Квартал отложенных слез

Глава 1

Глава 1

Дождь стучал по оконному стеклу, выписывая на нём причудливые, стекающие вниз узоры. Я смотрела на них, сидя на узком подоконнике в своей комнате — вернее, в комнате для прислуги, куда меня переселили через месяц после похорон.

Особняк Воронцовых больше не был моим домом. Он стал владением тёти Аглаи.

Смерть родителей от внезапной лихорадки оставила в душе зияющую пустоту, но то, что последовало после, превратило горечь утраты в ледяное, ежедневное унижение. Аглая Семёновна, младшая сестра отца, примчалась из провинции ещё до того, как земля на могиле не осела. Она прибыла с одним небольшим сундуком, но с пачкой документов в изящном портфеле.

— Бедная сиротка, — говорила она гостям, обнимая меня за плечи таким холодным, деревянным объятием. — Совсем одна на свете. Конечно, я, как единственная родственница, должна взять на себя этот крест.

Крест. Так она называла меня и состояние моих родителей.

Отец был успешным артефактным инженером, мать — талантливой иллюзионисткой. Их дом был полон светлых комнат, смеха, книг и странных, красивых механизмов, тихо поющих магические ноты. Теперь механизмы молчали. Книги были проданы или пылились в запертой библиотеке. А светлые комнаты наполнились тяжёлой мебелью в стиле «провинциальное рококо», которую тётя купила.

Юридические тонкости были мне неведомы. Мне тогда было шестнадцать. Я лишь смутно понимала, что тётя оспорила завещание родителей, в котором опекуном и управляющим до моего совершеннолетия назначался старый друг отца. Она представила какие-то справки о его «неблагонадёжности» и собственную бумагу от нотариуса из глухого уезда, якобы подписанную отцом ещё при жизни. Суд, увидев плачущую даму и растерянную девицу без других родственников, решил быстро и в её пользу.

Так я стала не наследницей, а обузой. Племянницей на содержании.

— Лиза! — резкий голос заставил меня вздрогнуть. На пороге стояла горничная Дуня, лицо её было недобрым. — Барыня требует вас в кабинет. Смените платье, на вас опять это старое. Барыня говорит, что оно позорит дом.

Я посмотрела на своё простенькое ситцевое платье — одно из тех, что мама заказывала для лета в поместье. Оно действительно выцвело. Но в шкафу висели новые, тяжёлые, с удушающими воротниками и безвкусными бантами, выбранные тётей. Надевая их, я чувствовала себя куклой на чужих праздниках.

Кабинет отца, теперь кабинет тёти, пахнул не табаком и пергаментом, а резкими духами «Фиалка» и воском для паркета. Аглая Семёновна сидела за огромным письменным столом, который казался ей великоват. Перед ней лежали счета. Её пальцы, унизанные кольцами, которые когда-то принадлежали моей матери, перебирали бумаги.

— Войди и закрой дверь. Не топчись на пороге, — сказала она, не глядя на меня.

Я подошла, остановившись на почтительном расстоянии. Меня тошнило от этого запаха.

— Сегодня приезжал управляющий из Воронково, — начала она, наконец подняв на меня холодные, карие глаза. — Привёз отчёт. Урожай плохой. Доходы падают. А тут ещё ты.

Она сделала паузу, давая словам впитаться.

— Содержание тебе требуется особое. Образование, одежда, пропитание. Твой отец, покойник, баловал тебя, разрешал читать что попало и даже… практиковать эти дикарские выкрутасы. — Она с отвращением сморщилась. Тётя считала магию, не обёрнутую в строгие рамки этикета и социальных норм, почти что неприличной.

— Я не прошу ничего особенного, — тихо проговорила я, сжимая ладони. Внутри что-то сжималось в тугой, болезненный комок.

— Не просишь? А платья? А учитель по истории и манерам? А книги, которые ты таскаешь из библиотеки? Это всё стоит денег, девочка. Денег, которых у меня, вдовы небогатого чиновника, нет! Я вынуждена экономить на всём, чтобы содержать этот дом и тебя!

Ложь была настолько грандиозной, что на неё даже не находилось возражений. Она уже продала две мамины шкатулки с драгоценностями, сменила упряжку лошадей на более дорогую и заказала себе новый гардероб у столичной портнихи. Я видела счета. Они лежали тут же, на столе.

— Я могу обойтись без учителя, — сказала я, глотая комок в горле. — И без новых платьев.

— Можешь? — она усмехнулась. — То есть хочешь, чтобы в городе говорили, что я, Аглая Воронцова, не могу достойно одеть и обучить родную племянницу? Чтобы меня жалели? Нет, моя дорогая. Мы будем держать марку. Хоть я и лопну.

В её голосе не было ни капли истинной заботы. Только расчёт и злоба. Я была для неё живым укором, напоминанием о том, что всё это — незаконно. Что она заняла чужое место. И чем больше я напоминала о себе, тем сильнее она меня ненавидела.

Мои дни проходили в тихой муке. Мне запрещалось входить в гостиную, когда у тёти были гости. Меня кормили отдельно, на кухне, с прислугой, которая, чувствуя настроение хозяйки, позволяла себе колкости и пренебрежение. Мою комнату обыскивали в моё отсутствие — тётя искала «улики», может, письма от несуществующих поклонников или украденные безделушки. Она пыталась найти предлог, чтобы ужесточить режим или избавиться от меня.

Однажды предлог нашёлся.

Это случилось вечером. Я сидела у себя и читала спрятанный под матрасом томик стихов — последнюю книгу, которую подарил мне отец. Вдруг дверь распахнулась. В комнату ворвалась тётя в сопровождении дворецкого. Её лицо было искажено гневной торжественностью.

— Вон! — она ткнула пальцем в книгу. — Я знала! Я чувствовала! Ты общаешься с потусторонним!

Я не поняла.
— Тётя, это просто стихи…

— Не лги! — она выхватила у меня книгу. — Я видела свечение из-под двери! Синее, призрачное! Ты занималась запрещённой магией! Ты призывала сущностей!

Визуализация героев

Давайте познакомимся с нашими героями

Елизавета Воронцова

Граф Александр Игнатьевич Криг

Сова

Малыш

Глава 2

Город, который я знала как свои пять пальцев, вдруг стал чужим и враждебным. Я бродила по знакомым улицам, но они будто искривились, став лабиринтом без выхода. Фонари на углах, завёрнутые в туман и дождевую морось, светили тускло и равнодушно. Из окон падал тёплый, жёлтый свет, за которым угадывались силуэты семей за ужином, слышался обрывок рояля. Этот свет резал по душе острее любого ножа.

Я шла, куда гнали ноги. Прочь от центра, где могла встретить знакомых и увидеть в их глазах жалость или, что хуже, любопытство. Моё промокшее пальто тянуло вниз, саквояж отсырел насквозь. Внутри всё было пусто и холодно. Не физически — в груди горел огонь обиды и ярости, но вокруг сердца будто образовалась ледяная пустота, вакуум, куда проваливались все мысли, кроме одной: «Куда?».

Прошло несколько часов. Ноги гудели, город сменился — широкие мостовые уступили место узким, кривым переулкам, каменные особняки — покосившимся деревянным домам и глухим заборам. Запах пирожков из булочных сменился кисловатым душком стоячей воды, дешёвого табака и чего-то ещё, тёплого и живого — запахом бедности.

Я свернула в какую-то арку, чтобы перевести дух и стряхнуть с себя оцепенение. Прислонилась спиной к холодному кирпичу, закрыла глаза. В ушах стучала кровь. Что теперь? Спать на улице? Умереть? Может, это и будет лучше… Мысль пришла тихо и страшно спокойно.

Именно в этот момент я почувствовала, как кто-то резко дёрнул мой саквояж. Рука сама сжала ручку, но вторая, маленькая и ловкая, как змея, уже проникла в карман пальто. Я вскрикнула и открыла глаза.

Передо мной мелькнула фигурка — не выше моего плеча, в огромном, явно чужом, потрёпанном пиджаке и кепке. Мальчишка. Его лицо в полумраке было лишь бледным пятном с огромными, испуганными глазами.

— Отдай! — крикнула я хрипло, пытаясь вырвать сумку.

Но он уже отскочил, держа в зубах платок матери, а в руке — свёрток с едой. Мы секунду смотрели друг на друга. В его взгляде не было злобы. Только отчаянный, животный голод и паника. Потом он развернулся и бросился наутек, растворяясь в темноте переулка как призрак.

Я бросилась за ним, крича что-то невнятное. Слёзы снова подступили, но теперь это были слёзы полного краха. Он забрал последнее. Платок мамы. Еду. Всё, что у меня осталось от прошлой жизни и все шансы продержаться хоть немного в этой.

Я бежала, спотыкаясь о камни мостовой, пока не уперлась в тупик — высокий забор с колючей проволокой наверху. Мальчишки и след простыл. Я осталась одна в грязном, тёмном дворе, вся в грязи, с разорванным подолом платья. Дыхание срывалось, в горле стоял ком. Опустилась на корточки, прижавшись спиной к забору, и, наконец, разрешила себе ту самую истерику, которую так долго сдерживала. Я рыдала, не стесняясь, захлёбываясь, трясясь всем телом. Мир рухнул окончательно. Я была никому не нужна. Совсем.

Не знаю, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Дождь усилился, превратившись в ледяную водяную пыль, пронизывающую до костей. Я уже почти не чувствовала холода. Только пустоту.

— Эй. Ты живая?

Голос был тихим, сипловатым, детским, но без мальчишеской грубости.

Подняла голову. Из тени, под навесом развалившейся конюшни, выглянули два лица. Первое — то самое, с большими глазами вора-мальчишки. Он смотрел виновато и настороженно. Второе — девочка, лет тринадцати. Её лицо было худым и острым, с умным, пронзительным взглядом. На голове — мужская фуражка, надетая набекрень, волосы грязно-рыжего цвета выбивались из-под неё.

— Отстань, Малыш, — сказала девочка мальчишке, не отрывая глаз от меня. — Ты её до ручки довёл. Видишь, плачет.

— Я не хотел, — прошептал «Малыш». — Она так крепко держалась… Я думал, там деньги.

— А там что? — спросила девочка меня напрямую.

Я не могла говорить. Лишь показала на пустые руки.

— Платок… и хлеб с сыром, — выдавила я наконец.

Девочка — «Малыш» назвал её Совой — что-то обдумывала. Потом вытащила из кармана своей рваной куртки свёрток. Мой свёрток.

— На, — она протянула его мне. Хлеб был помят, сыр размазан по бумаге. — Жри, а то упадёшь.

Я смотрела на еду, потом на неё. Это был не жест доброты, а скорее практичное решение. Как накормить раненого зверя, чтобы он не умер у тебя на пороге.

— А платок? — спросила я, голос всё ещё дрожал.

Малыш потупился, покопался в недрах своего пиджака и вытащил мой белый, с вышитыми фиалками, платок. Он был уже грязный.

— Извини, — пробормотал он, протягивая его.

Я взяла платок, сжала в кулаке. Потом взяла хлеб. Он был тёплым. Отломила кусок и отправила в рот. Он был самым вкусным, что я ела в жизни. Слёзы текли по моим щекам, смешиваясь с крошками.

— Тебя выгнали? — без обиняков спросила Сова, присаживаясь на корточки напротив. Малыш остался стоять, наблюдая за округой.

Я кивнула, не в силах объяснять всю историю.

— Надолго?

— Навсегда, — прошептала я.

Она обменялась взглядом с Малышом. Молчаливое совещание.

— Места у нас нет, — начала Сова. — И еды мало. Мы сами как щенки, на помойке роемся. Но сегодня… сегодня Малыш стянул кошелёк у жирного купца. Хороший кошелёк. Мы ели досыта. Нам есть где переночевать. Сухо. Ну, почти.

Она снова замолчала, изучая меня.

— Ты не испугаешься? Не побежишь с визгом, увидев наше место?

— Куда мне бежать? — горько спросила я.

— Верно, — согласилась Сова. — Ну, что ж идём. Только если выдашь — я сама тебе глотку перерву. Поняла?

В её голосе не было игры. Была простая, уличная правда. Я кивнула. Сова встала, ловко отряхнулась. Малыш уже исчез в темноте, как тень.

— За мной и тихо.

Мы пошли. Я, спотыкаясь, шла за её худой фигуркой. Она вела меня через лабиринт задних дворов, подвальных лазов, проломов в заборах. В какой-то момент мы протиснулись в узкую щель между двумя сараями и оказались перед высокой кирпичной стеной, за которой угадывался силуэт чего-то большого и тёмного — старой, заброшенной церкви с полуразрушенной колокольней.

Глава 3

Я проснулась от толчка в бок.

— Вставай, княжна. Солнце уже на дворе.

Надо мной стояла Сова, её лицо в утреннем свете, пробивавшемся через щель в ставне, казалось ещё более острым и бледным. Запах затхлости, дыма и спящих тел ударил в нос с новой силой. Это был не сон. Каменный пол подо мной, грубое тряпьё вместо одеяла, тихое посапывание детей вокруг — всё было реальным.

Я села, потирая глаза. В «Улье» уже кипела жизнь. Малыш, скрючившись у буржуйки, что-то жарил в консервной банке. Грек чинил с помощью ржавых гвоздей и верёвки свою прохудившуюся обувь. Двое других — долговязый парень, которого звали Кость, и маленькая девочка с огромными глазами — Мышь, — перебирали вчерашнюю «добычу»: несколько медяков, носовой платок, огрызок карандаша.

— На, — Сова швырнула мне в ноги груду тряпья. — Переодевайся. В том, в чём пришла, на улицу не выйдешь. Сразу сцапают.

Я развернула свёрток. Там была поношенная, но крепкая мужская рубашка, жилетка с оторванной пуговицей, грубые штаны, явно с чужого плеча, и потрёпанная кепка.

— Чьё это? — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается от брезгливости.

— Было Костино, — буркнул тот, не поднимая головы. — Подшил. Теперь твоё. Или хочешь щеголять в своём кружевном… что это у тебя было?

Я вспомнила своё вчерашнее платье, теперь грязное и мокрое, свёрнутое в углу. Оно действительно кричало «жертва». Я молча принялась переодеваться. Ткань была грубой, пахла дымом и чужим потом. Надевая штаны, я чувствовала себя нелепо и уязвимо. Но когда я заправила в них рубашку, надела жилет и, наконец, нахлобучила кепку на свои спутанные светлые волосы, что-то изменилось. В одежде не было «я». Была только функциональность. Защита.

— Неплохо, — оценила Сова, засунув руки в карманы. — Сейчас с Малышом идёшь. Урок первый.

Малыш встрепенулся, как птенец. На его лице появилось странное выражение — смесь гордости и вины.

— Куда? — спросила я, и голос мой прозвучал хрипло.

— На базар. Животики подзаправить надо, да и тебе показать, как мир устроен. По-нашему.

Базарная площадь встретила нас какофонией звуков и запахов. Крики торговцев, мычание скота, звон монет, запах пряностей, тухлой рыбы, горячих пирогов и пота. Я втянула голову в плечи, чувствуя себя волком, зашедшим в деревню. Вся моя прежняя жизнь готовила меня к тому, чтобы грациозно проходить между прилавками с ридикюлем в руках, а не шнырять по ним, как тень.

— Смотри, — прошептал Малыш, прижимаясь ко мне у стены. Его пальцы были тонкими и быстрыми, как у паука. — Видишь купчиху? Ту, в синей шали?

Я кивнула. Полная дама с важным видом выбирала кружева.

— Она — гусь. Громкая, жирная, думает только о товаре. Кошелёк у неё в мешке, на дне. Мешок на плече. Ты отвлекаешь.

— Как? — выдохнула я.

— Как хочешь. Упади. Спроси дорогу. Заплачь. Главное — глаза. Ты должна поймать её глаза и не отпускать. Хотя бы на три счёта.

Сердце колотилось где-то в горле. Это было постыднее, чем просить милостыню. Это было… преступно. Я вспомнила уроки этикета, строгий голос гувернантки: «Леди никогда не привлекает к себе излишнего внимания на улице». А теперь мне надо было именно это сделать.

— Я не могу, — прошептала я.

— Можешь, — его голос стал жёстче. — Или мы все сегодня вечером будем глодать пустые кости. Идёт?

Я глотнула воздух, пахнущий луком и страхом, и пошла. Подошла к купчихе, делая вид, что разглядываю тот же прилавок.

— Простите, сударыня, — голос мой звучал неестественно тонко. — Не подскажете, как пройти к Свято-Игнатьевской церкви?

Женщина обернулась, нахмурилась.

— Какая ещё? Здесь Спас-на-Крови. Иди прямо.

В этот момент краем глаза я увидела, как Малыш, будто случайно задев её мешок, ловко запустил туда руку. Его лицо было абсолютно пустым, безразличным. Движение — одно, плавное.

— Спасибо, — пробормотала я и отступила, чувствуя, как горят щёки.

Мы отошли в переулок. Малыш разжал ладонь. В ней лежал кожаный кошелёк.

— Видела? — спросил он, и в его глазах вспыхнул азарт. — Ты молодец. Глаза держала.

— Это… это ужасно, — вырвалось у меня. Меня тошнило. От собственной роли, от ловкости этого ребёнка, от осознания, что я только что помогла обокрасть человека.

— Ужасно это когда тебе три дня есть нечего, а на тебя все плюют, — спокойно сказал он, пересчитывая медяки. — Это работа. Как чистить сапоги или грузить баржи. Только платят тут сразу.

— Но это же воровство!

Он посмотрел на меня с искренним удивлением.

— А твоя тётка, которая забрала твой дом не воровка? А жандармы, которые берут мзду с торговцев не воры? Все воруют, княжна. Просто одни в кружевах и с бумагами, а мы вот так.

Его слова ударили больно, потому что были правдой. Я замолчала.

Следующий урок был сложнее. Мне предстояло не отвлекать, а взять самой. Малыш выбрал цель — пьяного мастерового, дремавшего на тюке с сеном у кабака. Кошелёк торчал у него из кармана.

— Легко, как сонному, — наставлял Малыш. — Главное лёгкость. Не хватай, а проведи рукой, как ветер. Чувствуешь?

Я подошла, дрожа всем телом. Запах дешёвого табака и перегара ударил в нос. Протянула руку. Пальцы коснулись грубой ткани, нащупали твёрдый прямоугольник кошелька. В этот момент мужчина заворчал во сне и повернулся. Я дёрнула руку, будто обожглась, и отпрыгнула. Кошелёк остался на месте.

— Ну вот, спугнула, — вздохнул Малыш, но без злобы. — Страх пахнет. Его чуют. Ты должна думать не «я ворую», а «это моё». Понимаешь? Он не нуждается, он проспит и забудет. А нам — на хлеб.

Мы шли дальше, и он показывал мне «технику»: как подойти сбоку, как использовать толпу, как прикрыть движение локтем или свёртком. Это был целый язык, целая наука выживания, извращённая и блестящая.

— А если поймают? — спросила я, наблюдая, как он за мгновение срезал ножичком шагреневый кисет с пояса зазевавшегося купца.

— Тогда беги. Если не получится не сдавай своих. Молчи. В участке побьют, но выпустят. Детей долго не держат. А если сдашь…— Он не договорил, но я поняла. Изгнание из «Улья» в этом мире было равносильно смертному приговору.

Глава 4

Дни в «Улье» слились в одно непрерывное, жестокое обучение. Утро начиналось не с аромата кофе и звона колокольчика к завтраку, а с толчка в бок и холодной воды из жестяной кружки. Моя кожа привыкла к грубой ткани мужских штанов, а спина — к спартанской жёсткости пола. Я стала своей в этом каменном чреве. Но внутри, за наростающей коркой умений, всё ещё жила та девушка, для которой взять чужое было немыслимым грехом.

— Сегодня работаем в паре, как шулеры, — объявила Сова, раздавая нам утреннюю пайку, кусок чёрствого хлеба. — Лиза с Малышом идут на Пристанище. Там толкотня, грузчики, матросы. Карманы часто нараспашку, но народ злой, внимательный. Попадёшься — в реку бросят, не задумываясь.

Пристанище было царством мускулов, пота и скрипа канатов. Воздух пропитан запахом рыбы, дегтя и дешёвой водки. Мы с Малышом затерялись в толпе, я — в своей неизменной кепке, он — в огромном пиджаке.

— Видишь того бородача? — Малыш кивнул на грузчика, вытиравшего пот со лба. — У него в жилете, с левой стороны. Медальон. Не золотой, но серебряный. Сможешь?

Раньше я бы сказала «нет». Сейчас я оценила обстановку. Мужик отвлёкся, спорил о чём-то с товарищем, размахивая руками. Жилет расстёгнут.

— Смогу, — сказала я, и сама удивилась твёрдости в голосе.

Я подошла не сбоку, а почти в лоб, сделав вид, что спотыкаюсь о ящик. Упала ему чуть ли не под ноги.

— Ой, простите, дяденька!

Он от неожиданности отпрянул, бормоча что-то недовольное. Его руки инстинктивно потянулись вперёд, будто чтобы поднять меня, жилет распахнулся ещё шире. Моя рука, тренированная уже до автоматизма, скользнула внутрь. Пальцы нащупали холодный металл, цепочку. Один рывок — и я, бормоча извинения, отскочила назад, сжимая в кулаке чужую память, чью-то любовь или суеверие.

— Чёртовы шпана! — крикнул он мне вслед, но уже не обращая внимания. Инцидент исчерпан.

В переулке Малыш светился от гордости.

— Чисто! Почти как я!

Я разжала ладонь. Тусклый серебряный медальон святого Николая лежал на моей грязной коже. Внутри, я знала, будет выцветшая фотография. Возможно, жены или дочери. Меня вдруг вырвало. Не от страха, а от острого, режущего стыда. Я согнулась пополам.

— Эй, ты чего? — испугался Малыш.

— Он… у него, наверное, семья… — выдавила я, вытирая рот.

Малыш смотрел на меня с непонятным выражением. Не с осуждением, а с каким-то странным сочувствием.

— Лиза, у всех есть кто-то или было. Этот мужик, может, жену бил, а потом на выпивку этот медальон и спустит. Мы не знаем. Мы — как дождь. Падаем, где придётся. Не наше дело — грешник человек или святой. Наше дело — не помокнуть самим.

Его философия была уродливой и железной. Я не могла её принять. Но и отрицать её правоту тоже не могла. Я выпрямилась, спрятала медальон в карман. Мы продали его через час старьёвщику на Сенном. Выручили немного, но хватило на еду на два дня.

Вечером в «Улье» я не ела. Я сидела в углу, где когда-то был алтарь, и смотрела на потрескавшуюся фреску с ликом святого. Его глаза, стёртые временем, всё ещё казались полными скорби. Я молилась? Нет. Я каялась. Шептала про себя, обращаясь к призракам родителей: «Простите. Вы учили меня чести. А я… я становлюсь вором. Хорошим вором.»

— Княжна, — раздался голос Грека. Он присел рядом, в руках у него была наша единственная книга — сборник сказок. — Совесть штука хорошая. Но она, как собака: если её всё время кормить, а сам голодать — сожрёт тебя изнутри. Корми её дозировано.

— Как ты можешь так говорить? Ты же умеешь читать! Ты понимаешь!

— Именно потому, — он открыл книгу. — Вот смотри: «Иван-дурак пожалел щуку, отпустил её в воду. А чем он рисковал? Голодным днём? Нет. Он рисковал только тем, что останется дураком. Мы рискуем жизнями. Мышь в прошлом месяце от голода чуть не померла. Так кого мне жалеть: какого-то незнакомого купца с толстым кошельком или Мышь?

Его логика была чудовищной и неопровержимой. Я молчала.

— Делай, что должен. А потом, если захочешь, найди способ искупить. Но сначала — выживи.

Следующие дни стали для меня испытанием на раздвоение. Мои руки учились жить своей, отдельной жизнью. Они стали невероятно чуткими, быстрыми, послушными. Я научилась считывать жертву как открытую книгу: вот этот чиновник — рассеян, кошелёк в заднем кармане. Эта дама — суетлива, сумочка болтается на локте. Этот офицер — самоуверен, часы на цепочке просто просятся в чужую ладонь.

Я стала искусной. «Молния в юбке», — как однажды в шутку назвал меня Кость, после того как я сняла золотой портсигар с гостя в ресторане, пока он завязывал шнурок. Я не гордилась этим. Я ужасалась. Каждый удачный «выход» был для меня маленькой смертью той Лизы Воронцовой, которая верила в добро и справедливость.

Но была и другая сторона. По вечерам, когда мы собирались у буржуйки, я доставала книгу. Я становилась учительницей.

— Это — буква «А». Аз. Она значит «я». Ты, Малыш, — это «аз». И ты, Мышь, — тоже «аз». Каждый из вас — целый мир.

Они слушали, раскрыв рты, водя грязными пальцами по начертанным мной на грифельной доске (украденной, да) буквам. Я учила их не только грамоте. Рассказывала им, почему кипит чайник, как по звёздам найти дорогу, как отличить съедобный гриб от поганки. Делилась обрывками знаний из своего прошлого мира, превращая их в инструменты для мира нынешнего.

И в этом был мой парадокс, моя шизофрения. Днём я была вором, ночью — просветителем. Мои руки грабили, а мой язык старался дать. Я выворачивала карманы прохожим, чтобы наполнить желудки этих детей. И каялась, каялась, каялась, выцарапывая невидимые слова покаяния на камнях нашего подвала.

Однажды Сова, наблюдая, как я после удачной (и особенно циничной) кражи у богатой дамы-благотворительницы мою руки до красноты в тазу с ледяной водой, сказала.

— Ты слишком много думаешь. Это тебя сожрёт.

— А как не думать? — спросила я, глядя на своё отражение в воде — бледное лицо, коротко остриженные волосы, тени под глазами.

Глава 5

Зима впилась в город стальными когтями. Холод в нашем подвале стал живым, злобным существом, которое спало с нами, ело с нами и высасывало последние силы. Буржуйка, которую мы топили украденным углём и щепками, едва отгоняла его на пару шагов. Мы спали, сбившись в кучу, как щенки, делясь скудным теплом тел. Мой «талант» стал не роскошью, а вопросом выживания. Теперь я воровала не просто деньги, а еду, дрова, тёплые вещи. Каждая кража была маленькой победой над смертью.

Именно в такую промозглую ночь я совершила первую ошибку. Вернее, не ошибку, а столкновение с новой, неизвестной мне угрозой.

Мы с Малышом работали у трактира «У Гаврилы». Из распахнутых дверей лился свет, грохот посуды и пьяные голоса. Целью был купец в енотовой шубе, который вышел подышать, явно перебрав. Кошелёк торчал у него из кармана так нагло, что это было почти оскорбительно.

— Идёшь? — прошептал Малыш, его зубов стучали от холода.

Я кивнула. Подкрадываться не пришлось. Купец, пошатываясь, сам направился в тёмный угол двора, к отхожему месту. Идеально! Я уже протянула руку, когда из тени отделилась другая фигура. Высокая, костлявая, в длинном, как у палача, чёрном плаще.

— Эй, купец, — голос был сиплым, неприятным, словно скрип несмазанной двери. — Не туда пошёл. Дай-ка я тебе дорогу освещу.

Незнакомец щёлкнул пальцами. На его ладони вспыхнул не огонь, а холодное, синеватое сияние — магический фонарик самого дешёвого пошиба, но для нашего мира — признак не просто мастера, а служаки. Жандарма? Или, что хуже, агента сыскного отделения?

Купец что-то буркнул, но свет ударил ему в лицо, и он заморгал. В этот момент я увидела, как длинные пальцы незнакомца ловко, почти небрежно, прошлись по карманам купца. Он снял кошелёк, часы, даже перстень. Быстро, профессионально. Это был не уличный воришка. Это был волк в форме или околоподобной службы.

Малыш дёрнул меня за рукав, давая знак уходить. Но я замерла, заворожённая и напуганная. Я видела таких только издалека — людей с холодной магией и властью. Они были частью системы, которая сгноила моих родителей в бумажной волоките, которая позволяла тётке грабить, которая теперь могла прийти за нами.

Незнакомец, почувствовав чужой взгляд, резко повернул голову. Его глаза, узкие и пронзительные, нашли меня в темноте. Они не выражали ни страха, ни злости. Лишь холодный, аналитический интерес, как у учёного, нашедшего новый вид насекомого.

— А что у нас тут? Птички ночные? — он сделал шаг в нашу сторону.

Инстинкт сработал раньше мысли. Я толкнула Малыша в спину.

— Беги! К «Улью» не веди!

А сама рванула в противоположную сторону, в лабиринт замерзших переулков.

За спиной раздался короткий, сухой смех и быстрые, уверенные шаги. Он не бежал, он преследовал, как охотничья собака. Я летела, не разбирая дороги, спотыкаясь о ледяные кочки, чувствуя, как холодный воздух режет лёгкие. Страх придавал сил. Я знала, что если он поймает — конец. Конец «Улью», конец всему.

Свернула под арку, вскочила на знакомую груду ящиков, перемахнула через забор — старый трюк, которому научил Кость. Оказалась на заброшенном заводском дворе. Спряталась за ржавым котлом, прижалась к холодному металлу, стараясь не дышать.

Шаги приблизились, замедлились. Послышалось шарканье сапог по снегу.

— Ловкая, — прокомментировал тот самый сиплый голос совсем рядом. — Не хуже моих стажёров. Но пахнешь страхом, девочка. Страх — это метка.

Я зажмурилась. Внутри всё сжалось в ледяной ком. Он знает, что я девушка. Он всё чувствует.

— Не бойся, я сегодня не работаю, — продолжил он, и в голосе появилась какая-то мерзкая, игривая нотка. — Просто оцениваю кадры. У тебя потенциал. Руки хорошие. С такими данными на панели торчать — грех. Есть предложение.

Я не шевелилась.

— Служба Его Императорского Величества всегда нуждается в ловких… информаторах. Глазах и ушах на улице. Платим деньгами, защитой. А главное — даём бумаги. Чистую метрику. Можно начать жизнь с чистого листа. Подумай. Я буду ждать здесь, у старого газгольдера, послезавтра, в полночь. Если не придёшь… ну, город невелик. Особенно для тех, у кого горят глаза в темноте.

Послышались удаляющиеся шаги. Я просидела в своём укрытии ещё час, пока не окоченела насквозь и не убедилась, что он ушёл.

Вернулась в «Улей» под утро, еле живая. Малыш уже был там, бледный как смерть. Все собрались вокруг.

— Кто это был? — спросила Сова, её голос был тихим и опасным.

Я рассказала. Про холодный свет, про ловкие пальцы, про предложение. В подвале повисла тяжёлая тишина.

— Шериф, — хрипло проговорил Грек. — Или около того. Охотник за головами, который сам пасется на чужом поле. Самое поганое отродье.

— Что будем делать? — спросила Мышь, прижимаясь ко мне.

— Он найдёт нас, — без эмоций констатировал Кость. — Если заинтересовался, то найдёт. Он говорил про глаза? Значит, у него дар слежения, или артефакт.

Паника, холодная и липкая, поползла по моим жилам. Я принесла беду. Своей неловкостью, своей заметностью.

— Значит, уходим, — сказала Сова. — Готовимся. Собираем всё, что можно нести. Ищем новое место.

— А если я пойду? — тихо спросила я. Все взгляды впились в меня. — На его встречу. Возьму его «предложение». Отведу от вас.

— Ты с ума сошла! — взорвался Малыш. — Он тебя слопает! Или сделает рабом! Такие не отпускают!

— Но это даст вам время, — настаивала я. — Неделю. Две. Пока он будет играть со мной в кошки-мышки, вы сможете уйти, надёжнее спрятаться.

Грек долго смотрел на меня, потом медленно покачал головой.

— Нет, княжна. Мы не бросаем своих. Это правило. Ты наша ворожея. Ты — часть «Улья». Вместе и умирать, если придётся.

Его слова должны были согреть. Но они лишь увеличили груз ответственности. Я была их слабым звеном. Привлекла внимание волка. И теперь должна была стать щитом.

— Тогда я знаю, что делать, — сказала я, и в голосе появилась сталь, которой раньше не было. — Мы не просто убежим. Мы подготовимся. И если он сунется сюда… мы дадим отпор.

Глава 6

Следующие два дня «Улей» превратился в штаб партизан. Страх перед охотником смёл все ссоры и лень. Мы работали с яростной, лихорадочной энергией. И я, к своему собственному ужасу и гордости, стала их главным стратегом и... тренером по выживанию против магии.

— Он не будет бить в лоб, — объясняла я, чертя палкой на земляном полу грубую карту нашего квартала и соседних улиц. — Он сыщик. Он будет караулить, следить, пытаться взять тихо, одного. Значит, мы меняем правила.

Правила менялись радикально. Никто не ходит один. Всегда минимум двое, с противоположных сторон улицы, на расстоянии крика.

Сигналы. Мы разработали систему: свист в два тона — тревога, в один — «всё чисто», птичий щебет — «ко мне».

Ловушки. Это была моя самая безумная идея, навеянная детскими воспоминаниями об отцовских книгах по механике. Мы не могли ставить капканы, но мы могли создавать помехи. Кость и Грек натянули почти невидимые верёвки из распущенных канатов на тёмных лестницах. В узких проходах устроили «гремящие поля» из жестяных банок и битого стекла, присыпанного снегом. На крышах приготовили «сюрпризы» — мешки с мусором и известью, которые можно было столкнуть вниз.

Убежища. Мы нашли и обустроили три запасных «норы» поменьше в разных концах квартала: подвал в сгоревшем доме, чердак в заброшенной бане, тайник в клубе канализационных труб. В каждый заложили по минимуму еды и воды.

Но главной линией обороны должна была стать я, и мой «дар».

Мы устроили тренировочную площадку в самой дальней, глухой усыпальнице, где звуки не доносились наружу. Я осталась там с Совой, самым хладнокровным из нас.

— Что нужно сделать? — спросила Сова, скрестив руки. Она смотрела на меня не как на сестру, а как на оружие, которое надо проверить.

— Нужно… чтобы это случилось не просто так, а когда я захочу, — сказала я, глядя на свои руки. — Раньше это вырывалось только от сильного страха или ярости.

— Так испугай себя. Разозлись.

— Это не работает по заказу! — мои нервы были на пределе.

— Попробуй на мне.

Я смотрела на её худое, бесстрастное лицо. Я не могла её бояться. И злиться на неё тоже. Она была частью «Улья».

— Не получается, — прошептала я в отчаянии.

Сова внезапно шагнула вперёд и сильно, по-настоящему, ударила меня по щеке.

Боль и шок обожгли лицо. Я отшатнулась, в глазах потемнело. Внутри, в самой глубине, что-то дрогнуло. Не страх, а дикая, инстинктивная готовность дать сдачи. На кончиках пальцев пробежало знакомое холодное покалывание, кожа под ногтями слабо светилась голубоватым.

— Вот! — воскликнула Сова, не обращая внимания на мою распухающую щеку. — Вижу! Держи! Лови это чувство!

Я пыталась. Я сосредотачивалась на этом внутреннем толчке, на этой волне обиды и ярости. Но она уходила, как вода сквозь пальцы. Свечение гасло.

— Чёрт, — выругалась я, опуская руки. — Это бесполезно.

— Нет, — Сова присела на корточки передо мной, её глаза горели. — Ты зажгла спичку. Надо научиться не давать ей потухнуть. Или… запалить от неё костёр сразу. Давай ещё раз.

Мы бились над этим часами. Она провоцировала меня: толкала, оскорбляла, угрожала (понарошку) Малышом. Я пыталась войти в это состояние сознательно. Успехи были мизерные. Я могла вызвать слабое свечение, легкое ощущение покалывания в воздухе, но не более. Это было похоже на попытку зажечь сырые дрова. Вспыхнет искра — и тут же гаснет.

К вечеру второго дня я валилась с ног от усталости и разочарования. Я сидела у буржуйки, прикладывая к щеке тряпку, смоченную в ледяной воде.

— Не получается, — сказала я Греку, который молча наблюдал за моими мучениями.

Он отложил книгу.

— Ты подходишь к этому как к уроку грамматики. «Вот глагол, вот спряжение». Но это не глагол, княжна. Это… вопль. Крик души, который становится светом. Ты не можешь его спрягать. Ты можешь только выкрикнуть.

— Как выкрикнуть по заказу?

— Вспомни момент, когда это получилось сильно. По-настоящему.

Я закрыла глаза. Передо мной встало не лицо тёти, а нечто иное. Момент, когда я впервые увидела, как Мышь, самая тихая и беззащитная, дрожала от холода в углу, а у нас не было для неё даже лишней корки. Момент бессильной ярости. Не за себя. За них.

— Это… когда я думаю не о своей опасности. А об их, — медленно проговорила я, открывая глаза. — Когда я представляю, что он, этот охотник, уже здесь. Тянется к Малышу. Или к Мыши.

— Вот, — кивнул Грек. — Зажги в голове эту картинку. Держи её перед собой. Не себя защищай в воображении — их. Твоя магия… она похоже, от жалости и ярости за других работает сильнее, чем от своего страха.

Это была догадка. Но она имела смысл. Весь мой дар прорывался, когда меня прижимали к стене, когда угрожали тому, что стало для меня дороже себя.

Ночью я не спала. Сидела у входа, карауля, и тренировалась в уме. Представляла того человека в чёрном плаще. Его длинные пальцы, сжимающие худую руку Мыши. Его холодные глаза, рассматривающие перепуганное лицо Малыша. И внутри, в груди, начинало звенеть. Не страх. Готовность. Стальная, холодная решимость.

Я подняла руку, глядя на неё в свете одинокой, украденной свечи. Сосредоточилась на образе. На чувстве. И... моя ладонь окуталась слабым, но устойчивым сиянием. Оно не пульсировало, не гасло. Оно просто было. Как щит. Как обещание.

Я не умела стрелять молниями. Не умела метать огненные шары. Но, кажется, я научилась зажигать маленький, яростный огонёк. И, возможно, этого было достаточно, чтобы ослепить, отвлечь, дать драгоценные секунды для бегства.

Наступила ночь встречи. Полночь у старого газгольдера. Я не пошла. Никто из нас не пошёл. Мы сделали вид, что жизнь идёт по-старому, но каждый нерв был натянут. «Улей» не спал. Мы все заняли позиции согласно плану. Кость и Грек — на крышах с «сюрпризами». Малыш и Мышь — в самом глубоком тайнике. Я и Сова — в центральном зале, у главного входа, притворившись спящими у тлеющей буржуйки.

Глава 7

Охотник, которого мы втайне окрестили Сиплым, не ушёл. Он стал тенью нашего квартала. Призраком, которого мы чуяли в каждом скрипе флюгера, в каждом странном ночном звуке. Он не штурмовал наш новый дом. Он выжидал, изучал, сжимал кольцо. Городские патрули, обычно обходившие «Отложенные Слёзы» десятой дорогой, стали появляться чаще. Не для наведения порядка, а будто для осмотра местности. Мы чувствовали — это его рука. Он использовал систему, чтобы нас задушить.

Жить стало вдесятеро труднее. Наша обычная «нива» — рынки, трактиры, бойкие улицы — стала опасной. Сиплый, очевидно, разослал по своим каналам приметы: «девчонка в кепке, мальчишка в пиджаке». Мы меняли внешность как перчатки: я отрезала волосы ещё короче и вымазала их сажей, Малыш нашел женскую кофту и научился сутулиться иначе. Но страх парализовал. Добыча упала катастрофически.

Голод снова стал реальностью. Последние припасы таяли на глазах. Мышь начала кашлять — сухим, надсадным кашлем, от которого сжималось сердце. Нужны были деньги. На еду. На лекарство для Мыши. На уголь, чтобы не замерзнуть.

— Нужен один, но большой куш, — мрачно сказал Грек на нашем совете в подвале сгоревшего дома. Вонь гари все ещё висела в воздухе, смешиваясь с запахом нашей безнадёги. — Чтобы хватило надолго. Чтобы можно было залечь на дно всерьёз.

— Где? — спросила Сова. Она точила о камень найденный нож, движения были резкими, злыми. — Все жирные купцы теперь как дикобразы — охрана, карманы на замках.

Я сидела, обхватив колени, и слушала их. Кашель Мыши за стеной бил по вискам. Внутри что-то щёлкнуло. Не идея. Воспоминание. Слово тёти Аглаи, брошенное когда-то в спину её гостю, важному чиновнику: «…да, сбор на новую богадельню идёт прекрасно. Уже в моём сейфе лежит, завтра в банк повезу…»

Сейф в кабинете. В моём бывшем доме.

— Я знаю, где взять, — тихо сказала я.

Все замолчали, уставившись на меня.

— Мой дом. Особняк Воронцовых. У тёти там сейф. Она всегда хвасталась, что держит дома наличность для «благотворительности». Это должно быть много.

В подвале повисло гробовое молчание.

— Ты с ума сошла, — первым выдохнул Кость. — Это же крепость. Дворецкий, горничные, собаки, наверное.

— Собаки были, — машинально ответила я. — Буфетчик их ненавидел, всегда носил в кармане кусок мяса, чтобы успокоить. Они старые и ленивые. — Я сама удивилась, как чётко всплывают детали.

— А слуги? — спросил Грек.

— Тётя экономит. Уволила почти всех. Остались дворецкий Лука, повариха (она глухая как пень) и одна горничная. Они спят в дальнем флигеле. После полуночи в главном доме никого нет.

— А сейф? — не унималась Сова.

— Он в кабинете, за портретом прадеда. Кодовый замок. Я… я знаю комбинацию. — Я видела, как отец открывал его раз, когда думал, что я сплю. Я запомнила не цифры, а ритм поворотов: три раза вправо до щелчка, два влево, один вправо. Детская память, отточенная любопытством.

— Ловушка, — сразу сказал Грек. — Слишком хорошо складывается.

— Это не ловушка, — возразила я, и голос мой окреп. — Это наша единственная возможность. У меня есть ключ от чёрного хода. На кухню. Он висел на гвозде в кладовой, второй экземпляр. Я не отдала его тогда… на всякий случай. — Даже в день изгнания какая-то часть меня цеплялась за призрачную надежду. Этот ключ стал ей.

План родился мучительный, дерзкий и безумный. Мы не могли идти все. Шум, следы. Идти должны были я и Малыш. Он — за наблюдение и за связь, я — за сейфом. Сова и Кость обеспечивали отход, Грек оставался с Мышью.

Ночь выдалась безлунной и ветреной. Ветер выл в разбитых трубах, маскируя наши шаги. Подойдя к знакомой чёрной калитке в задней стене сада, я почувствовала, как ноги стали ватными. Здесь, за этой стеной, меня вырвали из жизни. Теперь я пробиралась обратно как вор.

Ключ, проржавевший, с трудом повернулся в замке. Мы проскользнули в сад. Заброшенный, засыпанный снегом, он казался призрачным отражением того, цветущего, что я помнила. Дом возвышался тёмной громадой. Ни одного огонька.

Мы проникли через кухню. Запах было тот же — кислых щей, воска и старого дерева. Сердце колотилось так, что, казалось, звук разносится по всему дому. Мы, как тени, просочились в бальный зал, затем в библиотеку, и наконец — в кабинет.

Портрет сурового прадеда в мундире смотрел на меня с упрёком. Я отодвинула его. Стальные дверцы сейфа холодно блеснули в свете фонарика Малыша. Мои пальцы вспотели. Я повторила ритм. Три вправо… щелчок. Два влево… Один вправо…

Тихий, удовлетворительный щелчок. Дверь отозвалась. Я потянула её на себя.

Внутри лежали пачки банкнот. Ассигнации, кредитные билеты. Не горы, но больше, чем я видела в жизни. Рядом — шкатулка с украшениями матери. Я узнала её жемчужную нить. Комок подступил к горлу. Я сгребла деньги в приготовленный мешок, шкатулку сунула за пазуху. Не из жадности. Это было своё. Кровное.

И в этот момент сверху, прямо над нами, раздался скрип. Чёткий, недвусмысленный звук шагов. Потом голос, сонный, но настороженный.

— Лука? Это ты?

Тётя. Она была дома, и она не спала.

Ледяная волна прокатилась по спине. Малыш дёрнул меня за рукав, глаза его были огромными от ужаса.

— Надо бежать!

Но шаги уже спускались по лестнице. Быстро. Она что-то заподозрила. Бежать через дом — значит столкнуться с ней лоб в лоб.

— Окно, — прошептала я. — В кабинете есть французское окно в зимний сад.

Мы бросились к нему. Я с трудом откинула шпингалет — его давно не открывали. Малыш вылез первым. Я передала ему мешок и уже собиралась последовать, когда дверь в кабинет распахнулась.

В проёме, со свечой в высоком подсвечнике, стояла Аглая Семёновна. В ночном чепце и пышном пеньюаре, она выглядела и комично, и ужасающе. Её глаза метнулись от открытого сейфа ко мне. На её лице сначала отразилось непонимание, затем шок, а потом — чистая, беспримесная ненависть.

— ВОРОВКА! — её визг разрезал тишину. — КАРАУЛ! ПОЖАР! ЛУКА!

Глава 8

Известие о пожаре в особняке Воронцовых облетело город к полудню следующего дня. Мы узнали об этом от Кости, который, переодевшись водовозом, отправился на разведку. Он вернулся бледный, с лихорадочным блеском в глазах.

— Полгорода говорят. Особняк выгорел дотла, — выпалил он, с жадностью глотая кружку воды. — Барыня, говорят, чудом спаслась, выпрыгнула из окна в ночной рубахе. Сломала руку. Кричит на всех углах, что её хотели убить, ограбить. Что это дело рук банды малолетних оборвышей, которые уже давно терроризируют район.

— Она нас опознала? — спросила Сова, и её голос был ледяным.

— Нет. Говорит, было темно, нападавших было много. Но… она требует немедленных действий. Говорит, что в сейфе были важные бумаги и деньги на благотворительность. Что город кишит гнилью.

— Благотворительность, — горько усмехнулась я, прикасаясь к тугой повязке на виске. Под ней пульсировала боль и жгучее знание. — Значит, будет шум. Большой шум.

Мы не ошиблись. Уже к вечеру по улицам проехали усиленные патрули жандармов. Не бестолково шарящие, как раньше, а целенаправленно прочёсывающие каждый закоулок. Нас искали. Искали как поджигателей и грабителей. Дело пахло уже не просто уличной преступностью, а покушением на жизнь дворянки. Это был другой уровень.

Мы залегли на дно в нашем самом дальнем убежище — в лабиринте старых канализационных коллекторов. Вонь была невыносимой, сырость проникала в кости, но здесь нас точно не могли найти случайно. Деньги из сейфа давали нам время. Мы купили через одну старую-престаруую торговку, не вызывавшую подозрений, еды, лекарств для Мыши, тёплых одеял. Но пользоваться этим богатством мы не могли. Всякая активность на улице теперь была смертельным риском.

Именно в этот момент, на третий день после пожара, по городу пронёсся новый слух, холодный и тяжёлый, как свинцовая туча: в губернию с чрезвычайными полномочиями прибыл генерал. Генерал-лейтенант Александр Игнатьевич Криг. Тот самый, которого за глаза звали «Драконом».

— Его прислали специально, чтобы навести порядок, — доносил до нас Грек, который, рискуя жизнью, пробирался к заборной стенке, чтобы послушать разговоры на рынке. — Говорят, он из столичной охранки. Подавлял магические бунты на заводах. Жестокий. Системный. Ему поручили «очистку» города перед каким-то важным визитом. И первое, на что он набросился — это история с пожаром и «разгулом беспризорной преступности».

Имя «Криг» повисло в нашем зловонном убежище как приговор. Это был не Сиплый — одинокий, хоть и опасный волк. Это была буря. Это была сама система, облечённая в мундир, вооружённая магией и законом, направленная на то, чтобы смести нас с лица земли.

Через два дня после его прибытия мы почувствовали первые последствия. Патрули сменились. Теперь это были не местные увальни, а подтянутые, молчаливые солдаты в особой, тёмно-синей форме с серебряными пуговицами. Они ходили строем, смотрели не под ноги, а на чердаки, подвалы, заборы. Их глаза сканировали пространство. У некоторых на груди поблёскивали маленькие бронзовые значки в виде драконьей чешуи — артефакты, как шептал Грек, для обнаружения магической активности или просто для связи.

Сиплый, наш старый охотник, видимо, тоже почуял перемену ветра. Его тень отступила, растворилась. Теперь на сцене был больший хищник, и мелкие шакалы спешили убраться с его пути.

Наш мир, и так крошечный, сжался до размеров сырой трубы. Мы жили в постоянной темноте, при свете огарков, боясь даже развести малейший огонёк. Кашель Мыши поддавался лечению, но её лихорадочные взгляды, полные немого вопроса «что будет?», были хуже любой болезни. Малыш стал раздражительным и плаксивым. Даже непробиваемая Сова хмурилась, беспрестанно чистя свой нож.

Я чувствовала их взгляды на себе. Я была их лидером. Я привела их к деньгам и к катастрофе. Я должна была что-то придумать. И я придумала. План был отчаянным до безумия.

— Мы не можем сидеть здесь, пока они нас не выследят по запаху или пока мы не сойдём с ума, — сказала я на очередном совете. Голос звучал хрипло от сырости. — Нужно узнать врага. Узнать, как он действует, что он знает.

— Как? — мрачно спросил Кость. — Высунуть голову — её отстрелят.

— Не голову. Уши. — Я посмотрела на Малыша. Он был самым маленьким, самым незаметным, самым быстрым. — Нужно попасть в самое сердце. В жандармское управление. Не внутрь. А рядом. На площадь. Послушать, что говорят курьеры, мелкие чиновники, пьяные сержанты. Узнать распорядок, имена, планы.

— Это самоубийство! — ахнула Сова.

—Это шанс, — настаивала я. — Без разведки мы слепые кроты. Мы сидим и ждём, когда нас затопят. Малыш, сможешь?

Он выпрямился, стараясь казаться взрослым. В его глазах блеснул тот самый азарт, который был у него во время краж.

— Смогу. Я — тень.

Мы подготовили его как могли. Вымыли, насколько это было возможно, одели в самую невзрачную, но чистую одежду, дали пару монет — чтобы он мог притвориться посыльным или просто зевакой. Его задача была не воровать, а слушать. И запоминать.

Малыш ушёл на рассвете. Каждый час его отсутствия тянулся как год. Я извелась вся, кусая губы до крови, представляя все возможные кошмары. Сиплый, жандармы, просто злая толпа…

Он вернулся только глубокой ночью, дрожащий, продрогший, но с сияющими глазами. Он был жив. И он принёс информацию.

— Они… они как муравейник, — начал он, жадно глотая тёплую похлёбку. — Все бегают, все боятся. Генерал… его все боятся пуще огня. Он провёл смотр, выгнал трёх офицеров за «неопрятный вид». Говорят, он живёт прямо в управлении. Никуда не выходит.

— Что ещё? Что про пожар? — нетерпеливо спросила я.

— Говорят, генерал вызвал к себе твою тётку. Допрашивал лично. Она кричала, плакала, требовала повесить всех бродяг. Но он, кажется, её… не слушал. Выпроводил. Потом вызвал начальника сыскной полиции и того странного, Сиплого, кажется. Ругал их. Говорил… — Малыш нахмурился, стараясь дословно воспроизвести услышанное. — Говорил: «Мне не нужны истерики старых дев. Мне нужны факты и результаты. Вы позволили вырасти в городе язве, а теперь тушите пожар, который сами и раздули».

Глава 9

Лес зимой — не место для людей, тем более для детей. Это была вселенная, созданная из молчания, хрустального холода и белого безмолвия. Каждый шаг по нетронутому снегу отдавался гулко и предательски. Ветер, не встречая преград, выл среди голых ветвей, выдувая из нас последнее тепло. Мы шли цепью, как каторжники, утопая по колено. Я шла последней, подталкивая сзади ослабевшую Мышь и наблюдая за Малышом, который, казалось, вот-вот рухнет от усталости.

Старая дача оказалась в ещё худшем состоянии, чем я помнила. От барского дома остался лишь кирпичный остов с провалившейся крышей и пустыми глазницами окон. Но мы искали не его. Мы искали баню. Небольшую, каменную постройку, притулившуюся в глубине заросшего сада. Её нашли первыми Кость и Сова.

Баня устояла. Полусгнившая дверь скрипела, окна были забиты досками, но стены стояли, и печь-каменка, хоть и покрытая вековой копотью, была цела. Это была наша крепость. Наша новая «нора».

Мы ввалились внутрь, сбивая с себя снег, и первым делом бросились осматривать печь. Грек, самый опытный в таких делах, постучал по трубе, заглянул в топку.

— Дымоход более-менее. Топиться можно. Но дров… Дров нужно много.

Это была первая задача. Пока Сова, Кость и Грек отправились в ближайшую чащу собирать валежник и пилить найденной ржавой пилой полузамёрзшие сучья, я с Малышом и Мышью занялась обустройством. Расчистили угол от мусора, разложили одеяла на принесённых еловых лапах (они должны были дать хоть какую-то прослойку от ледяного пола), растопили снег в жестяном ведре. Мышь, укутанная во всё, что нашлось, сидела у будущего огня и смотрела на наши хлопоты широкими, всё ещё лихорадочными глазами.

Когда первые поленья затрещали в печи, озаряя наше убежище живым, танцующим светом, что-то в груди дрогнуло. Это был не просто огонь. Это был символ. Мы были живы. Мы были вместе. И у нас был шанс.

Но расслабляться было нельзя. Дым из трубы мог нас выдать. Мы топили печь только ночью, сажей и холодной золой замазывали все щели, чтобы свет не просачивался наружу. Днём мы жили в полумраке, кутаясь в одеяла, экономя тепло тела и скудные запасы еды.

Я взяла на себя обязанность стратега и… учителя выживания. Мои детские воспоминания о летних походах с отцом, его рассказы о природе, вдруг стали бесценными.

— Снег — не просто вода, — объясняла я, пока мы рыли в сугробе у стены бани яму для хранения припасов. — Это изолятор. Иглу эскимосы строят. У нас не иглу, но присыпать стены снаружи снегом — правильно. Будет теплее.

Я показала им, как ставить простейшие силки на зайца (хотя сама сомневалась, сработает ли), как находить под снегом сушёные ягоды и грибы на старых деревьях. Это была не игра. Это была наука голода.

Раз в несколько дней кто-то из нас — обычно Сова или Кость, самые выносливые и незаметные — пробирался к окраине города. Не для воровства. Для разведки. И они приносили вести, от которых кровь стыла в жилах.

Генерал Криг действовал с пугающей методичностью. Его «зачистка» началась точно в срок. Обыскивали не только притоны. Выворачивали наизнанку целые кварталы бедноты. Людей, не имевших постоянной работы или прописки, грузили в закрытые фургоны и увозили. Детей — отдельно. Слухи, которые доносились из города, были ужасны: «приёмник-распределитель» переполнен, там холод и голод, детей партиями отправляют на фабрики в соседнюю губернию.

Но самым страшным для нас был другой слух. Охотник Сиплый не исчез. Он нашёл себе нового хозяина. Его видели в свите генерала Крига. Он стал его «специалистом по уличному элементу». Змея, которая знает все норы.

— Он водит жандармов по нашим старым местам, — мрачно докладывал Кость, отряхивая снег с полушубка. — Обшарили «Улей» вдоль и поперёк. Нашли наши запасы. Теперь ищут следы. Говорят, у генерала есть карта. И он ставит на ней крестики — очищенные зоны.

Мы были одним из таких крестиков в его будущем. Мы это понимали.

Однажды Сова вернулась не просто с вестями. Она принесла газетный листок, выдернутый кем-то из-под рыбы на рынке. Это был приказ, подписанный лично генерал-лейтенантом А.И. Кригом. «О мерах по искоренению нищенства и бродяжничества в губернии». Сухой, казённый язык, за которым стояла наша смерть. Но в конце был абзац, который заставил моё сердце упасть в пятки:

«...Особые усилия прилагаются к розыску банды малолетних преступников, причастных к поджогу особняка на Пушкарской улице и вооружённому нападению на его владелицу. Лица, имеющие сведения о местонахождении данных преступников, в особенности девушки лет 17-19 со светлыми волосами, скрывающейся под мужским именем, обязаны немедленно сообщить в жандармское управление. За укрывательство — ответственность по всей строгости закона.»

Они знали про меня. Не просто «девчонка в кепке». Они знали про светлые волосы. Значит, тётка всё-таки меня опознала. Или Сиплый составил портрет. Я стала не просто целью. Я стала приоритетной целью. Головой, за которую теперь давали награду.

В ту ночь я не спала. Сидела у потухшей, но ещё тёплой печи и смотрела на спящих детей. На Малыша, прижавшегося к Мыши. На Грека, храпевшего с книгой под головой. На Сову, даже во сне сжимавшую рукоять ножа.

Я привела их сюда. В этот холодный каменный мешок. И теперь моя голова стала их проклятием. Если меня найдут — найдут всех. Старая логика «не сдавать своих» здесь не работала. Меня могли выследить по мне самой.

В голове, как набат, зазвучали слова Грека о дозированной совести. Что важнее: моя жизнь или их безопасность? Ответ был очевиден и ужасен.

На рассвете я собрала всех.
— Я ухожу, — сказала я просто.

В ответ поднялся взрыв молчаливого протеста. Малыш вцепился в мою куртку. Сова встала поперёд двери.

— Ты куда? — спросила Сова, и в её глазах был не гнев, а паника.

— Отвлечь их. Если я буду где-то на виду, далеко отсюда, они будут искать меня. А вы… вы сможете выжить здесь. Без меня вы не так интересны.

Глава 10

Вернуться в город было как влезть в пасть к спящему, но чуткому зверю. Каждый окрик, каждый стук сапог по брусчатке заставлял вздрагивать и прижиматься к стенам. Я двигалась как призрак, используя все навыки, которым научилась за месяцы жизни на улице, но теперь с новой, леденящей целью: не украсть, а остаться невидимой.

Нашла пристанище там, где его не искал бы ни один жандарм — на самой крыше мира. На чердаке огромного, полузаброшенного доходного дома на краю рабочей слободки. Попасть туда можно было только по аварийной пожарной лестнице с заднего двора, да и то, если знать, какая из ржавых решёток отходит от стены. Это место показал мне когда-то Кость, хваставшийся, что «никто, даже крысы, не найдёт». Здесь, под огромными стропилами, заваленными вековой пылью и голубиным помётом, у меня была точка опоры. Отсюда, из слухового окна, был виден весь район и, как на ладони, здание жандармского управления — мрачное, квадратное, с чёрными, как пустые глазницы, окнами.

Первые дни я только наблюдала. Я стала тенью на крыше, оборвышем, спящим в трубе, немой свидетельницей машины, которую запустил генерал Криг.

Она работала с ужасающей эффективностью. Каждое утро из ворот управления выезжали конные патрули и фургоны с решётками. Они не просто бродили — они действовали по плану. Блокировали квартал. Выходили с двух сторон. Заходили в каждый дом, в каждую подворотню. Вытаскивали испуганных, полуодетых людей, строили в шеренгу, сверяли с какими-то списками. Детей, плачущих, цепляющихся за юбки матерей, отрывали и грузили в отдельные фургоны. Их плач, тонкий и пронзительный, долетал даже до моей вышки.

Я сжимала кулаки до боли, чувствуя, как внутри закипает знакомая, дикая энергия. Но я была бессильна. Одна против системы. Моя маленькая магия была ничто против этих вышколенных солдат, против холодного порядка.

Но я училась. Я запоминала маршруты патрулей, время смены караула у управления. Заметила, как к подъезду каждый вечер подкатывает закрытый экипаж без гербов, и из него выходит высокая, прямая фигура в длинной шинели и фуражке с кокардой. Генерал. Он никогда не оглядывался, не разговаривал с часовыми. Он просто исчезал за тяжелыми дверями, как камень, брошенный в чёрную воду.

Однажды, рискуя быть замеченной, я спустилась вниз, в мир людей. Мне нужна была еда, но больше — слухи. Я смешалась с толпой у замерзшей водозаборной колонки, где женщины, обмотанные платками, судачили, полные страха и злости.

— Моего Петьку забрали! Сказали, в приют определим, научим ремеслу! А я знаю, куда! На фабрику Бурмистрова! Там, дети дохнут как мухи…

— Говорят, этот Криг — колдун. Огнём дышит. Видели, как у него в кабинете светится…

— А ему всё мало! Вчера ещё квартал «зачистили». Теперь, слышь, по архивам старым роется. Всех, кто когда судим был, на переучёт вызывает…

И тут одна, самая худая и злая на вид, понизила голос.
— А про ту, светловолосую, слышали? Ту, что особняк спалила? Говорят, награду за неё подняли. Целых пятьдесят рублей! Живу или мёртву. Давеча сыщики ко мне приходили, портрет показывали. Девка, лицо худое, глаза… глаза, говорят, серые, как сталь. Будто видела всё горе мира.

Я наклонилась над жестяной кружкой, стараясь, чтобы тряпье на голове сползло на лицо. Кровь стучала в висках. Пятьдесят рублей. Целое состояние для любого бедняка. Теперь за мной охотился не только закон, но и вся алчная нищета города.

Я ушла от колонки, чувствуя, как десятки глаз будто впиваются мне в спину. Портрет. Значит, у них был портрет. Возможно, составленный Сиплым или по описанию тётки. Я больше не могла просто быть бесполым оборвышем. Нужна была легенда. Маска.

Идея пришла отчаянная и простая. На свалке за литейным заводом я нашла то, что искала: поломанные очки с толстыми стёклами. Одну линзу выбила. На рынке старьёвщика за копейку купила поношенный, слишком большой пиджак и старую сумку лекарского помощника — пустую, но внушительную. Вымазала лицо не просто грязью, а смесью сажи и глины, имитируя страшную кожную болезнь. Надела очки. Теперь я был не просто грязным — я был больным, жалким, отталкивающим. Таких на улицах было много, и их все сторонились.

В этой новой ипостаси я решилась на немыслимое. Подойти поближе к самому логову. К зданию управления.

Я устроилась с протянутой рукой у угла соседнего переулка, откуда был виден главный вход. Моя роль была — немощный, полуслепой калека. Я бормотала что-то невнятное, тряся жестяной кружкой с парой медяков. Большинство проходило мимо, брезгливо морщась. Солдаты на посту вообще не смотрели в мою сторону.

Так я просидела два дня, и на третий увидела его вблизи.

Из ворот выехал экипаж, но не генеральский, а более скромный. И в окно мелькнуло знакомое бледное лицо с узкими глазами. Сиплый. Он что-то живо обсуждал с офицером, сидевшим рядом. Экипаж свернул в сторону рынка — в район, где ещё не прошла «зачистка».

Инстинкт кричал: бежать, спрятаться. Но разум приказывал идти за ним. Осторожно, на почтительной дистанции, ковыляя и припадая на ногу, я поплёлась вслед.

Сиплый и офицер вышли у одного из трактиров второго сорта. Они не зашли внутрь, а стали оглядывать площадь, словно что-то высматривая. Сиплый что-то показывал пальцем на чердаки, на подворотни. Он был проводником. Он водил жандармов по нашим старым следам.

Я прижалась к стене, стараясь дышать тише. И в этот момент увидела Малыша.

Он был на другой стороне площади, возле лотка с бубликами. Переодетый, грязный, но я узнала его по особой, птичьей грации движений. Он, видимо, тоже вёл разведку. И его взгляд скользнул по Сиплому, и на его лице отразился такой животный, немедленный ужас, что у меня сердце остановилось.

Малыш дёрнулся, чтобы скрыться в толпе. Но Сиплый, казалось, почувствовал этот взгляд. Его голова повернулась с неестественной быстротой. Его глаза нашли мальчишку. И на его губах расплылась та самая, хищная улыбка.

— Вон! — он крикнул офицеру и, не дожидаясь, рванул вперёд, расчищая себе путь локтями.