«перегон №17: Они ждут»

Пролог

Холод в туманное утро на перегоне №17 был особого свойства. Он не просто кусал за щеки — он проникал в кости, в металл, в самую суть вещей, замедляя течение времени. Это был древний, доледниковый холод, хранящий память о временах, когда здесь бродили мамонты, а человеческие голоса не нарушали тишину. Он висел в воздухе плотной пеленой, превращая мощные сосны в бесплотные призраки, а стальные рельсы — в хрупкие нити, утопающие в молочной пустоте.

Петр Иванович Коваль, машинист локомотива ТЭ3-1277 под позывным «Север-7», чувствовал этот холод сквозь толстое стекло кабины. Он не боялся его. За пятьдесят два года жизни, прошедших через войну, восстановление страны и покорение тайги, он научился уважать холод. Холод был честным. Он не прятал своих намерений. В отличие от этой проклятой мглы.

Состав из пятидесяти вагонов, груженных балками для мостов, цементом, консервами и тоннами надежд, тяжело полз по свежеотсыпанной насыпи. Под колесами с глухим гулом пролетали стыки рельсов — размеренный, гипнотизирующий стук, привычный как собственное сердцебиение. Коваль сидел в кресле машиниста, его руки в потрескавшихся кожаных перчатках лежали на контроллерах с естественностью хирурга. Рядом, у второй дверцы, курил, прислонившись к стене, помощник Сергей, парень с Брянщины, еще верящий, что он покоряет природу. В топке гудел огонь.

Все было по регламенту. И все было не так.

— Чертова мгла, — пробормотал Сергей, бросая окурок в жестяную банку. — Как в суп налезли. Ни зги. Ты уверен, Петрович, что мы на путях?

Коваль не ответил. Он смотрел не вперед — вперед смотреть было бессмысленно, — а на приборы. Стрелка скоростемера замерла на отметке 45 км/ч. Манометр показывал стабильное давление. Но лампочка контроля цепи сигнализации вдруг моргнула раз, другой и погасла. Не потухла — именно погасла, будто ее выдохли.

— Сергей, проверь связь. Доложись диспетчеру.

Помощник взял микрофон. «Постышево», «Постышево», я — «Север-7». Как слышите?»

В динамике — только ровный, монотонный шип, лишенный привычных помех, глухой и безжизненный, как звук внутри раковины.

— Ничего не слышно. Эфир мертвый.

— Попробуй резервную частоту.

Шипение не изменилось. Оно не было пустым. Оно было наполненным этой тишиной. Коваль почувствовал, как по спине пробежали мурашки — не от страха, а от того первобытного инстинкта, который будит в звере задолго до того, как он учуял опасность. Инстинкт говорил: ты не один. За тобой наблюдают.

Он резко взглянул в боковое зеркало заднего вида. Длинная змея вагонов терялась в тумане через какие-то тридцать метров. Но на последнем, хвостовом вагоне, где должен гореть красный огонь, он на секунду увидел нечто иное. Свет. Но не красный. Холодный, белёсый, будто отражение луны в ледяной воде. Он мелькнул и исчез.

— Петрович? — голос Сергея потерял беспечность.

— Молчи. Слушай.

Машинист выключил вентилятор. Гул дизелей, лязг колес — все это осталось. Но под этим, сквозь это, просачивался другой звук. Сначала его можно было принять за вой ветра в расщелинах. Но ветра не было. Это был низкий, вибрационный гул, исходящий не сверху и не сбоку, а снизу, из-под земли. Будто сама тайга, разбуженная стальными когтями магистрали, тяжело и недовольно вздохнула.

И тогда приборы взбесились.

Стрелка скоростемера дернулась и поползла вверх: 50… 60… 70. Локомотив не ускорялся. Он по-прежнему тяжело полз сорок пятого. Манометр затрясся. Замигали все контрольные лампы разом, в хаотичном порядке, как на дьявольской ёлке. Воздух в кабине стал густым, тяжёлым. Запахло не соляркой и махоркой, а озоном, сырым камнем и чем-то древним, затхлым — воздухом пещеры, запечатанной на тысячелетия.

— Что происходит?! — крикнул Сергей, вскакивая.

Коваль не видел его. Он смотрел вперед. Туман впереди не рассеивался. Он менялся. Молочная белизна начала клубиться, закручиваться в медленные, тягучие вихри. И в центре, прямо по оси пути, появилось свечение. Сначала слабое, как от гнилушки, потом ярче. Оно было не белым и не желтым. Оно было цвета старого льда — зеленовато-синим, мертвенным, глубинным. И оно не освещало туман, а поглощало его, образуя тоннель, устье, пасть.

«Север-7» медленно, неотвратимо вползал в это сияние.

Коваль схватился за тормозной кран. Рукоятка не поддавалась, будто ее сварили намертво. Он рванул с силой, на какую был способен. С треском сорвался кожух, обнажив пучок проводов, покрытых изморозью. Иней был не снаружи. Он рос изнутри металла.

— Назад! В вагоны! Предупреди… — начал он, оборачиваясь к Сергею.

Но помощник не слышал его. Сергей стоял, прижавшись спиной к двери, и смотрел не вперед, а вверх, сквозь лобовое стекло. Его лицо было искажено немым ужасом, рот открыт в беззвучном крике.

Коваль поднял голову.

Туман над путями больше не был аморфным. Он сгустился, принял очертания. Огромные, нависающие над составом, подобно исполинским деревьям, но лишенные ветвей и листьев. Это были тени. Или воспоминания. Или стражи. Они тянулись вдоль всего перегона, безликие и молчаливые, наблюдая, как стальное чудовище вторжения вползает в их владения.

Гул из-под земли перешел в оглушительный рев. Свет ледяной пасти вспыхнул ослепительно. В кабине погасло все: свет, приборы, сознание Сергея — он беззвучно сполз по стене на пол. Последнее, что увидел Петр Коваль, прежде чем волна холода, абсолютного и лишенного всякого смысла, накрыла его с головой, — это стрелки механических часов на пульте. Они резко дернулись, сделали полный оборот и замерли.

На отметке 04:17.

А потом пришел звук. Не звук даже. Ощущение. Глубокий, вибрационный щелчок, будто в огромном замке Вселенной повернулся и встал на место один, последний, решающий штифт.

И мир перещелкнулся.

Тишина. Абсолютная, кромешная. Ни гула дизелей, ни стука колес. Локомотив и пятьдесят вагонов стояли. Но не на насыпи БАМа. Они стояли на призрачных рельсах, отбрасывая неестественно четкие тени в свете неподвижного, тусклого, лилового неба, где висели не звезды, а бледные, мертвенные точки. Вокруг, вместо тайги, возвышались кристаллические структуры, похожие на гигантские черные сосульки, растущие из земли и уходящие в небо. Воздух был разреженным, пахнущим озоном и пылью далеких комет. Холод здесь был не физическим, а метафизическим — он вытягивал из души саму надежду.