Купеческая жена

‍❤️‍ ‍❤️‍ ‍❤️‍

КУПЕЧЕСКАЯ ЖЕНА

Попала в другой мир и стала ненужной женой!

Мой муж - инвалид с характером танка, а в доме мыши доедают последние крошки.

Но я хирург! Скальпель, реанимация и ночные дежурства закалили меня.

Граф Вяземский смотрит сквозь меня, родня считает пустым местом. Местные лекари уже похоронили графа заживо.

Зря.

Верну зрение мужу, поставлю его на ноги, наведу порядок в доме и сердцах.

Заодно докажу, что настоящий хирург не пасует ни перед гнойным сепсисом, ни перед наглыми родственниками!

И уж тем более ни перед собственным супругом, который ещё не понял, с кем связался!

Глава 1

* * *

— Анастасия —

— Отсос!

Я стояла над операционным столом уже шестой час.

Под рёбрами ныло.

Спина превратилась в единый окаменевший позвоночный столб, а глаза слезились от лампы, которую вечно никто не мог настроить как надо.

— Зажим, – сказала я, и медсестра Лена, наученная горьким опытом, вложила в мою руку именно зажим, а не скальпель.

Пациент у нас мужчина, пятьдесят три года, разрыв селезёнки после ДТП.

Типичный пятничный вечер и моя типичная жизнь.

— Пульс?

— Сто двадцать, давление восемьдесят на сорок.

— Ещё два кубика...

Руки двигались сами.

Это называется мышечная память.

Говорят, пианисты могут сыграть сонату в полной темноте.

Хирурги могут зашить селезёнку в полной темноте, под обстрелом и с недосыпа. Последнее – шутка, конечно.

Хотя один раз у нас была ночная смена после Нового года, и...

Я поймала себя на мысли, что отвлеклась.

Плохой признак.

Вот и пришла усталость. Не думайте, что это когда просто хочется спать.

Ох, нет, и нет.

В моменты этой усталости мозг начинает вести себя как перегретый процессор. Он тормозит, зависает и выдаёт ошибки там, где их быть не должно.

— Селезёнку сохраняем, – сказала я, больше для себя, чем для ассистента. – Лена, ещё отсос.

Я работала быстро, чётко, без лишних движений.

В этом я была хороша. В умении держать в руках чужую жизнь и не выронить.

Но не в личной жизни, не в умении заводить друзей или помнить, когда у лучшей подруги день рождения.

Кровь всё ещё сочилась.

Мелкий сосуд, чёрт бы его побрал.

Я наложила зажим, потом ещё один, прошила, затянула.

— Давление поднимается.

— Сто сорок на восемьдесят.

— Пульс девяносто.

Выдох.

О, нет, до облегчения ещё пахать и пахать. Просто выдох.

Маленькая победа в большой войне, которая никогда не кончается.

Я зашивала брюшную полость, когда поймала себя на мысли, что пациент… он просто биоматериал.

Пока он не открыл глаза и не сказал дурацкое «спасибо», от которого почему-то всегда хочется сбежать, именно до этого момента это просто набор из костей, мышц, сосудов, нервов, органов.

Анатомический атлас в натуральную величину.

Но если начать думать о том, что у этого мяса есть имя, семья, любимая собака и непогашенный кредит, то всё, приплыли.

Руки обязательно дрогнут.

А руки хирурга дрожать не имеют права.

— Операция закончена, – сказала я, отступая на шаг. – Запишите время и переводите в палату интенсивки.

Сняла перчатки, бросила в контейнер. Халат полетел туда же. Шапочка следом.

Подошла к умывальнику, пустила воду. Умылась.

В зеркале отразилась женщина, которой я себя не чувствовала.

Тридцать два года.

Тёмные круги под глазами.

Волосы, собранные в хвост, торчали во все стороны.

Бледная, худая, – это всё вечная диета хирурга, которая состоит из кофе, печенья и нервов.

— Анастасия Сергеевна, вы домой? – спросила Леночка, заглядывая в дверь.

— Домой, – кивнула я. – Запишешь в журнале?

— Конечно. Вы хоть поешьте.

— Обязательно.

Я соврала.

У меня в холодильнике был йогурт, срок годности которого истёк три дня назад, и полпачки засохшего творога.

Ещё был чай.

Чёрт.

Заказала доставку еды из ресторана и супермаркета, у меня ещё и туалетная бумага закончилась.

* * *

Всё доставили раньше, чем я приехала домой, заказ оставили у консьержки.

— Настёна, когда будешь есть домашнее? Вот принесу тебе своих пирожков, сразу станешь на человека похожа, а не на привидение!

Я рассмеялась, забрала пакеты и сказала:

— Тёть Маша, ваши пирожки лучше любого лекарства. Не откажусь.

— Всё, договорились!

Квартира встретила меня тишиной.

Я скинула кроссовки, прошлёпала на кухню.

Глава 2

* * *

— Анастасия —

Дуняша явилась не с платьем, а с целым ворохом одежды.

— Зачем так много? – удивилась я.

— Сударыня, к мужу вам надобно подобающе одеться, – прощебетала она, бросая на кровать разноцветные тряпки.

Я посмотрела на этот ворох с ужасом.

— Это всё надо надеть?

Дуняша засмеялась. Очень искренне, как смеются над маленькими глупыми детьми.

— Ох, сударыня, что вы! Это только нижнее. Сейчас мы вас в рубашку, панталоны, юбки и в корсет...

— В корсет? – переспросила я. Голос, кажется, дрогнул.

— Ну как же без корсета, сударыня?

Я хотела сказать, что мои внутренние органы за последнюю смену и так пережили достаточно стресса, чтобы я ещё сдавливала их корсетом.

Но потом вспомнила, что здесь я не совсем я, точнее, вообще теперь другая я.

Дуняша уже развернула первый слой, и спорить было поздно.

— Начинаем, – сказала она с энтузиазмом, от которого у меня заныли зубы.

И понеслось.

Сначала была тонкая и короткая рубашечка на бретельках, к ней шли длинные, кружевные панталоны с завязками на талии.

Я натянула их, чувствуя себя клоуном в нелепом костюме.

Теперь мои ноги напоминали ножки пуделя в юбке.

Следующим слоем пошла рубашка.

Первая. Она была из тонкого льна, длинная, почти до щиколоток, с вышивкой на вороте.

Следом была вторая рубашка, более плотная, с длинными рукавами и манжетами.

— Ещё одна рубаха? – спросила я, чувствуя, что начинаю походить на луковицу.

— А это уже по теплу, сударыня. Весна на дворе, забыли что ль? Пока холодно.

Я не забыла.

Я вообще ничего не помнила, включая то, какой сейчас год, и на какой планете я нахожусь. Но спорить не стала.

Дальше пошёл корсет.

О, этот корсет.

Дуняша подошла ко мне сзади, приложила к спине жесткую конструкцию из китового уса и стальных пластин, а потом начала затягивать шнуровку.

— Осторожнее, – сказала я, когда она сделала первый рывок.

— А вы вдохните поглубже, сударыня!

Я вдохнула и она затянула. А выдохнуть уже не смогла!

— Дуняша, – просипела я. – Ты меня убить хочешь?

— Да что вы, сударыня! Это только на два пальца, ещё на два нужно! Выдохните!

— Если ты затянешь ещё на два, я задохнусь и точно умру… Вот все обрадуются.

Она ахнула от моих слов, но затянула ещё сильнее.

Я почувствовала, как мои внутренности собираются в жалкую кучку где-то под горлом, и глаза сейчас вылезут от орбит.

— Готово! – сказала она радостно.

Я попробовала дышать. Получилось плохо. Дышать тут – переоцененная функция, как выяснилось.

— Теперь наденем юбки, – объявила Дуняша.

Юбок было три. Первая – нижняя, из грубого полотна. Вторая была из хлопка и с оборками. Третья – верхняя, из тяжёлого шёлка, тёмно-синего, почти чёрного и нашлёпкой на зад.

И я стала похожа на утку.

Я стояла, раскинув руки, а Дуняша натягивала на меня эти бесконечные слои, завязывала тесёмки, застёгивала крючки, прикалывала булавки.

— Сколько это весит? – спросила я, когда она наконец закончила.

— Пустое, сударыня. Один пуд, не больше.

Один пуд?

В переводе на нормальные единицы – это килограммов шестнадцать.

— Дуня… я сейчас упаду, – честно призналась я.

— Не упадёте, сударыня. Вы ослабли, но снова привыкнете.

Я посмотрела в зеркало. Из него на меня смотрела женщина в пышном тёмно-синем платье, с кружевным воротником, длинными рукавами и пышным задом из-за нашлёпки.

Волосы Дуняша собрала в пучок на затылке, заколола гребнем.

— Красавица, – сказала она с гордостью.

— Я похожа на многослойный торт, – простонала я.

Дуняша лишь головой покачала.

* * *

Мы вышли из спальни. Коридор был длинным, тёмным, с высокими потолками и картинами на стенах.

Пахло сыростью и старым деревом.

Я шла медленно.

Во-первых, мне дико мешал корсет. Во-вторых, тяжёлые юбки тянули меня к земле. В-третьих, слабость ещё не прошла, и ноги подкашивались после каждого шага.

— Далеко идти? – спросила я.

— Так рядом, сударыня. Спальня графа смежная с вашей. Вам ли не знать?

Я промолчала. Мне ли не знать? Мне вообще ничего не знать. Я здесь как слепой котёнок, которого бросили в незнакомый дом.

Глава 3

* * *

— Анастасия —

— Никто не смеётся, – ответила растерянно. – Я просто очнулась и поняла, что плакать и жалеть себя – это больше не про меня. По жизни я боец, граф.

Он молчал так долго, что я уже нервничать начала.

— Прошка! – рявкнул он вдруг так мощно и грозно, словно не человек он, а бешеный медведь. Я даже подскочила в кресле. – Прошка, живо сюда!

Потайная дверь распахнулась.

Вбежал молодой парень лет восемнадцати.

— В-ваше превосходительство? – пролепетал он. – З-звали?

— Иди сюда, – приказал граф. – И скажи мне, кто сидит передо мной?

Прошка подошёл, голова опущена, взглянул на меня исподлобья.

— Так... графиня… Анастасия Аркадьевна, супруга ваша...

— Ты уверен?

— Как не быть уверенным? – Прошка явно не понимал, что происходит. – Она это. Точно она. Только... другая немного.

Я напряглась и нахмурилась.

— Другая? – переспросил Воин.

— Ну да. Обычно она всё плачет, да плачет, а нынче сидит и смотрит... Ну прямо как ваше благородие. Строго так, страшно даже.

Граф задумался, потом махнул рукой:

— Ступай.

Прошка вылетел за дверь быстрее, чем я успела моргнуть.

— Что ж, – сказал граф медленно. – Стало быть, ты голову мне морочишь.

Начина-а-ается.

— Глупости это. Мне не выгодно морочить вам голову, – сказала в ответ. – Я вам дело говорю, а вы не верите…

Мужики они и в Африке, в смысле и в девятнадцатом веке мужики. Не верят женщинам.

— И ты утверждаешь, что поможешь мне встать на ноги и зрение вернёшь?

— Я ничего не утверждаю, не посмотрев. Я говорю, что попробую. Если ты позволишь.

— Думаешь, я тебе позволю?

Я пожала плечами. Потом вспомнила, что он не видит, и сказала:

— Тогда я буду лечить тебя без твоего позволения. Усыплю отваром и буду делать что нужно. Как тебе такой вариант?

Он хмыкнул.

Звук вышел и забавный, и угрожающий.

— Ты что-то и правда, осмелела, – сказал он. – Или окончательно поглупела.

— Думаю и то, и другое, – согласилась с ним. – Но в моей профессии без смелости нельзя.

— В какой профессии? – насторожился он.

Я открыла рот. И закрыла.

Ой, я дура-а-а.

— Знахарство, – проговорила осторожно. – Я же говорила, что высшие силы мне знания дали…

— Знахарство, – повторил он скептически. – Графская жена резко стала знахаркой? Шутки шутите?

— Никаких шуток в отношении здоровья. Слово даю. И вообще, мы друг друга стоим, не так ли? Вы граф с болячками, а я графиня со знаниями, как вас вылечить. Здорово же.

Он хмыкнул снова, на этот раз чуть теплее.

— Что ж, Анастасия Аркадьевна, поживём, увидим. Но если ты вздумаешь меня обмануть...

Он снова сжал нож.

— Не вздумаю, – ответила уверено. – Мне врать незачем. Мне муж живой и здоровый нужен, а мёртвый мне не помощник.

— И это твоя главная причина?

Я подумала.

Нет, не главная.

Главная была в том, что я, на минуточку врач.

И видеть пациента, который нуждается в помощи, но не получает её – это для меня хуже любой пытки.

Но говорить ему об этом не стала. Ещё отправит… в монастырь.

— Пока да, – сказала я. – А там видно будет.

Он кивнул.

— Тогда осмотри меня, знахарка. Посмотрим, на что ты способна и как быстро ты убежишь, увидев страшные раны, и ощутишь их зловоние.

Я встала. Юбки зашуршали, корсет больно впился в рёбра. Непривычно мне было, ох непривычно.

— Для начала, – сказала я, – сними повязку.

— Зачем?

— Хочу посмотреть на твои глаза.

Я окончательно перешла с ним на «ты».

Выкать супругу? Да ну на…

— Боюсь, ты ничего не поймёшь.

— Давай, посмотрим сначала, – настаивала на своём.

Он помедлил.

Потом поднял руку и стянул повязку.

Я осмотрела его глаза.

Они были тёмными, точнее, карими, почти чёрными и мутными. Как будто затянуты белесой плёнкой. А ещё гноились.

Прелестно.

— Бельма, – сказала я тихо.

— Да, – кивнул он. – Доктора сказали, что всё бесполезно, зрение не вернуть. Света не вижу, только тени.

Глава 4

* * *

— Анастасия —

Вернулась к себе в разобранных чувствах.

Дуняша уже ждала меня, стояла как солдат у туалетного столика.

На столе стоял таз, кувшин с водой и лежало хлопковое полотенце.

Она помогла мне раздеться и через минуту я стояла в одной сорочке, чувствуя себя голой, но счастливой.

— Садитесь, сударыня, – Дуняша пододвинула стул к столику. – Умою вас.

Я села.

Она налила воду в таз, намочила полотенце и начала осторожно вытирать мне лицо.

Вода была прохладной, и это было приятно.

— Дуняша, милая, – проговорила я, когда она закончила вытирать мне лицо и принялась распускать волосы. – Я могу доверить тебе одну страшную и очень важную тайну?

Дуняша замерла. Её глаза в зеркале стали круглыми, как тарелки.

— А как же, сударыня! – закивала она часто-часто. – Вы всегда мне всё рассказываете! Клянусь вам жизнью, что никому и никогда не выдам вас!

— Ох, благодарю, – улыбнулась ей.

Она взяла щётку и начала водить по моим волосам.

Медленно, осторожно.

Голова загудела от удовольствия. Я и глаза прикрыла.

— А тайна моя вот какая... – начала я и замолчала, собираясь с мыслями.

Дуняша замерла с щёткой в руке.

— Видишь ли, я побывала между жизнью и смертью, – произнесла тихо. – Меня высшие силы знаниями наградили, но за это плату высокую взяли.

— Ох, правда, что ль? – выдохнула Дуняша.

— Правда, Дуня, – сказала строгим тоном хирурга.

Дуняша чуть щётку не выронила, когда встретилась со мной взглядом в зеркале.

Сглотнула.

Глаза у неё были такие, будто она сейчас либо упадёт в обморок, либо побежит звать батюшку.

— К-какую плату с вас взяли? – спросила она дрожащим голосом. – И отчего вы думаете, что то высшие силы были? А вдруг это тёмные силы баловаться решили?

Я покачала головой.

— Это знания о здоровье человека. Как помогать, как лечить. Такие знания от недобрых сил не приходят.

— О-о-о… – протянула она озадаченно и явно мне не поверила. – Ну, если от высших… то, может, и ладно…

— А плата за это… память моя, – выдала я.

— Как это… память? – переспросила Дуня, и в её голосе появилось недоумение.

— А вот так, – вздохнула я и развела руками, мол, сама знать не знаю, как так вышло. – Кроме имени своего ничего не помню. Потому и прошу тебя, милая, расскажи мне обо всём с самого начала. Точнее, с самого моего рождения и до сего дня. Поможешь мне вспомнить?

Дуняша замерла. памятником самой себе. Я даже нервничать начала.

— И ещё... Ты же сохранишь мою тайну? – добавила, глядя на неё в зеркало самым честным взглядом, на который была способна.

Дуняша опустила щётку, взяла прядь моих волос и начала медленно и задумчиво заплетать косу, будто собиралась с мыслями.

— Ну что ж, сударыня, – заговорила она. – Расскажу. Только вы уж не перебивайте, а то я собьюсь.

— Не перебью, – пообещала ей. – Я слушаю.

Дуняша вздохнула и начала.

* * *

— Родились вы, сударыня, в графской семье Шумиловых, – сказала она торжественно. – Батюшка ваш – Аркадий Петрович, а матушка – Есения Михайловна. Матушка ваша графского рода, а батюшка из купцов. Жили они, как в сказке. И дом полная чаша, и любовь между ними, вы у них долгожданное дитя...

Я слушала, затаив дыхание.

— А потом, когда вам два годика было, – голос Дуняши дрогнул, – матушка ваша померла. Странно как-то вышло. Она ездила на лошадях отлично, лучше многих мужчин. А в тот день лошадь её понесла, она упала и разбила голову о камень. Так и покинула этот мир.

Дуняша перекрестилась.

— Царствие ей небесное.

— А что значит «странно померла»? – переспросила я.

— А то и значит, сударыня. Лошадь была выезженная и вдруг, да понесла. Многие говорили, что неспроста это. Но кто ж теперь правду узнает?

Она помолчала, заплетая косу дальше.

— С тех пор и начались беды. Батюшка ваш, граф Аркадий Петрович, словно подменили его. Стал сдавать. Забывался в питье, в карты играл. О вас совсем позабыл. Вы росли сами по себе, как трава в поле. А он тем временем половину состояния в карты продул.

— Половину? – обалдела я.

— Половину, сударыня, – кивнула Дуняша. – Хорошо хоть не всё. Но и то, что осталось, скоро нашлось кому прокутить.

Она тяжело вздохнула.

Глава 5

* * *

— Анастасия —

Проснулась от того, что кто-то очень настойчиво долбил изнутри в мою голову.

Нет, не так.

Проснулась от того, что в доме творилось такое, будто по крыше бегало стадо слонов в железных башмаках.

Деревянный дом – это, знаете ли, та ещё акустическая система.

Каждую мышь слышно так, будто это не мышь, а резвый медведь.

А уж когда кто-то ходит, ругается, гремит посудой и орёт дурниной, тут уж не то, что проснёшься, тут из гроба встанешь.

Я открыла глаза.

Потолок с лепниной. Люстра. Бархатные портьеры.

— Ах да, – сказала я потолку. – Я в прошлом. Или в другом мире. Надеюсь, что я просто в дурдоме.

Потолок промолчал. Потолки вообще редко бывают разговорчивыми по утрам.

Я села на кровати.

Тело заныло, запротестовало и даже заскрипело, как старая телега.

Голова кружилась, в глазах плыло, и вообще ощущение было такое, будто я вчера выпила три ведра чего-то очень крепкого.

— Так, – прошептала. – Проверим, на что способно это тело на второй день после «болезни».

Я спустила ноги с кровати и встала. Устояла, что уже хорошо.

Попробовала поприседать. Раз. Два...

— Кхрр... – вырвалось из горла.

На третьем приседе сердце забилось так, будто я бежала стометровку с препятствиями.

Ноги дрожали, как желе.

— Чёрт, не мышцы, а кисель...

Попробовала отжаться.

Раз... и я уже лежала на ковре вниз лицом.

— Ну, Анастасия Аркадьевна, – сказала ковру. – С таким образом жизни ты бы и до сорока не дожила. Ты, милочка, не жила, а медленно умирала.

Ворс ковра противно щекотал нос.

Я кое-как поднялась, отряхнулась и уже хотела позвать Дуняшу, как вдруг...

Где-то в доме раздался такой женский ор, что у меня волосы на голове зашевелились.

— ...Да как вы смеете, мерзавки! Я вас всех на конюшне выпороть прикажу! Ах, твари вы, дряни все!

Голос был пронзительным, как бормашина, и таким же «приятным». Я даже скривилась от неожиданности.

— Это кто там так эмоционально выражается?

Ответа не последовало. Зато последовал топот. Кто-то бежал по коридору, громко рыдая.

Я открыла дверь и буквально столкнулась нос к носу с девушкой лет семнадцати, в фартуке и чепце.

Лицо у неё красное, глаза распухли от слёз, и вся она дрожала, как осиновый лист.

— Ой! – пискнула девушка, увидев меня. – Ой, простите, сударыня...Ради бога! Я не хотела! Я...

Она всхлипнула и побежала дальше, даже не остановившись. Только пятки сверкнули.

Я проводила её взглядом и уже открыла было рот, чтобы крикнуть кого, дабы узнать, что здесь происходит, как из-за угла вылетела Дуняша.

Растрёпанная, раскрасневшаяся и с круглыми глазами.

— Сударыня! – выдохнула она, влетая ко мне в комнату. – Ах, сударыня, хорошо, что вы уже встали! А я уж думала...

— Дуня, – перебила её, затаскивая внутрь и закрывая дверь. – Объясни мне, ради всего святого, что здесь происходит? Кто так орал? И почему та девушка рыдала, будто её только что приговорили к ссылке?

Дуняша перевела дух. Потом ещё раз. Потом икнула.

— Ой, беда-а-а... – протянула она. – Матушка ваша...

— Не матушка она мне, – перебила её, поморщившись. – Мачеха. Называй вещи своими именами, Дуня. Мать – это та, которая родила, вырастила и любила. А эта пришла и всё сожрала.

Дуняша кивнула, соглашаясь.

— Так мачеха ваша, Клавдия Петровна, узнала, что вы поправились, – продолжила она шёпотом. – И как узнала, так разозлилаь и дико разоралась. Девки с кухни ей под горячую руку попались. Отругала их ни за что, ни про что. А Степанида, та, что мимо вас пробежала, так та ей слово поперёк сказала, что не виноваты они, что сударыня жива...

— То есть, – медленно сказала я, – моя мачеха расстроена тем, что я жива?

Дуняша замялась.

— Не мне об этом говорить, сударыня...

— Дуня.

— Да расстроена, – выдохнула она. – У неё такие планы были... Если бы вы померли, то...

— Что «то»? – спросила, чувствуя, как где-то в груди закипает ярость.

Дуняша оглянулась по сторонам, будто боялась, что нас подслушивают, и прошептала:

— Государство, сударыня, выплачивает за смерть супруги графа, если она померла и не успела наследников оставить... огромную сумму. Тысяч десять серебром. Ведь это потеря потерь! А если ещё и муж помер бы следом, то наследство всё Шумиловым отошло бы. Поскольку граф Вяземский детей пока не нажил, а родных у него не осталось, а вы, прости господи, без памяти лежали, и докторус сказал, что можете и не очнуться...

Глава 6

* * *

— Анастасия —

Шла я, значит по коридору, по сторонам осматривалась.

Дом, надо сказать, был добротным.

Высокие потолки, лепнина, дубовые панели на стенах.

Мебель стояла массивная, резная, из тёмного дерева.

Картины, в основном пейзажи. Глаз радовался.

Но глаз хирурга, привыкшего к стерильной чистоте операционной, замечал и другое.

Пыль лежала толстым слоем на багетах.

Паутина в углах.

Картина висела криво, будто кто-то проходил мимо, задел и не поправил.

Ваза с засохшими цветами на подоконнике возмутила своим наличием.

«Непорядок», – отметила про себя. – «Но потом с этим разберёмся».

Сначала нужно было разобраться с тем, откуда шёл этот ужасный звук.

Голос мачехи я узнала бы теперь из тысячи.

Он был похож на бензопилу.

Свернула в коридор и толкнула двери. Попала на кухню и остановилась на пороге.

Зрелище было эпичным.

Кухня дымилась.

Над плитами клубился пар, что-то шипело, булькало, и, кажется, подгорало.

Дымовая завеса скрывала дальние углы, и в этом тумане, как призраки, мелькали фигуры в фартуках.

А в центре этого хаоса разворачивалась драма.

На полу, сидя на коленях, рыдала девушка. Перед ней на полу валялись осколки тарелки. Рядом с ней на корточки присела Дуняша и помогала собрать черепки, шепча что-то утешительное.

А над ними возвышалась...

Я даже мысленно поперхнулась.

Тётка, прости господи, размером с хорошего быка.

Нет, бык – это даже не то. Бык – это грациозно. А это было нечто иное. Гора. Монумент.

Она стояла, расставив ноги, уперев руки в бока, и трясла всем, чем можно трясти.

Тридцать три подбородка колыхались, как студень.

Брыли были толстые, обвисшие и ходили ходуном.

— Ещё одна криворукая на мою голову за одно утро! Вы решили всю посуду перебить, дряни?! – орала она, и голос её, казалось, заставлял дрожать стены. – Я тебя тоже выпорю, а потом отправлю на казнь! Всё равно ты никому такая криворучка не нужна! Что смотрите?! Всех урою сказала-а-а-а!

Поварихи, помощницы, судомойки, все они стояли по стойке смирно, вжав головы в плечи, и дрожали, как осиновые листья.

Никто не смел пикнуть.

Никто не смел пошевелиться.

Я перевела взгляд на эту... леди.

Клавдия Петровна, мачеха моя ненаглядная.

Внешность у неё была яркая.

Жгучая брюнетка, волосы чёрные, как смоль, собраны в тугой пучок на затылке.

Кожа смуглая, будто она всё лето провела на юге.

Губы полные, алые, то ли от природы, то ли накрашены.

Нос длинный, с горбинкой. Такой нос мог бы украсить профиль римского патриция.

Глаза огромные и чёрные, как угли.

А брови были густые. Точнее, бровь была одна. Монобровь, густая, чёрная и тянулась через всю переносицу.

И даже темнел пушок усиков над верхней губой.

Одета она была в строгое платье тёмно-изумрудного оттенка.

Я смотрела на неё и не могла понять, красивая она или страшная?

Клавдия Петровна

С одной стороны черты крупные, но правильные. С другой... Это выражение лица, мимика, и этот рот, открытый в крике...

«Нет, – решила я. – Определённо, если скинуть ей килограммов тридцать, убрать монобровь и научить держать лицо, то точно будет эффектная дама. Но пока что прямо Салтычиха местного разлива. Только пока без уголовного дела».

— Быстро убирай всё и вали на конюшню, тварь! Розги ждут ещё одну бестолковщину! – продолжала орать Клавдия Петровна. – Кто ещё что-то разобьёт, аль попортит, тоже пойдёт под розги! Ясно выражаюсь?!

Девушка зарыдала пуще прежнего. Осколки дрожали в её руках.

И тут я поняла, что пора вмешаться.

Потому что, знаете, я хоть и из другого мира, но порядок вещей уловила быстро.

Я замужем за Воином. Он тут хозяин. Значит, я – хозяйка.

Не Клавдия Петровна, не папенька, и вообще никто.

А хозяйка, между прочим, имеет право голоса.

Я сделала шаг вперёд, юбки зашуршали.

— Наказание я отменяю, – заявила ледяным тоном.

Голос прозвучал негромко, но в этой кухне, где только что орали на весь дом, тишина была звонкой.

Глава 7

* * *

— Анастасия —

Я влетела в спальню мужа с таким боевым настроем, что, казалось, сейчас горы сверну и даже океан переплыву.

Мачеха? Да плевать.

Разорение? Разберёмся!

Корсет? Не-е-ет, никогда не надену.

Я – хозяйка этого дома! И я...

... замерла на пороге.

Воин лежал в постели.

Огромный медведь, который ещё вчера сидел в кресле, крутил нож и отпускал мрачные шуточки, сейчас был бледнее простыней, на которых лежал.

Мужчина метался на подушках, губы его потрескались, на лбу выступила испарина, и он тихо, едва слышно, стонал.

Этот мужчина, судя по всему, вообще не привык жаловаться. Но если уж он стонал, значит, дело было дрянь.

— Прошка! – рявкнула, переходя на профессиональный тон, которым я в операционной разгоняла медсестёр, если они начинали паниковать. – Что стряслось?

Прошка метался вокруг кровати с полотенцем и тазиком.

Повернулся ко мне и... Бух! Прямо на колени рухнул! Тазом об пол ударил, вода рсплескалась.

Полный пестец.

У меня даже челюсть отвисла.

— Сударыня-а-а! – взвыл он, и глаза его слезами наполнились. – Пред рассветом его благородию худо стало-о-а! Позвал меня, сказал, чтоб я докторусов вызвал. Так я гонца и отправил... а они всё не едуть и не едуть...

— Встань, – приказала я. – И не вой.

Прошка вскочил.

Я подошла к кровати, сорвала одеяло.

Господи...

Жар от Воина шёл такой, что можно яичницу жарить.

Лицо бело-серое, пот градом, дыхание тяжёлое и прерывистое.

Я положила руку ему на лоб.

Да он горел!

— Инфекция, сука... – выдохнула сокрушённо. – Ох, мать честная...

Я знала эти симптомы, видела их сотни раз. После ранений и операций, когда что-то шло не так, когда организм сдавался, и бактерии начинали свой чёрный танец.

Если ничего не сделать, то он умрёт.

Не сегодня, может, завтра. Может, через три дня, но умрёт в жутких мучениях.

А я вдовой становиться не намерена.

Не в этой жизни уж точно.

Я подозвала Дуню и сказала ей, что нужно очень срочно принести. Не просто срочно, а ураганом. Одна нога здесь, другая там и обратно!

Дуняша убежала исполнять моё поручение.

И я уже открыла было рот, чтобы Прошке распоряжение дать, как вдруг…

Двери со стуком распахнулись.

— Мы спешили, как могли! – раздалось за спиной. – Мы приехали!

Я обернулась.

В дверях стояли трое.

А в спальню графа уже заглядывали любопытные слуги, и, кажется, мачехина морда промелькнула.

Пока было на всех плевать.

Доктора пожаловали и это главное. Ведь у них есть лекарства!

Мужики крепкие, господа благородные. Одеты были хорошо, в сюртуки, галстуки и сапоги у всех начищены.

Лица умные, да важные. Такие лица бывают у людей, которые привыкли, что их слушают и боятся.

Местные коллеги, мать их.

Первый был высокий, худой, с бакенбардами. Лет тридцати пяти. В руках у него был чёрный саквояж из хорошей кожи, с блестящей латунной пряжкой.

Второй поплотнее телом и низкий. У него была бородка клинышком и масленые глазки. Лет под сорок ему. Саквояж у него был поменьше, но тоже добротный.

Третий был молодой, лет тридцати или меньше, с аккуратной причёской и нервным тиком под левым глазом. Он теребил свой саквояж, как ребёнок игрушку.

Три доктора. Три спасителя отечественной медицины. М-да...

Я смотрела на них, и где-то в глубине души шевелилось смутное беспокойство, нехорошее такое. Это у меня врачебное, интуитивное.

— Сударыня, – сказал высокий. – Позвольте представиться, Берестов Фёдор Иванович, доктор высшей категории. А это мои коллеги... Смирнов Пётр Андреевич и Кузьмин Василий Григорьевич.

Они поклонились. Я кивнула.

— Анастасия Аркадьевна, – тоже представилась. – Супруга графа.

— Нам надлежит осмотреть больного, – продолжил Берестов, не глядя на меня. – Будьте так любезны, покиньте комнату.

— Чего? – не поняла я.

— Негоже сударыне, хоть и жене, видеть, как муж страдает телом и как его лечить будут, – пояснил Смирнов, тот, что с бородкой. – Женские нервы, сами понимаете...

А Кузьмин, молодой, добавил, даже не глядя в мою сторону:

— Женский ум, он как комар: звону много, а проку мало. Женщинам бы кружева да сплетни плести, а не в мужские дела лезть.

Глава 8

* * *

— Анастасия —

Подошла к Воину, положила руку на лоб. Он горел.

Градусника нет, но на глаз температура под сорок.

Дыхание частое, поверхностное. Пульс нитевидный.

— Эй, медведь, – сказала тихо. – Ты только не помирай, слышишь? Мне эти родственники не нужны. Ты – это всё, что у меня есть в этом мире. Муж и жена – одна сатана. Так что… борись. Изо всех сил.

Он не ответил, только слабо застонал.

Начала я с жара.

Дуня уже смешала раствор Менделеева с водой.

Я смочила тряпку в растворе и начала обтирать Воина.

Лицо, шею, руки... весь торс.

— Зачем это, сударыня? – спросила Дуняша, повторяя за мной.

— Раствор испаряется и тело охлаждается. Мы жар сбиваем, – объяснила ей, не прекращая движений. – Иначе мозг сварится, и тогда уже никто не поможет.

Дуняша не поняла про мозг, но кивнула.

Она вообще перестала задавать лишние вопросы после того, как я выгнала этих шарлатанов с их пиявками и клизмами.

Мы обтирали графа минут двадцать.

Я меняла тряпки, смачивала снова, обтирала и обтирала.

Воин сначала метался, пытался оттолкнуть меня, бормотал что-то невнятное, то ли проклятия, то ли молитвы.

Потом постепенно начал успокаиваться. Дыхание стало глубже, пульс ровнее.

Жар начал спадать. Не намного, но прогресс был.

— Так, – сказала, выпрямляясь и вытирая пот со лба. – С жаром разобрались. Теперь глаза.

Я подошла к столу, где Дуняша разложила принесённые травы.

Ромашка, календула, шалфей. Сделаю противовоспалительный и антисептический отвар. Буду промывать глаза, и делать компрессы.

— Дуня, поставь воду на огонь. Будем отвар делать.

— Уже, сударыня, – кивнула она и подвесила медный котелок на крюк прямо в камине.

Пока грелась вода, я занялась ногами.

Вчера, когда осматривала Воина, ноги как-то упустила из виду. Они были просто обмотаны тряпками.

Я осторожно размотала серые тряпки и похолодела.

На ногах, ниже колен были жуткие, распухшие, с желтоватыми головками нарывы. Гнойные...

Чёртов, мать его, сепсис!

Пуля в спину – это одно. Это ранение, которое он получил полгода назад. С ним организм боролся как мог.

А вот ноги... Ноги – это застой. Лежачее положение, плохая гигиена, грязные тряпки. И вот он результат, пошла вторичная инфекция.

Если не убрать гнойники, он умрёт от заражения крови!

— Прошка! – крикнула я. – Ножи принёс?

Прошка с бешеными от страха глазами часто закивал, протянул мне оружие.

Кортик был красивым, серебряная рукоять, тонкое лезвие и острое как бритва. Идеально.

— Дуня, раствор! – скомандовала я. – Бинты в доме есть? Или чистую простынь нарежь полосками!

Пока Дуня делала, что ей сказала, я взяла кортик, окунула его в менделеевскую «воду». Потом поднесла к свече. Держала, пока лезвие не начало темнеть от жара.

— Сударыня, что вы делаете?! – ахнула Дуняша.

— Стерилизую, – коротко ответила я. – Калёный металл убивает заразу.

Я не стала объяснять, что в будущем есть автоклавы, антисептики и одноразовые скальпели. Здесь этого нет. Здесь есть только моя находчивость, знания и мои руки.

Вода закипела, я бросила в неё травы и накрыла, чтобы настоялось, заодно чтоб остыло.

Я подошла к Воину.

Было светло, но для операции очень мало света.

— Прошка, держи его за плечи. Очень крепко. Дуня, возьми и зажги лампу, мне нужно много света.

Я присела на край кровати, обработала поверхность ног раствором и взяла кортик.

— Прости, медведь, – сказала тихо. – Будет больно.

Лезвие вошло в нарыв легко, как в масло.

Желтоватая жидкость хлынула наружу, смешиваясь с кровью.

Воин дёрнулся, закричал хрипло и глухо, но я уже давила на края раны, выдавливая гной.

— Держите его! – рявкнула, когда он с силой задёргался.

Прошка навалился всем телом. Воин затих, не от того, что перестало болеть, а от того, что сил не было сопротивляться.

Я обработала все нарывы. Все пять штук.

Пять раз лезвие входило в его ноги, пять раз выдавливала гной и очень обильно промывала раны раствором.

Затем проверила и продавила всё ещё раз, чтобы ничего не осталось. Только потом наложила повязки с компрессом – отваром из ромашки и календулы.

— Всё, – сказала, выпрямляясь и вытирая руки о тряпку. – С этим закончили.