Курс на отличницу

ПРОЛОГ

В элитном университете есть неписаные законы.
Первый: деньги решают всё.
Второй: твоя фамилия важнее твоего ума.
Третий: ты — то, на чём приехал и во что одет.

Марьяна нарушала все три. Каждый день. С самого утра, когда её потрёпанный рюкзак задевал зеркальные поверхности лимузинов на парковке. Когда её дешёвые кеды ступали по мрамору холла, где пахло деньгами и безнаказанностью.

Она пришла сюда не за статусом. Не за связями. Она пришла за оружием. Диплом этого университета был для неё единственным шансом вырваться. Из своего дома. Из своей жизни. Из роли няньки для отца-алкоголика и защитницы для младшего брата.

Её мир был построен из долгов, ночных подработок и железного графика: учёба — работа — брат — сон. В нём не было места для парней. Особенно для таких, как он.

Мирон. Сынок. Мажор. Ходячее воплощение всех правил этого места. Он брал от жизни всё, потому что мог. Его развлекали скорость, опасность и девушки, которых он менял как перчатки. Его будущее было предопределено, а настоящее — сладкой, приевшейся жевательной резинкой.

Он заметил её потому, что она была единственной, кто смотрел сквозь него. Не видел в нём статуса, денег, крутой тачки. Видела лишь наглого парня, который мешает конспектировать лекцию.

Для него она стала вызовом. Последней игрушкой, которую так и хотелось сломать, чтобы посмотреть, что внутри.

Он не знал, что внутри — сталь.
Она не знала, что его наглость — лишь панцирь от скуки.

Их столкновение было неизбежно. Как встреча двух поездов на огромной скорости. Кто-то должен был сойти с рельс.

Но иногда, чтобы начать жить по-настоящему, нужно сначала разбиться вдребезги.

Глава 1 Мирон

Макра — это пиздец. Ну, серьёзно. Даже Демид, который из всех нас троих хоть как-то мозги к экономике подключает, уже пятнадцать минут тупо смотрит в окно, слюнявя страницу учебника. Руслан вовсе спят, положив голову на руки. Преподовский голос гудит, как испорченный холодильник, и я уже второй круг мотогоночной трассы в голове проехал, когда дверь скрипнула.

Сначала только рука — худая, в потёртом свитере на размер больше. Пальцы сжаты вокруг какого-то бланка.

«Ну вот, ещё один ботаник», — лениво подумал я.

Профессор Игнатьев — строгий, но всегда безупречно вежливый — слегка поднял бровь.

— Входите, пожалуйста. Коллеги, к нам присоединилась новая студентка. Прошу любить и жаловать.

Дверь открылась полностью.

И... обалдел. Нет, ну реально.

Вошла девчонка. Не Лана с её накачанными губами и вечным пафосом. И не одна из этих гламурных куриц, что воняют дешёвыми духами за километр. Она была в джинсах, которые явно видали виды, и в серой толстовке, будто в ней три дня подряд спала. И вся такая... маленькая. Съёжившаяся.

Но потом она подняла голову. И скинула капюшон.

Блядь. Волосы.

Рыжие. Не то, чтобы огненно-рыжие, а... тёмные, медные, как будто в них весь свет погасшего дня застрял. И лицо — строгое, без единой чёрточки улыбки. Она оглядела аудиторию одним быстрым, колючим взглядом.

И тут же с задних рядов — свист. Громкий, наглый. Потом ещё. Кто-то зашипел: «Эй, рыжая, классная попка!».

Я увидел, как её челюсть напряглась. Как пальцы сжали тот дурацкий бланк так, что кости побелели. Но в глазах... в её глазах не было ни страха, ни растерянности. Только усталое, ледяное презрение. Ярко-зелёное, как дорогой изумруд, которым мой отец когда-то хвастался. Взгляд будто говорил: «Иди ты нахуй, придурок. Все вы — одно говно».

И меня, блять, как током долбануло. Не по привычке — в паху. А где-то за грудиной. Любопытство, острое и едкое. Что это за зверь такой дикий забежал в наш сытый зоопарк?

— Марьяна, верно? — профессор взглянул в список. — Садитесь, пожалуйста, вот там, рядом с Алисой. Она у нас староста, поможет сориентироваться.

Он кивнул в сторону передних рядов, где сидела тихая, всегда аккуратная Алиса. Та дружелюбно улыбнулась и подвинула конспекты, освобождая место.

Новенькая — Марьяна — промчалась по проходу, не глядя ни на кого, и плюхнулась на указанное место. Достала какую-то убитую тетрадку, уткнулась в неё носом. Всё, концерт окончен.

Но поздно. Радар уже зафиксировал цель.

— Бро, ты видел? — Демид тут же нагнулся ко мне, шипя на ухо. — Это же жаркая штучка, я тебе говорю! Под толстовкой фигура — просто бомба. Рыжая — моя смерть!

Руслан с другой стороны хрипло фыркнул, всё ещё полуспящий:
— Да ну, Дем. Мышь. Нашему брату таких не надо. Нам подавай, как Лана.

Лана. Я почувствовал её взгляд — тяжёлый, липкий, как сироп. Медленно повернул голову.

Она сидела через ряд. Всё в ней было идеально: каждый волосок на месте, макияж — будто из журнала, платье, обтягивающее каждую выпуклость. Королева. И сейчас её красивое лицо было не для меня. Она смотрела на новенькую. И в её глазах горело не просто недоумение. Там полыхала чистая, неразбавленная ненависть. Та, что возникает, когда чуешь соперницу не в качестве временной игрушки, а как угрозу всему своему миропорядку.

Я перевёл взгляд обратно на рыжую. Она что-то быстро писала, пряча лицо за занавеской волос. Но её ухо, маленькое и розовое, было видно. И оно горело — то ли от стыда, то ли от ярости.

«Ну, привет, — прошептал я про себя, глядя на её профиль. — Добро пожаловать в ад, мышка. Посмотрим, как долго ты продержишься».

Я откинулся на спинку стула, но уже не видел ни доски, ни преподавателя. В голове щёлкнул выключатель. Скука испарилась. Появилась цель.

Игра началась.

---

Время до конца пары тянулось невыносимо. Каждые пять минут я бросал взгляд на неё. Она не шелохнулась. Писала, писала, писала... Черт, она что, стенографистка? Ни разу не взглянула в мою сторону. Как будто я был пустым местом. Невидимым.

Это... задевало.

Когда прозвенел звонок, она вскочила первой, будто её вытолкнула пружина. Схватила свои вещи и рванула к двери, кивнув на прощание Алисе.

— Эй, новенькая! — громко бросил я ей вдогонку.

Она на секунду замерла в дверном проёме, обернулась. Те самые изумрудные глаза уставились на меня. Вопрос. Нет, даже не вопрос. Раздражение.

— У тебя есть конспект за прошлую неделю? — спросил я, делая максимально беззаботное лицо. — А то я, типа, проболел.

Её губы плотно сжались.

— Спросите у старосты. Копию всегда можно сделать, — отрезала она ледяным тоном и развернулась уходить.

— А как тебя зовут-то? — не унимался я.

Она уже была в коридоре, но через плечо бросила:

— Марьяна.

И исчезла в потоке студентов.

— Марьяна... — протянул Демид, присвистнув. — Имя как имя. А отшить тебя она может, Мирон. Первый раз вижу.

— Она не отшила, — буркнул я, собирая свои вещи. — Она просто... занята. Узнаем, чем.

— Ох, братан, — закатил глаза Руслан, наконец проснувшись. — Опять твои игры. Ладно уж, пошли, а то на гонки опоздаем. Сегодня тренировка.

В раздевалке, пока я запихивал учебники в шкафчик, ко мне подошла Лана. От неё пахло дорогими духами и фальшью.

— Мирон, привет. Ты сегодня вечером свободен? У Павла день рождения, помнишь?

Я захлопнул шкафчик.

— Не помню. И не свободен.

— А что, у тебя уже другие планы? — её голос стал сладким, как сироп, но в глазах засверкали осколки льда.

— Да, Лана. Другие.

— Надеюсь, не с этой... новенькой? — она фальшиво рассмеялась. — Ты же шутишь. На неё даже смотреть противно. Одета как бомжиха.

Меня что-то дернуло внутри. Резко, неприятно.

— А по-моему, она выглядит нормально, — сказал я ровным тоном, глядя ей прямо в глаза. — И одета, и причёсана. В отличие от некоторых, кто тратит три часа у зеркала, чтобы выглядеть как пластиковая кукла.

Глава 2. Марьяна

Тьма за окном ещё густая, непроглядная, когда внутренний будильник вырывает меня из краткого, тревожного сна. Пять тридцать. Я не позволяю себе ни секунды промедления — сразу на ногах, в холодной комнате, где дыхание висит в воздухе легкой дымкой. Первая мысль — не о себе, а о нём. Подхожу к узкой кровати, где спит Ваня, уткнувшись в потрёпанного медвежонка. Лицо у него безмятежное, детское, с длинными ресницами, такими же, как у мамы. Больно смотреть. Больно и безумно дорого. Целую его в тёплую макушку, шепчу: «Вставай, солнышко, в садик пора». Он кряхтит, морщит носик, но послушно открывает глаза. Он уже не спрашивает, почему так рано. Он привык.

Пока он ковыляет в ванную, я на кухне варю кашу на воде — густую, чтобы дольше не хотелось есть. Завариваю чай в потрёпанном заварнике. Сама заглатываю вчерашний бутерброд с сыром, стоя у плиты и глядя, как за окном медленно светлеет небо над крышами панелек. В семь мы уже выходим. Я веду его за руку — его маленькая ладошка доверчиво лежит в моей. Он тараторит о вчерашнем сне про летающих собак, а я киваю, думая о том, что в его крошечных ботинках уже протирается подошва, а денег на новые — только через месяц, если повезет с чаевыми. Дорога в сад — это наш маленький ритуал, островок какой-то хрупкой нормальности в море хаоса.

В восемь я уже в метро. Давка, чужие тела, запах пота и металла. Я нахожу уголок, прижимаюсь к стеклу и закрыва глаза. Это мой час. Единственный, когда можно просто быть. Не сестрой, не дочерью, не работницей. Никем. Просто уставшей девушкой в толстовке, которая едет на другой конец города, потому что там — её единственный шанс.

Университет встречает меня холодным блеском стекла и бетона. Он огромный, чужой, подавляющий. Я вхожу внутрь, и меня охватывает странное чувство — будто я актриса, пробравшаяся на съёмки дорогого фильма, где мне нет места. Всё слишком чисто, слишком ярко. Студенты, выходящие из машин, которые стоят больше, чем вся наша жизнь, смотрят сквозь меня. Я сжимаю папку с документами так, что пальцы белеют, и повторяю про себя мантру, выученную за три года: «Ты здесь, чтобы взять своё. Ты заслужила. Ты выдержишь».

Первая пара. Я опаздываю на пять минут — автобус попал в пробку. Когда я открываю дверь в аудиторию, разговор не смолкает, но десятки пар глаз медленно поворачиваются ко мне. Я вижу их — ухоженные лица, идеальная одежда, лёгкая скука в глазах. И я — в моих выцветших джинсах, в серой толстовке, которую ношу третий год, с рюкзаком, купленным ещё мамой. Контраст настолько оглушительный, что на мгновение у меня перехватывает дыхание.

И тогда раздаётся свист. Длинный, наглый, мужской. Потом ещё. С задних рядов кто-то цокает языком: «Ого, рыжая! Неплохо так!». Жаркая волна стыда и ярости подкатывает к горлу. Я чувствую, как кровь приливает к лицу, как загораются уши. Я сжимаю папку так, что картон хрустит. «Не сейчас. Не здесь. Ты не для этого сюда пришла. Терпи». Я поднимаю голову и окидываю их всех ледяным, пустым взглядом — тому, кто свистел, его приятелям. Пусть видят не испуг, а презрение. Пусть знают , что мне всё равно.

И именно в этот момент я встречаюсь взглядом с ним. Не с тем, кто свистел. Он сидит через два ряда, развалившись в кресле с небрежностью человека, который владеет миром. Смуглый, с восточными чертами, но со светлыми, почти холодными глазами, которые резко контрастируют с тёмной кожей. Он не ухмыляется. Не присвистывает. Он просто смотрит. Пристально, изучающе, будто я не человек, а редкий, непонятный экспонат. В его взгляде нет грубой похоти. Есть расчётливый интерес хищника, который увидел в стаде не овцу, а дикую лису. Этот взгляд обжигает сильнее всех свистов. Потому что он видит что-то. Что-то настоящее. И это страшнее.

Профессор Игнатьев — строгий, седовласый, в безупречном костюме — снимает очки и слегка поднимает бровь.
— Входите, пожалуйста. Коллеги, к нам присоединилась новая студентка. Прошу любить и жаловать, — говорит он с лёгкой, едва уловимой иронией, которая, кажется, направлена не на меня, а на свистунов.

Потом кивает в сторону передних рядов:
— Марьяна, верно? Садитесь, пожалуйста, вот там, рядом с Алисой. Она у нас староста, поможет сориентироваться.

Я почти бегом прохожу между рядами, чувствуя, как взгляды скользят по моей спине. Сажусь рядом с миловидной, спокойной девушкой, которая улыбается мне. Утыкаюсь в пустую тетрадь, пытаясь сделать вид, что я всего лишь тень, часть интерьера. Но его взгляд, тяжёлый и неотступный, будто физически давит на меня. Я чувствую его на себе всю пару. Когда я поднимаю руку, чтобы поправить волосы. Когда переворачиваю страницу. Он не сводит глаз. Это неудобно. Это пугает. Это заставляет сердце биться чаще не от страха, а от какого-то дикого, незнакомого раздражения. Кто он такой, чтобы так смотреть?

Звонок, возвещающий конец пары, звучит для меня как освобождение. Я вскакиваю первой, сгребаю вещи в рюкзак и рванула к выходу, проклиная в голове тесные проходы между рядами. Мне нужно успеть в столовую, потом на автобус, потом домой переодеться и на работу. Ни секунды лишней.

— Эй, новенькая!

Его голос настигает меня прямо в дверном проёме. Уверенный, с ленивой, наглой ноткой. Я замираю, будто наступила на мину. Медленно оборачиваюсь. Он стоит в нескольких шагах, руки в карманах дорогих брюк, его светлые глаза смотрят прямо на меня. Вызов. Чистый, неприкрытый вызов.

— У тебя есть конспект за прошлую неделю? — спрашивает он, делая такое беззаботное лицо, будто мы старые приятели. — А то я, типа, проболел.

В его тоне, в лёгкой усмешке, тронувшей уголки губ, читается игра. Он не нуждается в конспекте. Он проверяет границы. Играет.
Во мне что-то закипает — усталость, злость на весь этот день, на его наглый взгляд. Я смотрю ему прямо в глаза, стараясь, чтобы мой голос звучал ледяно и ровно, без тени дрожи:
— Спросите у старосты. Копию всегда можно сделать.

И разворачиваюсь, чтобы уйти. Сделать шаг.
— А как тебя зовут-то? — его вопрос летит мне вслед, будто крючок, который он хочет зацепить.

Глава 3. Мирон

Эта рыжая заноза впилась в мозг и не выходила. Даже на треке, где есть только скорость и пустота в голове, я ловил себя на том, что въезжаю в вираж и вижу её глаза. Не зелёные. Ледяные. С таким чистым, спокойным презрением, будто я не Мирон, а кусок дерьма на её пути. Меня, блять, презирали. Впервые в жизни.

И самое дерьмовое — она делала это не потому что я «сын такого-то». Она вообще не знала, кто я. Для неё я был пустым местом. И в этом был какой-то дикий, чистый вызов, без всякой отцовской тени.

Это жгло. Конкретно так.

— Братан, ты вообще в себе? — Демид треснул меня по шлему, когда мы глушили моторы. — Ты на последнем круге ехал, будто на велике с дачи возвращался.
— Не грузи, — буркнул я, сдирая шлем. Воздух вонял бензином и моим позором. — Отвлёкся.
— Не отвлёкся, — фыркнул Руслан, прислонившись к своей тачке. — На ту ботаниху из универа пялился мыслями.
— Разберусь, — отрезал я.
Демид заржал.
— Разберёшься? Да она тебя, сынка папика, к старосте за конспектами послала! Дерзкая тёлка. Мне б такой задор.

«Сынка папика». Фраза, как всегда, впилась под кожу. Я ненавидел это. Ненавидел, когда меня ставили рядом с отцом, тыкали его успехами, его деньгами, его страхом, который он сеял вокруг. Я был Мир. Просто Мир. Не продолжение, не тень. А они, даже мои же братаны, иногда забывались.

— Не называй меня так, — бросил я тихо, но так, что Демид тут же спрятал ухмылку.
— Ладно, ладно, брат. Не кипятись.

Задор. Вот в чём была вся фишка для них. А для меня? Для меня она была другой. Все эти Ланы и их стайки — они видели во мне сначала статус, потом уже человека. Блеск в глазах при виде моих возможностей, дрожь при одном упоминании фамилии. А эта… Марьяна. Она смотрела на меня, будто я был пустым местом. Ниже пустого места. Она не знала ни про отца, ни про деньги. Она вообще, похоже, не знала ничего, кроме своих конспектов. И в этом была её странная сила.

В ангаре, нашей нелегальной берлоге, я разбился в кресле и всё равно полез в телефон. Просто нашёл её в общем чате группы. Марьяна Соколова. Без фото, серая иконка. Я тупо смотрел на этот ник. Писать? Зачем? Чтобы получить ещё одну порцию этого ледяного игнора? Я не из тех, кто лезет дважды туда, где уже ясно дали понять — не надо. Но и отпускать так не собирался. Она бросила мне вызов мне, а не моей фамилии. А такие вызовы я не оставлял без ответа.

— Чего уставился? — Демид ткнул в меня банкой энергетика. — Ждёшь, когда серая мышь сама напишет? Расслабься, брат. Она уже конспекты переписывает. Интересно, кстати, откуда она вообще? Никто про неё ничё не слышал.
— Да с того самого района, куда мы за ней ездили, — пожал плечами Руслан. — Заброшенные пятиэтажки. По стипендии, наверное, пролезла. Одевается бедно.
— Ну и чё? — я бросил телефон на диван. — Мне похуй, откуда она.
И это была правда. Мне было важно, почему она смотрит на меня так, будто я недоразумение. Почему она не видит того, что видят все остальные.

Мысль, что я для неё настолько незначителен, что она даже имени не спросила, была унизительной. Но в этой унизительности не было привычной гадости сравнений с отцом. Это была чистая, личная обида. Мне. И это… безумно заводило.

На следующее утро я вкатил на пару как хозяин. Занял свою точку сзади — отличный ракурс, чтобы наблюдать за ней. Она влетела за минуту до звонка. Опять в этих потрёпанных джинсах и мешковатой толстовке. Волосы в хвост. Села, уткнулась в тетрадь. Весь мир для неё — учебник и конспекты. Я для неё — воздух.

Всю пару я пялился на её спину. Как она пишет — яростно, без остановки, будто от этого зависит её жизнь. Ни разу не взглянула по сторонам. Ни разу не зевнула. Железная баба.

Когда звонок пробил тишину, я был уже рядом. Перегородил ей дорогу, пока она совала учебник в рюкзак.

— Марьяна.
Она подняла глаза. Зелёные. Усталые. И полные такого раздражения, что я чуть не отступил.
В её взгляде не было даже намёка на узнавание. Чистый, незамутнённый вопрос: «Ты кто?»
— Мы вчера говорили, — сказал я, без прелюдий, сквозь зубы.
Она на секунду задумалась, будто перебирая в памяти лица.
— А, вы… — в её голосе не было ни злости, ни интереса. Только констатация. — Пропустите, пожалуйста.
— Пропущу, — не сдвинулся я с места. — Когда договорим. Кофе. Сейчас. Через пятнадцать минут у тебя окно, я проверял.
Она смерила меня взглядом с головы до ног. В её глазах не было страха. Было нетерпение.
— У меня работа.
— После работы.
— Учёба.
— В перерыве между учебой и работягой, — не сдавался я, наступая чуть ближе. — Пятнадцать минут, Марьяна. Не умрёшь.
Она резко вздохнула, и этот вздох был полон такого раздражения, что у меня даже руки сжались.
— Послушайте… — она сделала паузу, будто вспоминая, как меня зовут, и это добивало сильнее любого оскорбления. — Вы. Ваше настойчивое внимание мне не нужно. Оно отвлекает. Я здесь не для того, чтобы быть вашим развлечением. Отстаньте. Это не просьба.

Она резко двинулась вперёд, я инстинктивно посторонился, и она прошла, даже не задев меня плечом. Ушла. Чётко, быстро, не обернувшись ни разу.

Я стоял как идиот, чувствуя, как кровь бьёт в висках. Она не просто послала. Она не запомнила меня. Для неё я был не Мир, сын бизнесмена Зимина, не парень с крутой тачкой. Я был пустым местом. Назойливым шумом, который надо отключить.

Демид, наблюдавший за этим цирком, присвистнул.
— Блин, брат… Тебя даже не послали. Тебя стёрли. Как ластиком. Она твоего имени не знает. Это жесть.
— Заткнись, — прошипел я, но гнев уже переплавлялся во что-то другое. В дикое, азартное желание. Она была нулём. Чистым листом, на котором не было даже моего имени. И её равнодушие не имело ничего общего с деньгами или статусом моего отца. Оно было личным. Ко мне. И мне, чёрт возьми, захотелось вписать себя в её сознание огненными буквами. Чтобы запомнила. Навсегда.

Глава 4. Марьяна

Утро прошло в привычном ритме выживания: каша на воде для Вани, быстрые сборы, поцелуй в макушку, «не скучай, солнышко», и бегом в сад. Потом звонок в кофейню — поменялась сменами с Аней. Всё это время внутри сидел ледяной комок страха и предвкушения одновременно. Сегодня вечером всё решится. Или сломается окончательно.

В университете я старалась раствориться. Но он нашёл меня после пары. Мир. Перегородил проход в коридоре, пока я запихивала учебник в рюкзак.

— Марьяна.

Я подняла глаза, сделав вид, что не помню вчерашней наглости. Взгляд — холодный, усталый.

— Мы вчера говорили, — сказал он сквозь зубы.

Я на секунду задумалась, будто перебирая лица.

— А, вы… Пропустите, пожалуйста.

— Пропущу, когда договорим. Кофе. Сейчас. У тебя окно.

Я смерила его взглядом — с головы до ног, медленно, демонстративно.

— У меня работа.

— После работы.

— Учёба.

— В перерыве между учёбой и работой. Пятнадцать минут, Марьяна. Не умрёшь.

Я резко выдохнула, и этот выдох был полон такого раздражения, что воздух между нами будто потрескивал.

— Послушайте… — я сделала паузу, нарочно не называя его по имени. — Ваше настойчивое внимание мне не нужно. Оно отвлекает. Я здесь не для того, чтобы быть вашим развлечением. Отстаньте. Это не просьба.

Я шагнула вперёд. Он посторонился — ровно настолько, чтобы я прошла, не задев его. Не обернулась. Не замедлила шаг.

Дома я переоделась в чёрные джинсы и старую кожанку отца — ту самую, что пахла бензином и его прошлой жизнью. Позвонила Владе.

— Влад, встречай у гаража. Срочно.

В гараже дяди Миши стояла она — «Ямаха R6» 1999 года. Чёрная, потёртая, с облупившейся краской на обтекателе, но мотор дышал ровно, как зверь в клетке. Дядя Миша забрал её у отца, когда тот начал пропивать всё подряд. Поддерживал в порядке, разрешал мне иногда выкатывать. «Чтобы навык не потеряла», — говорил он, и в его глазах мелькала та же тоска, что и у отца в редкие трезвые моменты.

Влада ждала, скрестив руки, лицо бледное.

— Ты серьёзно собралась?

— На «Лунной» сегодня отборочные. Мне нужно пройти.

— Это же нелегалка, Маш. Там опасно. Там люди гибнут.

— Там платят деньги. Настоящие. Мне нужно вытащить нас, Влад. Ты же видишь, как мы живём.

Она молчала долго. Потом кивнула.

— Я поеду с тобой.

— Нет. Никто не должен знать, что мы знакомы. Это мой риск. Отведи Ваню к тёте Тане. И жди звонка.

Она обняла меня быстро, сильно. Я почувствовала, как дрожат её руки.

Вечер. Заброшенная промзона на окраине. Ржавые ангары отражали свет фар, как кривые зеркала. Толпа в капюшонах и масках курила у машин, кто-то орал ставки, из чьего-то багажника били тяжёлые басы. Запах жжёной резины, бензина и мокрого асфальта после недавнего дождя забивал ноздри. Здесь никто не спал. Здесь жили на пределе.

Я подошла к Серёге — крупный, со шрамом через бровь, сигарета в зубах.

— Я дочь Алёши Рыжего.

Он выпустил дым, оглядел меня с головы до ног.

— Говоришь, гоняешь не хуже отца?

— Мне нужна полная анонимность. Ни лица, ни имени.

— И что мне с этого?

— Вы можете поставить на меня. Тёмная лошадка приносит больше всех. Вы заработаете. А я получу шанс.

Он кивнул медленно, оценивающе.

— Ладно. Будешь «Тенью». Шлем не снимаешь. Имени не называешь. Пройдёшь отбор — будешь в основных. Но если сольёшь — проблем будет больше, чем у твоего отца в лучшие годы.

Я выкатила R6 на старт. Сердце колотилось так, что казалось, оно вот-вот вырвется из груди. Шлем — тяжёлый, пахнущий чужим потом и резиной. Визор опущен. Мир сузился до полоски асфальта впереди.

Сигнал.

R6 взревела на 13 тысячах — карбюраторы Keihin жрали воздух, рама Deltabox дрожала от мощности, как живая. Я вырвалась вперёд. Повороты приходили сами — тело помнило каждое движение, каждое касание газа, каждое смещение веса. Ветер бил в грудь, даже сквозь кожу. Скорость стирала всё: долги, отца, Ваню, университет, того наглого мажора с холодными глазами. На этих секундах я не была сестрой, не была дочерью, не была официанткой. Я была свободой. Силой. Смертью и жизнью одновременно.

Финиш.

Время — одно из лучших в отборочном круге.

Серёга подошёл, ухмыльнулся криво.

— Проходишь. Основные — в субботу. Но тебе нужна новая экипировка. Шлем нормальный, перчатки, комбез. Выдам аванс.

Он сунул мне толстую пачку — тысяч сорок, может больше. Деньги пахли бензином, потом и риском.

— Не подведи, Тень.

— Не подведу.

— Вали отсюда. И никому ни слова.

Дорога домой пролетела в эйфории. Руки на руле всё ещё дрожали — приятная, мышечная дрожь после нагрузки. Адреналин гудел в венах, как ток высокого напряжения.

Дома — пусто. Отца нет. Влада забрала Ваню к себе ночевать. Я стояла посреди комнаты, сжимая пачку купюр. Они были тёплыми от кармана, пропахшими трассой. Впервые за три года я не просто выживала. Я выиграла. Крошечную, но настоящую победу.

Я подошла к окну. Город светился огнями — чужой, благополучный, далёкий. А я стояла здесь, в темноте, с деньгами в руках и вкусом скорости на губах. И поняла окончательно: гонки — это не просто способ заработать. Это моя стихия. Там, на грани, где одно неверное движение — и конец, я наконец-то дышала полной грудью. Не как жертва обстоятельств. Как та, кто их ломает.

Я повернулась к столу, где лежал открытый учебник по макроэкономике. Закрыла его. Тихо. Решительно.

Завтра — университет. Завтра — снова маска. Но внутри уже горел другой огонь. И он не погаснет.

Игра началась. Только теперь я играю по своим правилам.

Глава 5. Марьяна

Суббота началась не с будильника, а с дрожи под рёбрами — будто внутри поселилась маленькая, трепещущая птица. Не страх. Предвкушение. Сегодня мои первые настоящие гонки. Не отборочные. Основные.

Утром я забрала Ваню у Влады. Он выбежал ко мне, обнял за ноги, тараторя про блины и мультики. Я присела на корточки, погладила его по щеке — такой тёплой, мягкой, живой.

— Марь, ты сегодня как космонавт! — воскликнул он, разглядывая мою новую экипировку.

Я улыбнулась сквозь ком в горле.

— Почти. Только вместо звёзд буду ловить ветер.

Весь день я старалась быть с ним по-настоящему: читала сказки, строила крепость из подушек, смеялась над его шутками. Но мысли то и дело уносились вперёд — к темноте, к рёву моторов, к асфальту, который может стать последним, что я увижу. Отец так и не появился. Эта пустота в квартире, обычно гнетущая, сегодня казалась почти подарком. Никто не будет спрашивать, куда я ухожу. Никто не будет пахнуть перегаром и разочарованием.

Когда за окном начало темнеть, я позвонила Владе.

— Влад… посиди с Ваней сегодня. До поздна.

В её голосе — знакомое напряжение, но без осуждения.

— Ты точно поедешь?

— Да.

— Обещаешь, что это временно?

— Обещаю. Только чтобы подкопить. Учёба — в приоритете. Я не сойду с рельс.

Она вздохнула тяжело, но сказала только:

— Будь осторожна, Маш. Ради всего святого.

Влада пришла через полчаса. Обняла меня так крепко, что я почувствовала, как бьётся её сердце — быстро, тревожно. Потом отпустила.

— Позвони, как закончишь.

— Обязательно.

Я вышла в прохладный вечер. Воздух пах дождём и выхлопом. Села на «Ямаху». Завела мотор. Рёв заглушил всё — сомнения, страх, усталость. Я могу. Я должна.

Дорога на «Лунную» была как спуск в другой мир. Городской шум затихал, сменяясь тишиной промзоны, а потом — нарастающим гулом. Чем ближе, тем сильнее сжималось горло. Сердце уже не птица — тяжёлый молот.

Трасса встретила ослепительным светом прожекторов, басами из колонок и рёвом десятков моторов. Воздух дрожал — густой, агрессивный, пропитанный бензином, жжёной резиной и мокрым асфальтом. Толпа в капюшонах и масках курила у машин, орала ставки, вспыхивали телефоны. Здесь не было места слабым. Здесь жили на пределе.

Я заглушила двигатель, не снимая шлема. Пробиралась к месту сбора гонщиков. Чувствовала взгляды — десятки глаз скользили по чёрному комбезу, по старой R6, по непроницаемому визору. Шёпот, смешки, кто-то присвистнул.

— Смотри, Призрак явился.

— Интересно, что под шлемом…

Я сжимала кулаки внутри перчаток. Повторяла про себя: Ты — тень. Ты невидимка. Ты здесь за деньгами, не за славой.

И вдруг один взгляд пробил этот частокол, как раскалённый нож.

Тяжёлый. Пристальный. Знакомый.

Я инстинктивно повернула голову.

Напротив, прислонившись к чёрной, матовой «Кавасаке ZX-10R», стоял он. Мир. Рядом — Демид и Руслан, его вечные тени. Они что-то обсуждали, ржали, но он не смеялся. Он смотрел прямо на меня. Светлые глаза — холодные, сосредоточенные, аналитические. Он изучал меня — не девушку из универа, а нового гонщика. Опасного соперника.

Его взгляд скользнул по моей «Ямахе», задержался на позе, на том, как я стою. Оценивал. Взвешивал. Не узнал. Пока не узнал. Но что-то в нём уже щёлкнуло — я видела это по тому, как чуть напряглись его плечи.

Кровь отхлынула от лица, ударила в виски. Они здесь. Они участвуют. Тот самый наглый мажор, который дважды пытался влезть в мою жизнь, теперь стоит на той же трассе. В моём мире. В мире, где я наконец-то чувствую себя сильной.

Ирония была такой горькой, что во рту возник металлический привкус.

Он не отвёл взгляд. Выдерживал. Вызывал. Будто говорил сквозь шлем: «Покажи, на что способна, Призрак».

Я медленно, намеренно развернулась к нему всем корпусом. Не кивнула. Не сделала ни одного жеста. Просто выдержала его взгляд — долго, холодно, через тёмный визор. Ответила без слов: «Хорошо. Смотри внимательно».

Потом развернулась и пошла к старту. Чувствовала, как его взгляд жжёт спину — физически, как лазер.

Теперь всё изменилось.

Это больше не просто гонка за деньгами. Не просто способ вытащить нас из ямы. Это поединок. С ним. С его миром. Со всем, что он олицетворяет — деньгами, уверенностью, безнаказанностью.

И где-то глубоко под страхом и тревогой вспыхнула новая, чистая, яростная эмоция.

Азарт.

Теперь у меня есть личная причина выжать из себя всё. Не просто доехать. Победить.

Я села на байк. Завела мотор. R6 взревела — низко, злобно, как будто тоже ждала этого момента.

Я опустила визор.

И в этот миг поняла окончательно:

Сегодня я не просто гонщица.

Сегодня я — та, кого он не сможет игнорировать.

Пусть смотрит.

Пусть запоминает.

Потому что после сегодняшнего вечера он уже никогда не сможет смотреть на меня как на пустое место.