Лабиринт Кривых Зеркал

Пролог, пролог-2 и глава первая

Видишь, там птица срывается с ветки?

Черною ряской зарос водоем.

Из-под корней смотрят хмурые цверги.

Гретхен, опомнись! Куда мы идем?!

Йовин.

Пролог.

«В ночь на 31 октября ... года в поселке Лисово Осиновского района пропали восемнадцатилетняя Екатерина Октябрева и двадцатилетний Михаил Бобров. Любого, кто располагает какими-либо сведениями, просим...»

Пролог-2.

Кто другой мог бы долго гадать, с чего всё началось. Увы, как раз я это теперь знаю точно.

Точка отсчета — нашумевшая выставка «молодых, перспективных» художников.

Только понятия не имею, что и когда я должна была изменить.

Еще говорят, что счастье не в деньгах. Будто те, у кого их нет, получают его взамен приятным бонусом. Просто сачком ловят.

К сожалению, иногда дело именно в деньгах. Например, в ипотеке, что ты не можешь платить. В зубах, что не на что вставить. В лекарстве, без которого не можешь дышать.

Но ведь у нас всё так далеко не зашло. Просто моя мать выросла там, где заходило. И никогда, никогда не хотела вернуться назад.

Иногда ради этого многие готовы на всё.

Но теперь у меня будет время поразмыслить. Все дороги вели сюда, но мне нужно разобраться с той единственной, что пролегла передо мной сейчас. Когда уже некогда и некуда свернуть.

И с тем, кто тот путь проложил. С моим, как выяснилось, самым опасным врагом. С тем, кто всё это время играл со мной, оставаясь за кадром. Кто меня почти переиграл, пока я бестолково блуждала в потемках, как слепой, новорожденный щенок.

И именно он ждет меня сейчас за пределами Лабиринта.

И я должна его опередить. Если хочу выжить.

Стрелой несусь сквозь бесконечное море знакомой зелени, осеннего золота, алых всполохов. Через Лабиринт. Куда мало кто решается заглянуть. Не говоря уже о том, чтобы там побродить.

Не все же там — дома.

- Ты вернулась... - на сей раз шепот уже можно разобрать. Мне. - Ты вернулась, Лик...

Я – Лик. Вот только чего или кого?

Раз, два, три, четыре, пять. Я уже иду искать...

Глава первая.

Чужой взгляд я ощутила издали. И обернулась резко.

Среди чужих полотен он сам кажется нарисованным. Рослый, худощавый темноволосый парень. С богемно-длинным «хаером».

Слева — сумрачная хвойная чаща. Справа — таинственное озеро под слишком крупной полной луной.

А между ними — живой парень. И ощущение, что сам он — пять минут, как с любой из картин. Спустился поглядеть на соседний мир. Или себя показать...

И, главное, не сказать, чтобы в этом пронзительно-остром взгляде — уже привычное внимание. Как со стороны многих других.

Нет. Скорее, удивление. Будто здесь этот паренек ожидал встретить кого угодно, но не меня.

Будто здесь мне точно не место.

Ничего нового, в общем-то. Как раз к такому я за почти семь лет привыкла — дальше некуда. Правда, обычно не от сверстников.

Но чем ты старше — тем больше в жизни очевидных плюсов и выгодных преимуществ.

Например, прикид на таких художественных выставках. И тон «светских» бесед там. Со мной. Когда меня замечали.

Ну, и мое отношение к этому.

Ведь раньше было так:

- Ты, наверное, тоже рисуешь? - обычно подобное сквозь зубы снисходительно щебетали возрастные, пересушенные дамы в вечерних платьях. А то еще и в шляпках и в перчатках.

Ну, иногда еще и веером старательно поигрывали. Разгоняли несуществующую духоту. Можно подумать, на таких выставках проблемы с качественными кондиционерами.

Пародия на светские рауты прошлого.

В прежние годы это завязло у меня в зубах. Сейчас – привыкла.

Как и к абсолютно одинаковым взглядам любопытствующих. Ответа «светские» дамы ждали всегда тоже одного. С плохо скрываемым нетерпением. Как голодные акулы — уже готовые рвануть на вкусный запах долгожданной крови.

Ведь им уже было заранее прекрасно известно прямо от моей матери - обо всех моих «талантах». Об их отсутствии.

Но что я могла тогда ответить-то? Если только внаглую не врать. А это дано не всем.

А промолчать - нельзя. Не в моем прежнем возрасте. Сразу станешь «грубиянкой» и «хамкой».

- Нет, - обычно вежливо улыбалась я. Улыбкой-зеркалом. – Только моя мама и сестра.

- Понятно.

И взгляд собеседницы привычно менялся. Очередной знаток составлял обо мне мнение. Некрасивая и бездарная дочь и сестра давно и отчаянно завидует двум талантливым красавицам. На ком-то природа отдыхает всегда...

У девчонки и ума-то явно негусто. Это ж надо — вырядиться в розовенькое при таком-то типаже внешности. И завязать волосы в подобный дурацкий хвост — при лопоухих-то ушах. И это при матери-то с безупречным художественным вкусом.

Пора переходить к следующему полотну...

На таких выставках с последующим сабантуем обычно участников-художников — десятка два. Иначе разоришься...

Сейчас мне смешно всё это даже вспоминать. Было бы, из-за чего переживать и расстраиваться.

Во-первых, нервная мама уже убила бы любого доморощенного знатока за одну лишь характеристику ее работ - «рисунки». Художник – всегда только «пишет».

А вот сестренка – именно рисует, потому что ни черта не разбирается в терминологии. И даже не пытается.

Во-вторых, мама вовсе не считает Лану талантливой. Для нее природа отдохнула на обеих дочерях. Но одна честно это признает (я), а вот другой смелости не хватает.

Собственно, потому маман уже и оставила меня в покое. Смысл прохаживаться по давно зажившим болевым точкам?

«О, это Лика, моя старшая дочь, - небрежно-небрежно. - Я ее тоже люблю... даже несмотря ни на что...» - и понимающий смех «для своих»...

Глава вторая

Глава вторая.

- Я о том молодом человеке, Антоне, - ярко-голубой взгляд сверлит меня лазерным прицелом.

- Котором? - Да, я не могу напрямую врать. Мне ложь язык жжет — вот такая у меня неудобная особенность.

У других такое проходит вместе с ранним детством. У меня — увы, не прошло.

Зато все увертки, полуправда и умолчание — к моим услугам.

И меньше всего мне нужны нотации. Вместе с новой одеждой и имиджем я приобрела еще и назойливые лекции на тему морали.

И это мама еще не знает о прошлом Лешки. Бабушка тогда выставила меня вон, запретив к ней приезжать впредь, но промолчала перед прочей родней.

Все-таки она меня любит больше, чем маму.

Ту бабуля просто ненавидит. Вот такие у нас теплые родственные отношения. Как говорится, в любой семье - свои взлеты и падения.

- Не притворяйся! - Вот маме голубое идет. Как и Лане. Как любой светлоглазой блондинке. - Он не мог не представиться. Ты вообще знаешь, кто он такой?

- Счастливый обладатель условного срока и сын алкоголиков? - усмехнулась я.

Именно этим может похвастаться Лешка. Если смотреть только голые факты. И забыть, что сам он не пьет. И за решетку едва не загремел за защиту в драке девушки.

Парень-мажор, конечно, назвал имя. И что? Я не веду дома каталог завидных женихов региона.

И жених у меня уже есть.

- Лика, прекрати издеваться! – моя прекрасная родительница досадливо морщится. Аккуратно, чтобы не разводить морщинок — даже мелких. – Ты – не Лана, чтобы быть глупее пробки.

Хорошо, мелкая ее сейчас не слышит. Она же так стремится во всём подражать матери! Так на нее походить! На своего недосягаемого, блестящего кумира!

- Хорошо, он – чей-то сын или племянник? - цинично усмехаюсь я. - Я угадала? И с ним связываться опасно? Спасибо, но он не больше в моем вкусе, чем наглые мажоры из моего класса.

Ну, или из параллели.

- Совсем наоборот. – Ощущение, что маман сейчас разыграет мигрень. Но для такого здесь слишком много народу. Капризничает она только передо мной и папой. А вот перед посторонними – жизнерадостна и фальшиво заботлива. – Наоборот, постарайся его заинтересовать.

- Зачем? – небрежно пожимаю плечами. Мне такое тоже идет. – Мам, не ты ли говорила, что мажоры женятся лишь на равных, наготово выбранных им родителями?

- Ты вообще не понимаешь. Я говорила о твоих сверстниках, и им еще гулять и гулять. А Антону Орловскому – двадцать пять.

- Это не отменяет того, что его отец...

В гробу видел в качестве невесты сына девчонку из так называемого «среднего класса». Там уже, небось, всё расписано на годы вперед. С дочками бизнес-партнеров.

- Нет у него никакого отца. Уже восемь лет, как нет. Антон – круглый сирота. И может жениться, на ком пожелает. А денег у него больше, чем ты можешь себе представить. Но у вас с Ланой вообще воображение куцее. - Зато уж у тебя-то! - Жаль, тебя не сделать на полгода старше, - мама хищно оглядела меня. – Выглядишь вполне. Но если он узнает, что в ЗАГС тебе можно еще только в марте... Впрочем, бывают обстоятельства...

- Спасибо, мама. Вот уж что я точно не собираюсь делать, так это устраивать подходящие «обстоятельства».

И какое счастье, что Ланке – всего четырнадцать. Даже моей сдвинутой маман не придет в жадную башку знакомить ее с взрослым мужиком.

Значит, один из спонсоров сегодняшней вечеринки — не папа Антона, а сам Антон. Еще не легче.

- Нет, - спокойно и твердо даю отмашку я.

Иначе с моей маман не получится. А скандала при всех не будет, правильно?

- Лика, нельзя же быть настолько эгоистичной. Подумай, пожалуйста, о своем будущем. И о нашем, заодно. Ты знаешь, что мы с твоим отцом разводимся. Я терпела, сколько могла...

Интересно, что же она такое терпела?

- ...Но мы с ним слишком разные люди. И на что мы с тобой и Ланой будем жить?

- Я хочу жить с папой, - наконец-то озвучила я в ответ. Набралась храбрости — в очередной раз.

- Ясно, - убитым голосом невинно загубленной жертвы продекламировала маман. - Ты всегда меня ненавидела. За мой талант, за всё... И теперь тебе плевать, что будет с твоими матерью и сестрой. Ты собралась жить вдвоем с твоим драгоценным папочкой, – голос всё повышается. Уже куда-то к опасным октавам. Неужели она разорется прямо здесь? Среди танцев, легкого флирта и негромкого смеха окружающих? – Запомни: я никогда тебе этого не прощу.

- Папа станет платить на Лану алименты, - безжалостно напомнила я. - Он - честный человек.

- Он платил бы их на вас обеих! Но если одна дочь останется с ним, зачем ему вообще что-то платить?

- Папа не бросит Лану.

- И мы с ней вдвоем станем жить на жалкие гроши?

- Ты можешь найти работу.

- Я?! – Нет, все-таки разорется. – Ты забыла, что я посвятила себя семье? Что отдала твоему отцу лучшие годы? Конечно, зачем такое помнить? Для тебя же всегда существовал только твой святой, непогрешимый папочка! Где и кем я смогу теперь работать, если родила тебя в девятнадцать? Откуда у меня образование и стаж? Кому я нужна? Я пойду мыть полы — с моим талантом? И много ты знаешь способных прожить на зарплату поломойку? «Мыльных» сериалов насмотрелась? Про провинциалок, покоряющих большие города?

Угу. И когда это я в последний раз смотрела сериалы, а? Ну, если не считать исторических и фантастики.

Чтобы сочувствовать героиням мелодрам, нужно считать себя хорошей девочкой. А не плохой, как привыкла я.

- Тогда не разводись. Папа этого не хочет.

- Лика, ты уже взрослая. И должна понимать, что я достойна лучшего. Лана достойна лучшего. А твой отец... его бизнес давно не процветает. Эта выставка — последнее, что твой отец согласился оплатить. А ты не знала, что мы с коллегами скидывались? Деньги от спонсоров даже не покрыли расходы! Возможно, Лане в следующем году придется перейти в обычную школу.

- Она туда ходила и раньше.

Глава третья

Глава третья.

Вот этот трехдюймовый рыб — алый, с фиолетовыми плавниками — точно местный мажор. Первый парень на выставке. Вон как выпендривается перед всем аквариумом. Старется показать себя с выгоднейших сторон перед изумрудными подружками.

И перед соседними «стекляшками» наверняка — тоже. Хоть ни с одной рыбой оттуда ему икру вместе точно не метать. По географическим соображением.

Наверное, для них мир за стеклом родного «дома» — это странное, опасное зазеркалье.

Не знаю, почему тут оказалась не заперта дверь. Но факт остается фактом — мне через темный коридор удалось проскользнуть на пустующую сейчас по соседству выставку экзотических рыб. Они лениво шевелят плавниками по аквариумам, ало-фиолетовый мажор выпендривается, зелененькие красотки кружатся между водорослями, я медитирую, полная луна в окно создает подсветку. Нам хорошо в обществе друг друга.

- Ты решила отсидеться тут? – в царстве рыб меня отыскала на сей раз Ланка. Вся в розовом с головы до ног — платье, заколка, туфли.

По маминому вкусу. Но белокурые локоны Ланы подвиты и красиво уложены, легкий макияж выделяет небесные глаза.

Лана при маме всегда была в роли хорошенькой дочки, а не страшной. В качестве любимой куколки.

Жаль, что сегодня такая яркая луна. Мне — без разницы, рыбам — тоже, а вот Лана в темноте бы меня так легко не нашла. Ночное зрение у нее хуже моего, а я заныкалась в самый темный угол. Черное в черном.

- Цапанулась с матерью.

- Из-за чего?

- Сказала, буду жить с папой.

Все прочие подробности Ланке еще не по возрасту.

- Фу, скучнота! – морщит изящный носик сестренка. – А ты сейчас мне поможешь?

- Смотря, в чём?

- Ты видела парня у картины в самом дальнем углу? - придыхание в голосе младшенькая даже не пытается скрыть.

Честно пытаюсь вспомнить. В дальнем углу галереи в последний раз шептались какие-то девчонки чуть постарше меня.

Не исключено, что обсуждали парней. Может, даже мажора Антона. Жаль, у него нет плавников. Фиолетовых таких. Было бы даже смешно.

- Нет. - Я не вру. Тот хмурый парень был между картинами. И отнюдь не в углу. Вряд ли сестренка имеет в виду его.

Интересно, он сам — художник? Может, как раз автор тех самых двух мрачных полотен?

- Пойдем, я его тебе покажу. Мне нужно, чтобы он пригласил меня танцевать. Пока мама занята.

Ладно, это легко.

Тем более — мама занята. Да это просто отлично!

Давай, маман, строй свою новую блестящую личную жизнь. И отвяжись уже от моей.

- Сколько ему лет?

- Не знаю. Как тебе? - задумалась Лана. - Нет, меньше, наверное.

Главное, чтобы не старше. Хотя для Ланы дальше уже начинаются «Фу, старые!» Даже я для нее уже «скоро выйдешь в тираж, ты бы поспешила, а то потом будешь никому уже не нужна».

- Ладно, но с мамой будешь объясняться сама.

- А она станет ругаться? Разве она ругала тебя, когда ты танцевала с его братом?

- Он брат Дениса? Этот парень?

Чего еще я не знаю о своем дальнем знакомом? Хотя – какая разница? Надо бы его потом снова отыскать. Он — мое прикрытие.

Ну, когда Ланка меня заставит вернуться в ресторан, конечно. А жаль. За рыбомажором наблюдать интереснее. У него весьма насыщенная прелюдия к личной жизни.

- Какого еще Дениса? Его зовут Антон. Ну, брата. Антон Орловский. Только он уже совсем старый – ему, наверное, двадцать пять...

Угу. Пора стыдливо завернуться в белоснежную простынку и ползком на ближайшее кладбище.

- А Никита – его брат. Такой загадочный! И красивый!..

Верю. Антон же красивый. Раздражающе. Как вообще большинство мажоров.

У них полно возможностей позаботиться о внешности.

- Мама будет против. Она считает, что с мажорами встречаться нельзя. Плохо кончится.

- Он – не мажор. Совсем непохож на наших мажоров. Они мне тоже не нравятся, не только тебе.

Да, у нее в классе они тоже есть. Просто младше. И гораздо неприятнее. Потому что еще толком не разобрались, нужны ли им девчонки и зачем. А гонору и наглости уже – выше крыши. Ухаживать еще не умеют, а вот задираться – это впереди всех.

И чуть что — поминать своих «всесильных» папочек.

Ладно, балованные сынки богатых отцов Ланке не нравятся. Хотя бы пока. Уже хорошо.

Одной проблемой меньше.

- И его брат Антон может быть против. Тебе всего четырнадцать.

- В декабре будет пятнадцать! Совсем чуть-чуть осталось. И Никита — сам школьник. И я красивая. И выгляжу старше.

Ничего подобного. В смысле, Ланка хорошенькая, конечно. Этого не отнять. Она — просто юная копия мамы.

Но старше своих лет из нас двоих выгляжу только я. Причем, давно.

- Мы же просто потанцуем, и всё! – у сестренки – умильные-умильные голубые глаза. Они у нее с раннего детства такие. Всегда могла выпросить у папы что угодно. - Ты его попроси. Ну, своего Антона. Ты же ему понравилась!

- Вот Антон Орловский точно со мной только потанцевал - и всё, - уже искренне смеюсь я.

Во всяком случае, я – только потанцевала.

- Мама стопроцентно заметила. Я видела, как она тогда рванула к тебе. Даже не приняла приглашение одного жирного, старого дядьки — фу, такого! Так она ругалась или нет?

- Нет. Ладно, пошли попробуем что-нибудь сделать с сердцем твоего красивого, загадочного не-мажора.

Прощайте, тихие, мирные рыбки. Снова здравствуйте, танцы.

У нас, людей, свои шевеления плавниками. Можем, вас тоже бы повеселило за нами понаблюдать, кто знает?

Глава четвертая

Глава четвертая.

Все-таки я Ланке соврала. Нечаянно, так что это не страшно. Для меня. Я, правда, паршиво на редкость переношу собственную ложь. У меня на нее зверская аллергия.

И вот он, Никита. Во всей своей мрачной красе.

Ну что ж. У мажоров бывают младшие братья, совсем не мажористого типа. Теперь я это знаю. Лично убедилась.

Они предпочитают не танцевать, а в одиночку отсиживаться за отдаленными столиками в углу, в тени широкой, раскидистой пальмы. Еще один фанат природы. Мой собрат по духу и интересам, можно сказать.

И еще такие любят позировать между мрачными картинами — с опять же, дикими пейзажами.

И попадаться на глаза и мне, и Лане — только у разных полотен.

И похожи на старших братьев не больше, чем я - на белокурых маму и сестренку.

С нынешнего второго взгляда я сразу поняла, что ничего не выйдет. Из Ланиного романтичного плана. Но, честно говоря, это можно было предсказать и заранее.

Никита – действительно мой сверстник. Сверстник-погодок. Рослый, худощавый и, как и я, выглядит старше. Потому что да, ему оказалось всего шестнадцать. Лана уже успела у кого-то выспросить, пока я старательно искала взглядом Дениса.

Не нашла. Наверное, тоже под шумок куда-то удрал.

Или с кем-нибудь. Это только у меня — Лешка. Все прочие никому ничего не обещали и абсолютно свободны в новых знакомствах.

Забавно, что Ланка угадала сразу. Никита и вправду оказался младше меня на год.

Не знаю, почему на брата он не похож совершенно. Антон – светлый блондин в рыжину. Если не крашеный, конечно. И ему вдруг достался жгуче-черноволосый братишка? И цвет глаз у них тоже разный. Зеленые — у Никиты, серо-голубые у Антона.

Впрочем, разница в возрасте вполне допускает и разных отцов или матерей.

В конце концов, меня же не волнует, почему у голубоглазой мамы родилась я – зеленоглазая брюнетка. Та же фишка, в принципе. Уж тут-то и на разных предков не сошлешься.

Впрочем, как раз мои лохмы в детстве были много светлее, а глаза – больше серыми, чем зелеными. А вот потом всё постепенно изменилось. Забавно, я даже в этом маму разочаровала.

Впрочем, папа ее тоже разочаровал... уже в другом. И это изменить проще... но не для него.

Некоторым людям просто невозможно угодить. Но хуже, когда ты их всё еще любишь. Как папа, например. Мне в этом плане уже легче. Почти.

В конце концов, она всё равно остается моей матерью.

Но Ланке сейчас не повезло. Такие парни, как этот Никита, никогда не интересуются девушками младше. Им всегда интересны, как минимум, ровесницы.

Прости, сестренка. Тебе сегодня подфартит вряд ли.

Обрати внимание на кого-нибудь другого. Не одни же мажоры у вас в параллели, в конце концов. Или классом старше.

Хотя я понимаю, что ребята поскромнее Ланку не волнуют тоже. Она же — не я. Ей подавай загадочных, мрачных красавцев. С кучей тайн в прошлом желательно.

Ланка вдруг радостно заулыбалась, а я невольно поморщилась. К нам идет блистательный красавец Антон Орловский... то есть рассыпающийся от дряхлости старый пень.

- Ну, попроси, - заговорщицким шепотом заканючила сестренка. - Ты же ему нравишься – это сразу видно. И он симпатичный... староват, но всё равно еще ничего... – через силу признала она. – Ты ведь и сама уже...

Не рассмеяться бы. А то обидятся – и сестренка, и Орловский. Каждый решит, что над ним.

И будет прав.

Можно мне обратно к рыбам, а? Я уже скучаю по ним, ало-изумрудно-фиолетовым, как по родным.

Странно. Не припоминаю, чтобы мне самой в четырнадцать народ всего лет на десять старше казался прямо уж возрастным. Хотя всё может быть. Все люди – разные. Или я просто себя и в этом возрасте плохо помню.

Паршивая мысль. Но амнезия у меня уже была. Правда, больше не повторялась. С девяти лет.

Именно тогда я научилась самодисциплине. И борьбе с накатывающей паникой. Вцепись зубами и держись - до конца. Паникер теряет всё.

Потому что я когда-то просто начисто забыла первые девять лет жизни. И школу – тоже. Даже разучилась читать. И мне вовсе не хотелось учиться с мелочью много меня младше.

А такое будущее — еще далеко не худший вариант того, что мне светило. Темнило.

И, наверное, папа тогда заплатил немало денег. Наверное, за это потом и выплачивал так долго кредит. Чтобы мне не влепили какой-нибудь особо приятный диагноз. С которым потом в будущем возьмут разве что в уборщицы. Да и то – не везде.

И даже для такого нужно еще сперва вырваться на свободу.

Самое обидное, что Ланка в свои шесть с половиной помнила всё. А еще паршивее вспоминать, как мама настойчиво требовала отдать меня в «интернат для таких». Потому что «там специалисты» и «пусть они с ней и возятся». Спасло, что квартира тогда еще была куплена с участием маткапитала. И моя доля отошла бы государству вместе со мной. А это еще было единственное жилье всей семьи. Да, уже довольно дорогое. Но единственное.

Тогда меня согласилась взять к себе бабушка. И за два года я догнала сверстников. Возможно, в поселковой школе это было проще.

Сложнее было умолять переводить меня через класс. Чтобы снова учиться с ровесниками. Это не очень-то желали понимать. «Зачем? Девочке же не в армию. Может и в двадцать школу закончить. Всё равно вряд ли на высшее пойдет — с такими-то пробелами в прошлом».

Папа меня навещал в поселке каждый месяц. А вот мама – ни разу. И потому для него я менялась постепенно. А вот для матери вернувшаяся спустя два года рослая, тощая темноволосая девчонка с другим оттенком глаз стала совсем чужой.

И таковой и осталась.

А может, была и раньше. Я же не помню.

Знаете, что самое паршивое? Я и сейчас порой ощущаю себя так, будто сама во всём виновата. Что когда-то потерялась в трех соснах – у самого бабушкиного поселка. Да еще и вместе с младшей сестренкой.

Что умудрилась так глупо заблудиться в светлую летнюю ночь. В самую светлую ночь в году.

Глава пятая

Глава пятая.

...Мутится в глазах, а небо – тускло-серое, но кажется раскаленной пустыней. Будто состоит из острого, колючего песка. Серого и растресканного. Каждый блик света — больно жалит.

Я хочу пить – просто ужасно. Но не вижу воды, даже если она где-то рядом. Я уже почти ничего не вижу.

Только узловатые сучья деревьев вокруг. На них — ни листочка. Будто они тоже высохли от жажды.

Я заблудилась. И потеряла близкое, родное по крови существо, и должна найти и спасти его! Пока не поздно.

Кто я? Не помню. Слишком зыбко всё вокруг. Точно знаю одно: я – старшая сестра. Это самое важное! Я - старшая сестра. И я обещала...

И должна отыскать...

Выныриваю из сна дико усталой. Привычно дико усталой.

Хоть этот кошмар уже и не снился давным-давно. Правда, я всегда точно понимаю, что всё это не на самом деле.

А сегодня — забыла.

Я не боюсь диких лесов. Странно, но не боюсь. Хотя именно там я и потерялась на целых почти трое суток. Без следа.

И чего-то, видимо, надышалась в чаще, потому что лес мне мерещился очень странным. Мертвым. Изуродованным.

Нас не могли найти. Хоть и искали «всей королевской конницей, всей королевской ратью». Частым гребнем там всё прочесали.

Но с тех пор я даже не блуждала ни разу. В лесу себя чувствую свободнее, чем в городе. А в городе мне комфортнее в парках или у реки. Ну, или на худой конец — рядом с рыбьими аквариумами. Меня-то общество хвостато-плавниковых точно успокаивает.

Но в том самом сне мне всё равно всегда плохо и страшно. И жутко кружится голова. И безумно хочется пить. И режет глаза — от чуждого, неживого, тусклого света с пепельных небес.

Нас с Ланой тогда нашли на опушке леса – невдали от поселка. Усталых, исхудавших, оборванных. Особенно я.

Я тогда крепко держала Лану за руку.

Как мы блуждали в лесу, сестренка потом рассказывала. Рвано, кусками — как и положено в шесть лет. Лес был обычным, только диким, страшным и незнакомым.

А для меня тогда жизнь началась с чистого листа. Нашли незнакомцы и передали тоже незнакомцам. Только они нас с Ланой называли «дочерьми» и «внучками».

Потом... мама бешено кричала, что я вернулась конченой дебилкой. Имбицилкой. Слабоумной дегенераткой. И меня нужно «поскорее сдать». Иначе со мной придется бесконечно «возиться». И я могу быть опасна «для нормального ребенка». У семьи же нет другого, отдельного жилья. И некому круглосуточно следить за «этим».

Я даже смысл слов понимала с трудом. Даже самых простых. Будто пыталась перевести с иностранного, а все вокруг кричали слишком быстро, да еще и глотая окончания.

Бабушка потом часто играла со мной в развивающие логические игры. До сих пор помню ее: «Бабуль, ты чего делаешь?» - «Пиво варю в яичной скорлупе». Я еще тогда понимала очень мало. Но всё равно сообразила, что пиво в скорлупе и без огня точно не варят. Его вообще дома не делают, а из магазина приносят. И бабушка никакого пива, кстати, не пьет.

Пиво как-то приносил с собой незнакомый дед Матвей, но они с бабушкой поссорились, и она выставила его из дома вместе с пивом.

Лана всё помнила. Помнила, что я ее спасла. Но горько плакала и тоже умоляла отправить «плохую, страшную сестру» к другим плохим и страшным детям.

Наверное, это потому, что в тот лес ее привела тоже я. Но еще я, похоже, о ней там как-то заботилась, потому что из нас двоих изможденной выглядела только я.

Хотя, может, это потому что лишь я надышалась багульника, болиголова или что там еще дает такой эффект?

Сама Лана утверждает, что не помнит, как просила меня куда-то «сдать» и «отправить». Всё помнит, а вот это – нет.

Ладно, ей тогда было всего шесть с половиной. Она была вправе испугаться. И поверить матери. Та кого угодно способна напугать и убедить. Когда попрет, как танк без тормозов.

А я давно простила. Точнее, разве у меня есть право кого-то прощать или нет? Ведь это же я во всём виновата. Только я. Зачем меня когда-то понесло вечером в лес, да еще и с сестренкой?

Но жить теперь я хочу только с папой. Если уж передо мной действительно стоит выбор.

Он хоть никогда ни в чём меня не упрекал. А молчание можно истолковать как угодно.

Проснулась я как раз вовремя. В дверь поскреблись. Очень вежливо. И... будто заискивающе. Лана всегда умела быть приятным ребенком. Милым и обаятельным.

Просто иногда даже этого мало. Чтобы кому-то нравились умилительные котята, щенята и дети, этот кто-то должен хотя бы любить котят, щенят и детей. А не только себя.

- Ворвись, Ланенок. - Дотягиваюсь до ночника — золотой лилии.

По привычке. Я ведь сейчас не маскируюсь и не прячусь. И мы обе нормально видим в темноте, просто Лана - хуже, чем я. Такое природное свойство.

Это мама — вообще нет. И отец.

Ну и мы им не рассказывали никогда. Так уж получилось, что это наш общий маленький секрет на двоих. Безопасный совершенно. Зачем нам таскаться лишний раз по врачам? А сестренке ночное зрение — даже слабое - вообще полезно, она же художница.

Ланка проскользнула в дверь милым, игривым котенком. Я тоже не слишком умиляюсь шаловливым котятам, но сестру люблю. Кто-то же должен ее любить и заботиться. По-настоящему, а не как мама.

- Ты сейчас упадешь! - Ланка с горящими во тьме глазами шумно плюхнулась на край кровати. - Твой Антон Орловский звонил маме! Он пригласил нас к себе в загородный дом! На выхах. Нас всех трех!

Пока папа в отъезде? Когда мать ему уже сообщила о будущем разводе? Даже заявление могла уже подать.

Кто знает, как давно она уже это решила? Я ведь — далеко не ее задушевная подруга для личных тайн.

- И мама согласилась! Круто, правда? Там будет отпад!

Не сомневаюсь. Сразу так и захотелось отпасть. Подальше от этого приглашения.

- Даже не думай отказываться! – Лана следит за мной зорким коршуном. – Без тебя он передумает! И я не увижу Никиту! А я не смогу без него жить! Я без него умру! Он, наверное, неправильно вбил мой телефон...