Квадрат четвертый

(*)

Клода не покидало чувство, что они с Эммой не договорили. Конечно, сначала было не до этого – прибыла группа зачистки, чтобы исправить прибытие гостя из прошлого, проникнувшего через разлом времён, потом надо было заштопать портал, прежде сплавив туда гостя… но и потом они толком не поговорили – Эмма куда-то исчезла.

Нет, разумеется, ей надо было сотворить какой-нибудь рапорт о произошедшем, причём так, чтобы не было ни на ком особенной вины – Эмма всегда пыталась выкрутить обстоятельства таким образом, будто бы они сами собой произошли, эти обстоятельства.

Но последний вопрос её не шёл у Клода из головы. Она спросила легко и как-то насмешливо:

– Вот ты, Клод, готов к делам?

А дальше её позвали и он даже не успел ответить. Конечно, можно было бы предположить, что разговор завершён, что она спрашивала о его готовности служить на Приграничье Купола, который был расчищен для жизни после Великой Катастрофы. Да, можно было подумать и так, но Клод почему-то был уверен, что Эмма говорила не об этом. Она не просто так говорила с ним, очень осторожно, но говорила же! – о деталях, которых он не знал. Полунамёками-полуправдой открыла, например, то, что есть и разломы из будущего…

Может и шутила, кто её разберёт?! Но Клоду хотелось верить в то, что это не так, и она примеривается к нему, мол, из какого теста он сотворён. И подвести не хотелось.

Хотя, чего это – подвести?

Когда на Клода находило осмысление всего, что крутилось в его голове, он был готов злиться на себя. Что он, мальчишка что ли? У него дочь! Больная дочь, которую угораздило родиться в тяжёлое время, и за которой нужно следить. А он? он ведь устроился на службу в Приграничье из-за графика – смены удобнее для того, чтобы заботиться о Стефе! И потом, опять же, из-за специфических условий зависело и жалование.

А тут приплыли – Эмма сказала, Эмма намекнула, и он уже думает о том, что его разуму и неподвластно. Если Штаб чего-то там крутит-вертит, то пусть крутит и вертит без него! А у него дочь. И он не нанимался участвовать в их интригах.

Эта злость, скопившаяся, перемешанная с усталостью смены, вырвалась в нём непривычной решительностью. Так он Эмме и скажет если что! Пусть та только начнёт рассказывать об очередных тайнах Штаба своими глупыми намёками. Конечно, Эмма знает больше. Вот и пусть живёт с этим знанием! А с него хватит и того, что он вышел не в свою смену, а назавтра ведь опять… уже в свою.

В усталости и раздражении Клод добрёл до дома. Небывалая решительность крепла в нём с каждым шагом. Хватит. У него дочь. У него обязанности. В интриги и тайны играть будут те, у кого нет никаких ответственностей. Эмме хочется? Пусть играет.

Себе же Клод дал обещание, что не задаст больше и лишнего вопроса, если тот не будет касаться дела напрямую. Много знать вовсе не полезно!

Стефа, увидев его, попыталась ободриться и даже села в своей постели. Щуплая, сероватая… ей не хватало витаминов, процедур и настоящего солнца, которое было до Великой Катастрофы.

– Ну как? – спросила она с тревогой. – Как прошло?

Клод вздохнул. Правда не могла бы ей помочь. Да и нужна ему эта правда? Хоть кому-нибудь?

– Всё хорошо, спокойно. Никто не сунулся. Может быть в скором времени приграничники станут уже реже выходить.

Это была мечта. Мечта многих, передаваемая шёпотом в дежурках. Кто-то всегда слышал или уже даже видел почти подписанный, ждущий своего часа приказ о сокращении смен или часов службы! Но этого не происходило.

– Я слышала патрули… – виновато сказала Стефа. Она не выходила из дома. Разве только с ним, и то, когда у неё хватало сил. Но слух у неё был. И патрули сегодня тоже были, искали беглеца из разлома.

Но ей об этом необязательно знать.

– Не знаю, – он нарочито небрежно пожал плечами, – не слышал. У нас всё тихо. Как всегда. Ты голодная? Давай поужинаем?

– Я приготовила, – призналась Стефа и у него дрогнуло что-то в горле.

Она, которой не хватало порою сил, чтобы сидеть в постели, выбралась из неё, и сотворила нехитрый, но всё же ужин. Впрочем, после Великой Катастрофы и ужина позаковыристее и не ждёшь. Всё было на вкус почти одинаковым. Питательным, полезным, но… не таким. И готовилось быстро – чаще всего либо заливалось кипятком до набухания, либо варилось не больше пяти минут, либо просто размораживалось.

В мире, где приходилось восстанавливать не только здания, но и почву, и воздух, и воду – не было времени на долгие блюда.

И сил. И той же чистой воды.

Вот и сегодня Стефа поставила на стол пасту. На вкус пластиковую, на вид красивую. Стало бы, сегодня ей лучше?

– У меня голова сегодня весь день не кружилась, – Стефа заметила взгляд отца и опередила его невысказанный ещё вопрос. – Ничего…

Она знала, конечно же знала, что никто ещё из детей первых лет Великой Катастрофы не родился здоровым. Знала и то, что её жизнь уже длится дольше, чем у многих. Но какая-то надежда оставалась в ней. Она боялась поделиться этой надеждой даже с отцом, но хранила её в своем сердце глубоко-глубоко, чтобы никто не прочёл, не узнал, не стал смеяться.

Все стали злыми, всё от усталости. Но она злиться не хотела. И на болезнь тоже. она жила и… надеялась. Не демонстрируя своей надежды, но каждый день просыпаясь, прислушивалась к себе – как оно сегодня? Встанет или нет? закружится голова или нет? стошнит ли?

И радовалась про себя, когда обнаруживала, что пока не так плохо, как вчера, по пробуждению…

Клод опустил глаза в тарелку. Каждый такой день… сколько их было за этот месяц? Шесть или семь, не больше. А сколько раз она не села ужинать? Раз девять-десять. А однажды провела всю ночь в ванной, плакала от непрекращающейся тошноты, а потом ослабла. А ещё было и так, что она ела совсем немного от боли, что жила в её желудке прочно.

Дети Великой Катастрофы. Дети несчастья!

Клод проклинал себя за крепкий желудок, за аппетит, за неумение помочь дочери. Проклинал и не мог никуда деться от собственной слабости. Ругал себя за то, что вообще сам живёт – это было уже малодушно, но куда-то надо было деть ненависть.