети так не живут. Так живут солдаты-срочники перед проверкой тумбочек. Она ела всё, что готовила Лиза, и каждый раз благодарила так, словно ей подавали не переваренные макароны, а фуа-гра с трюфелями.

— Спасибо, тётя Лиза. Очень вкусно. — Спасибо, дядя Паша. Спокойной ночи.

Лиза таяла. У неё включился запоздалый материнский инстинкт, причем сразу на полную мощность. Она носилась по магазинам, тащила в дом пакеты с каким-то ярким барахлом: пижамы с единорогами, наборы фломастеров (которыми Ксюша не рисовала), заколки, платья. В её мире наконец-то сложился пазл: дом, муж, ребенок. Пусть не свой, но кровный. Родной. Она строила декорации счастливого детства.

— Смотри, Паш, она улыбалась сегодня!

Я кивал. Улыбалась, да. Только улыбка у неё включалась и выключалась, как лампочка в холодильнике. Нужна — горит. Дверь закрыли — погасла. Меня же не покидало ощущение, что я живу в декорациях плохого ситкома, где закадровый смех включают невпопад.

А потом пал Боцман. Лабрадор — существо продажное по природе, но Боцман обычно держал марку. К чужим он относился с вежливым равнодушием: «Ты кто? Гость? Ну проходи, только миску не трогай». Ксюша сломала его за два дня. Я даже не понял как. Вроде не кормила (я следил, куски со стола — табу). Не сюсюкала. Просто захожу вечером в гостиную, а там картина маслом. Ксюша сидит на полу, скрестив ноги. А эта сорокакилограммовая туша лежит у неё на коленях кверху пузом, раскинув лапы в позе полной капитуляции. Глаза закатил, слюна течет, хвост метет по ковру. Она чесала его. Не просто гладила, а нашла какую-то точку за ухом, о которой даже я не знал. Её пальцы двигались ритмично, уверенно, как у профессионального массажиста. Она подняла на меня глаза. Руки не убрала.

— Он хороший, — сказала тихо.

Боцман хрюкнул от кайфа. Предатель. Мне стало не по себе. В этом было что-то... дрессировочное. Будто она не с собакой играла, а взламывала код доступа к системе охраны. И, судя по довольной морде пса, взломала успешно.

В один из вечеров, когда мы сидели на кухне — У Лизы голова разболелась и она ушла в спальню, я мучил ноутбук, пытаясь свести дебет с кредитом по своему небольшому бизнесу (продажа автозапчастей — не бог весть что, но на хлеб с маслом и икрой по праздникам хватало), а Ксюша молча пила чай, — я наконец решился спросить. Аккуратно, стараясь не задеть за живое.

— Ксюш… а так… что вообще говорили? Как же так вышло-то? С пожаром этим?

Я ждал слез. Ждал, что она замкнется, убежит, или плечи у неё задрожат, как тогда, в опеке. Но она даже не перестала мешать ложечкой сахар в чашке. Дзынь-дзынь-дзынь. Ритмично, спокойно.

— А что там говорить, — пожала она плечами. Голос был абсолютно обычный, ровный, даже не дрогнул ни капельки. Таким тоном обсуждают прогноз погоды на завтра или что посмотреть по телеку вечером. — Да нажралась она наверняка. Опять. Скорее всего отрубилась с сигаретой на диване. Она же курила дофига, пачки две в день. Да и бухала в последнее время… страшно.

Она подняла на меня глаза. В них не было ни боли, ни жалости к матери. Только легкая, какая-то взрослая усталость от чужой глупости.

— Но я точно не знаю, — добавила она, откусывая печенье. — Я ж гуляла в тот вечер. Допоздна. Это так, чисто предположение. Но скорее всего так и было. Чему там ещё гореть-то?

Меня тогда удивило это спокойствие. «Напилась», «сгорела» — и тут же хруст печенья. Но я списал всё на защитную реакцию. Шок. Психика блокирует ужас, чтобы не сойти с ума. Кто я такой, чтобы судить ребенка, выжившего в аду? Я просто подлил ей чаю и перевел тему.

Ксюша наблюдала. Весь этот месяц она сканировала нас.

Я буквально кожей чувствовал, как работает её маленький, цепкий аналитический центр. Она изучала территорию не как ребенок, который ищет, где спрятаны конфеты, а как сапер на минном поле. Или, вернее, как новый кот, которого принесли в дом, где уже живут две старые, ожиревшие собаки.

Она запомнила места, где скрипит паркет. Серьезно. Через неделю Ксюша перемещалась по квартире в режиме «стелс». Я сижу в гостиной, работаю, думаю, что один — а она уже стоит в дверях. Молчит и смотрит. И в руках у неё именно та кружка, которую я люблю — большая, с дурацкой надписью «Boss», которую мне подарили коллеги на прошлой работе.

— Чай, дядя Паша. Зеленый, без сахара. Вы же такой пьёте, когда нервничаете?

Я аж вздрогнул. Я ведь и сам не замечал, что пью зеленый именно когда нервничаю. А она заметила.

С Лизой у неё была другая тактика. «Зеркало». Ксюша копировала интонации, походку, даже манеру смешно морщить нос. Лиза, добрая душа, таяла, как пломбир на солнцепеке.

— Паш, ну посмотри, как мы похожи! — щебетала жена, примеряя на Ксюшу очередное платье. — Одно лицо! Гены не пропьешь!

— Не пропьешь, — соглашался я, глядя в Ксюшины глаза. В них не было ни Лизиной наивности, ни детского восторга. Там был холодный расчет. Она позволяла себя одевать, причесывать, тискать, но я видел: она просто терпит. Как терпят неприятную, но обязательную медицинскую процедуру. Надо — значит надо. Плата за проживание, внесенная эмоциями.

Ксюша быстро поняла расстановку сил. Лиза — это уют, еда и эмоциональное обслуживание. Я — это ресурсы, защита и право вето. Поэтому со мной она вела себя иначе. Она не лезла с объятиями. Она подавала патроны. Пульт от телевизора оказывался под рукой за секунду до того, как я начинал его искать. Боцман был выгулян до того, как я успевал тяжело вздохнуть, глядя на поводок. Она убирала мои разбросанные носки (дурная привычка, каюсь) молча, без укоризны, с которой это делала Лиза.