«его пленница»

Часть 1. Цена крови

Запах дорогого парфюма, смешанный с металлическим привкусом крови, всегда сопровождал появление Доминика Моретти. Когда массивная дубовая дверь кабинета распахнулась, Эвелина даже не вздрогнула. Она сидела в глубоком кожаном кресле, утопая в его объятиях, выглядя до смешного хрупкой на фоне тяжелой мебели.
Доминик вошел, заполняя собой всё пространство. Его рубашка была расстегнута на три пуговицы, обнажая рельефные грудные мышцы и татуировку, уходящую под ключицу. Его тело было машиной, созданной для насилия: широкие плечи, мощные руки, покрытые шрамами, и тяжелый, давящий взгляд человека, который не прощает ошибок.
— Твой отец проиграл тебя в карты, куколка, — прорычал он, швыряя на стол пачку долговых расписок. Его голос был низким, как рокот приближающегося оползня.

— Теперь ты — моя собственность. И я не намерен обращаться с тобой, как с фарфоровой вазой.
Он подошел вплотную, нависая над ней скалой. От него пахло дождем и яростью. Его огромная рука, способная сломать шею одним движением, грубо схватила её за подбородок, вынуждая закинуть голову

# Капкан невинности

Эвелина посмотрела на него снизу вверх. В её глазах не было ужаса, только глубокое, бездонное спокойствие, за которым скрывалась буря. Она позволила своим губам слегка дрогнуть, а в уголках глаз скопиться крошечным слезинкам — ровно столько, чтобы пробудить в этом звере инстинкт обладателя.
— Вы убьете меня, мистер Моретти? — прошептала она, и этот звук был мягче шелка.
Она медленно подняла свою маленькую ладонь и коснулась его предплечья. Её кожа казалась молочно-белой на фоне его загорелой, бугристой от мышц руки. Она почувствовала, как под её пальцами напрягся его бицепс — сталь, обтянутая горячей кожей.

— Смерть — это слишком милосердно для тебя, — выдохнул он, сокращая расстояние между ними так, что она почувствовала жар его тела. — Я буду использовать тебя. Каждую твою изгибистую линию, каждый дюйм твоей чистоты. Я выжгу в тебе всё, что сделало тебя такой... невинной.

Часть 2.Ненависть

Доминик резко потянул её на себя, заставляя подняться. Её фигура, идеальные «песочные часы», вжалась в его твердый, как скала, торс. Разница в массе была пугающей: он был вдвое шире её в плечах, его бедра были литыми мышцами, а её тело казалось невесомым пухом в его захвате.

Его рука скользнула вниз по её спине, сминая ткань тонкого платья, и замерла на крутом бедре.
— Ты слишком красивая, чтобы быть правдой, — его голос стал хриплым, в нем проснулась неконтролируемая похоть. — Ты — манипуляция Господа над грешником.

Эвелина чуть наклонила голову, обнажая тонкую шею. Она знала, что его гордость не позволит ему признать слабость, но она уже чувствовала, как бешено колотится его сердце под её ладонью.

— Тогда согрешите, Доминик, — выдохнула она прямо ему в губы. — Но помните: за каждый грех нужно платить.

Он вспыхнул. Его ярость и желание слились в один разрушительный импульс. Он подхватил её под бедра, впечатывая в стену. Удар был грубым, дыхание перехватило, но Эвелина лишь крепче обхватила его мощную шею, запуская пальцы в его жесткие волосы.
Она начала свою игру. Зверь думал, что поймал добычу, не подозревая, что сам добровольно зашел в клетку, ключи от которой она спрятала за своей кроткой улыбкой. Доминик был охвачен пламенем, которое сам же и разжег. Каждая минута, проведенная рядом с Эвелиной, превращалась для него в пытку. Он ненавидел то, как сильно она на него влияет. Он ненавидел её за то, что его ледяной самоконтроль трещал по швам всякий раз, когда она входила в комнату.

Вечером в спальне воздух был тяжелым, пропитанным несказанными словами и опасным электричеством. Доминик стоял у окна, его широкая спина напоминала стену, которую невозможно пробить. Мышцы перекатывались под кожей, когда он сжимал стакан с виски так сильно, что костяшки пальцев побелели.

— Ты думаешь, что твоя кротость спасет тебя? — прохрипел он, не оборачиваясь. Его голос был полон яда, которым он пытался отравить собственную привязанность. — Ты здесь только потому, что я этого хочу. Ты — никто.

Эвелина стояла босая на ковре, выглядя беззащитной в свете луны. Она видела, как ходят желваки на его лице. Она знала: чем грубее он становится, тем сильнее в нем борется то, что он называет слабостью — любовь.

Он резко развернулся и в два шага преодолел расстояние между ними. Его рука, огромная и горячая, накрыла её горло, не сжимая, но демонстрируя абсолютную власть.

— Я ненавижу тебя, — выплюнул он ей в лицо, глядя в её чистые, понимающие глаза. — Ненавижу то, как ты смотришь на меня. Как будто знаешь меня лучше, чем я сам.

Он толкнул её на кровать, нависая сверху всей своей сокрушительной массой. Его колено раздвинуло её бедра, он грубо схватил её за запястья, прижимая их к подушке. В его глазах полыхала ярость, смешанная с невыносимой жаждой. Он хотел причинить ей боль — физическую, острую — чтобы заглушить ту странную, щемящую боль в собственной груди.

Он впился в её губы поцелуем, который больше походил на нападение. Его зубы больно прикусили её нижнюю губу, и он почувствовал вкус крови

На мгновение Доминик замер. Он увидел, как она поморщилась, как в её глазах мелькнула искра настоящей боли, и это отразилось в нем самом так, будто его ударили ножом под дых. Каждая секунда её страдания отзывалась в его теле конвульсией.

«Почему мне так больно, когда я ломаю её?» — пронеслось в его голове, но гордость тут же выставила щит.
— Плачь, — приказал он хрипло, утыкаясь лицом в изгиб её шеи, вдыхая аромат её чистоты. — Покажи мне, как сильно ты меня боишься.

Часть 3.Используя Силу

Эвелина почувствовала, как дрожат его руки. Этот огромный, накаченный монстр, способный убить человека голыми руками, дрожал от близости к ней. Она поняла всё в тот же миг. Его ненависть была его единственной защитой от неё.

Она не стала вырываться. Вместо этого она мягко высвободила одну руку и, вопреки его грубости, нежно провела ладонью по его затылку, зарываясь пальцами в жесткие темные волосы.

— Вам тоже больно, Доминик, — прошептала она, её голос был полон ложного сострадания, которое резало его сильнее любого клинка. — Чем сильнее вы меня бьете, тем больше крови течет из вашего собственного сердца.

Он замер, словно пораженный громом. Его глаза, обычно холодные, на секунду стали беззащитными. Но уже через мгновение он снова надел маску зверя.

— Замолчи! — он сорвал с неё одежду, действуя порывисто, почти в отчаянии.

Он брал её тело с неистовостью и грубостью, пытаясь доказать себе, что она лишь объект. Но каждый его толчок, каждый стон, вырывавшийся из его груди, был криком о помощи. Он любил её до безумия, до тошноты, и эта любовь была самым страшным проклятием, которое он когда-либо знал.

Он впивался пальцами в её бедра, оставляя отметины, и в глубине души ненавидел себя за каждый синяк. Но он скорее сожжет это поместье дотла, чем скажет вслух: «Ты мне нужна».
Тьма в спальне Доминика была осязаемой, тяжелой от запаха пота, дорогого виски и разорванного шелка. Та ночь не была любовью — это была казнь невинности. Доминик, ведомый своей необузданной похотью и вспыльчивым нравом, не знал меры. Его огромное, мускулистое тело стало для Эвелины наковальней

Последствия шторма

Когда рассветные лучи коснулись измятых простыней, Эвелина открыла глаза, чувствуя, как каждая мышца горит от боли. Доминик спал рядом, раскинувшись на пол-кровати — массивная гора мышц, татуированная кожа, тяжело вздымающаяся грудь. Даже во сне его лицо сохраняло выражение гордой жестокости

Она взглянула на свои бедра — там алели отпечатки его огромных пальцев, четкие и грубые. Он брал её так, словно хотел присвоить не только тело, но и саму душу, не считаясь с её хрупкостью. Его похоть была сродни ярости: он порвал её платье, порвал её защиту, оставив после себя лишь саднящую пустоту и горький вкус унижения.

«Он сломает меня окончательно, если я останусь», — пронеслось в её голове.