«закон и Судьба»

Глава 1: Пыль и Чай

Иногда история приходит не в виде хроники битв или указов, написанных золотыми чернилами. Она приходит как отзвук шагов на мокрой мостовой, как случайный взгляд, брошенный из окна кареты. Мы все — пленники великих нарративов: восхождений и падений, войн и мира. Но жизнь, настоящая, дышащая жизнь, чаще всего переписывает судьбу на полях этих громких свитков. Мельком. Между делом.

Мне рассказывал эту историю один старый друг, много лет спустя, когда огни в его глазах уже не горели прежним высокомерным пламенем, а светились тихим, выстраданным пониманием. Он говорил, что все поворотные точки нашей судьбы маскируются под незначительные события. Усталость в костях от долгой дороги. Раздражение от неудобной одежды. Или — взгляд, случайно зацепившийся за чужое лицо в толпе.

Именно так всё и началось. Не с удара кинжала в спину и не с оглашения ложного приговора. Это пришло позже. А сначала была просто карета. Душная, насквозь пропахшая пылью бесконечных степных трактов, вином и горьким запахом тления — тления иллюзий её главного пассажира.

***

Карета, хоть и обитая внутри шелком, а снаружи украшенная гербом Императорского Дома, не щадила кости и нервы. Она подпрыгивала на выбоинах, скрипела, и пыль бесконечной степной дороги густым налетом ложилась на все, что было внутри. Альмир чувствовал, как эта пыль забивается в горло, придает горьковатый привкус вину, которое он уже не пил, а лишь ворочал в хрустальном бокале.

Он ненавидел эту тряску. Ненавидел обязанность улыбаться пастухам, чьи стада перегораживали дорогу, и вождям кочевых племен, от которых в шатре пахло овечьим жиром и дымом. Ненавидел вечное «держать лицо». Сегодня эта ненависть, копившаяся неделями, наконец перелилась через край.

Его дядя, Гедеон, второй советник императора, сидел напротив, неподвижный, как идол. В отличие от племянника, дорожная тряска, казалось, не имела над ним власти. Он был воплощением спокойствия, и даже его одежда — сложный ансамбль из шелков и тонкой шерсти — выглядела безупречно. Гедеон носил традиционный костюм знати восточных провинций: длинный, прямого покроя халат (ао-гам) темно-синего цвета, перехваченный у талии широким поясом с нефритовой пряжкой. Под халатом виднелись штаны свободного кроя, заправленные в мягкие сапоги из тисненой кожи. Отголоски татарского стиля читались в легкой, отороченной мехом безрукавке поверх халата и в небольшой, едва заметной шапочке-тюбетейке, придерживающей гладкие, убранные в низкий пучок седеющие волосы. Он выглядел как часть этого пейзажа — степного, древнего, неспешного.

Альмир же был ему полной противоположностью. Он облачился в строгий, но дорогой камзол из французского бархата глубокого винного оттенка, с высоким воротником и серебряными пуговицами. Белоснежная рубашка с кружевными манжетами уже потеряла первозданную свежесть, а узкие бриджи и высокие сапоги до колен были в пыли. Длинные, тщательно заплетенные в сложные косы волосы, обычно его гордость, сейчас казались ему лишь лишней тяжестью. Он выглядел как экзотический цветок, нелепо занесенный в выжженную солнцем степь.

— Я больше не могу, — голос Альмира, обычно звонкий и уверенный, звучал сдавленно и устало. Он не смотрел на дядю, уставившись в потолок кареты. — Эти… эти истоки государства, дядя. Вы говорили о мудрости предков, о силе духа. Я увидел лишь грязь, невежество и запах. Запах немытого тела и прокисшего кумыса. И еда… Боже правый, эта «харчо из саранчи», запеченной в верблюжьем жиру! Ты назвал это деликатесом пустыни. Я назову это причиной для объявления войны.

Гедеон не ответил сразу. Он аккуратно сдул невидимую пылинку с рукава своего халата.
— Они живут в согласии с землей, которая их родила, Альмир. Их сила — в простоте и выносливости. Императорский Дом начинался с таких же, как они.
— Начинался, — язвительно парировал Альмир, наконец опустив на дядю взгляд, полный раздражения. — А теперь мы — цивилизация. У нас есть бани, мыло, повара из Лютенции и законы. А у них? Вечные попрошайки у каждых ворот! В каждом селении, в каждом городишке — орды этих жалких существ, протягивающих руки. Они портят вид. Они мешают честным торговцам. Они — пятно на имперской мостовой.

Гедеон слегка наклонил голову, его темные, раскосые глаза внимательно изучали племянника.
— Рука, протянутая за милостыней, — это еще и показатель. Показатель того, куда не доходит рука государства. Будущее империи, племянник, будет лежать в твоих руках. И руки эти должны быть как твердыми, так и умеющими чувствовать биение пульса самой отдаленной ее провинции.

Альмир фыркнул и отхлебнул вина, сморщившись.
— Пульс? Я чувствую лишь аритмию. И лечить ее нужно не лаской, а четким следованием закону. Все эти нищие, воры, бродяги… Они плодятся от излишней снисходительности городничих и старост. Потакают им. Надо быть решительнее. Жестче. Великий Имперский Закон должен исполняться неукоснительно, а не быть предметом торга с каким-то деревенским старшиной!

— Жесткость закона, — тихо, но четко произнес Гедеон, — часто порождает не порядок, а новый виток жестокости. Мудрость правителя в том, чтобы отличать одно от другого.
— Мудрость правителя? — Альмир отставил бокал, и тот зазвенел о серебряное подстаканье. Его голос стал холодным и высокомерным. — Прошу прощения, дядя, но обсуждать мудрость правителей и тонкости закона — прерогатива императора и, быть может, первого советника. Вы же — всего лишь второй советник. Так что позвольте мне, наследному принцу, лучше понимать, что есть благо для государства.

В карете повисла леденящая тишина. Только скрип колес и стук копыт напоминали, что мир за стенами экипажа все еще существует. Лицо Гедеона осталось абсолютно бесстрастным, лишь в уголках его глаз на мгновение запеклась тень чего-то, что могло быть обидой, а могло — и глубоким презрением. Альмир же, чувствуя прилив горьковатого торжества, резко отвернулся к окну. Он откинул тяжелую штору, впуская внутрь поток слепящего полуденного света и теплого ветра.

Глава:2 Пыль и камни Трита

Карета, наконец, остановилась не на вытоптанном поле для приема кочевников, а на аккуратно вымощенном камнем дворе Резиденции городничего Трита. Здание было массивным, эклектичным, как и сам город: фундамент из темного местного камня, верхние этажи — оштукатуренные, с высокими окнами в колониальном стиле, а по карнизам шла резьба, изображавшая то ли волны, то ли щупальца.

Мэр, Фарук аль-Башир, встретил их на ступенях. Он был воплощением смешения, о котором говорил Гедеон. Черты лица — типично арабские: густая, подстриженная борода, орлиный нос, смуглая кожа. Но одежда его была крикливым парижским фраком, жабо из брабантских кружев и туго накрахмаленная сорочка. На пальцах поблескивали перстни с местным темным янтарем, вставленным в золото европейской работы. Он говорил на имперском языке с мелодичным акцентом, сыпал любезностями и почтительно кланялся, но его глаза, быстрые и острые, как у морской птицы, все оценивали.

— Ваше Высочество, ваша светлость, для Трита день величайшей чести! — гремел его голос. — Мой дом — ваш дом!

Внутри царила прохлада и полумрак. Интерьер подтверждал догадки Альмира. На стенах, рядом с гобеленами, изображавшими сцены из жизни Исидоры-Мудрой, висели странные предметы: стилизованные якоря из черного дерева, связки высушенных морских звезд, и повсюду — в витражах, в узоре ковра, в орнаменте на дверях — повторялся символ: серп зеленой волны, пронзенный трезубцем. Знак Добуна, Бога-Акулы, Повелителя Бурь и Покровителя Смелых (или, как говорили их критики, отъявленных пиратов). Ал слегка пожал губами. Ну конечно. Портовый царек, нажившийся на контрабанде и теперь играющий в цивилизованного администратора.

Семья городничего была представлена с подобострастной театральностью. Три его жены, одетые в скромные, закрытые платья темных тонов, с волосами, тщательно убранными под сеточки, выстроились в ряд. Они поклонились синхронно, не поднимая глаз. Их движения были отточены, лишены индивидуальности, будто их действительно воспитали не люди, а суровые жрицы Добуна, чей девиз, как гласили слухи, был: «Молчи, слушайся, выживай». С ними резко контрастировали две девушки лет шестнадцати — дочери Фарука от первой жены. Их платья были светлее, вырез скромнее, но допустимый, а взгляды, быстрые и любопытные, то и дело скользили по фигуре молодого принца.

За обедом, где подавали нелепую смесь местной рыбы под острым соусом и заморских паштетов, Фарук искусно, но настойчиво начал расспрашивать о планах наследника, о его взглядах на управление, на морскую торговлю. А потом, будто между делом, заметил:

— Мои жемчужины, Лейла и Майса, так жаждут знаний о столичной жизни. Они обучались у лучших гувернанток, знакомы с поэзией и музицируют на арфе. Было бы для них великим счастьем услышать истории из первых уст...

Альмир вежливо улыбался, кивал, но внутри закипало. Сватают. Мне. Принцу крови. Своих полукровок, воспитанных в культе какого-то пиратского божка. Какая неслыханная наглость! Он поймал взгляд Гедеона. Тот лишь чуть приподнял бровь, словно говоря: «Вот она, реальная политика. Не дворцовые интриги, а торг дочерьми за место под солнцем».

После заселения в отведенные покои — пыльные, но с видом на порт — Гедеон предложил прогуляться. «Увидеть пульс города своими глазами, а не через отчеты». Ал, томившийся в четырех стенах, согласился с облегчением.

Порт Трита оглушал. Гвалт языков, которых Альмир не понимал, скрип лебедок, крики грузчиков, плеск воды, насыщенной запахами гнили, рыбы, пряностей и смолы. Он чувствовал себя чужим, и это раздражало его еще больше.

Именно на рынке, куда их завел Фарук в компании толстого, потного начальника порта, раздражение Альмира нашло свою цель.

Барахолка раскинулась у подножия портовых складов. Воздух дрожал от зноя и гула голосов. И сразу, еще на входе, Альмир их заметил. Не детей — тени. Тощие фигурки в рванье, прятавшиеся в щелях между ларьками, под телегами. Их глаза, быстрые и пустые, скользили по кошелям, по прилавкам, по карманам прохожих.

— Местная... достопримечательность? — холодно осведомился Альмир, кивнув в сторону пары мальчишек, деловито обследовавших разгружаемую бочку с соленой рыбой.

Фарук замялся. — Увы, Ваше Высочество, портовый город... стекается всякий сброд. Но будьте уверены, городская стража бдит! Каждого пойманного воришку ждет суровая кара по всей строгости Великого Имперского Закона. Мы поддерживаем порядок.

— Порядок, — повторил Альмир скептически, окидывая взглядом царящий вокруг хаос.

И в этот момент с дальнего ряда, где торговали специями, взметнулся визгливый крик: «Держи вора! В руку! В руку даю!»

Альмир обернулся. Толпа заволновалась. Чувство долга и жажда увидеть, наконец, обещанную «строгость», подтолкнули его вперед. Он пробивался к месту шума, отталкивая возмущенных горожан локтями, не замечая, как Гедеон отстал, растворившись в толпе для лучшего обзора.

Он увидел тучного торговца шафраном и перцем, который вцепился мертвой хваткой в грязную рукавищу мальчишки лет восьми. Тот отчаянно вырывался, лицо перекошено страхом. Торговец орал, призывая стражу, и уже заносил для затрещины тяжелую ладонь.

И тут Альмир увидел другое. Навес, под которым стоял ларек. Кожаные ремни, крепившие холст к столбам. И едва заметное движение в тени соседней палатки. Щуплый, но ловкий парнишка, лет тринадцати, резким, отточенным движением метнул что-то маленькое и блестящее. Два раза.
Швырк-швырк.

Два тонких лезвия, похожие на иглы, перерезали ремни. С треском и тучей пыли тяжелый навес рухнул прямо на разъяренного торговца, накрыв его с головой. Раздался его приглушенный вопль. На мгновение воцарилась ступорная тишина, а потом взрыв хохота и паники.

Парнишка-спаситель, как призрак, вынырнул из толпы, схватил за шиворот младшего и рванул прочь, в лабиринт узких проходов. Их путь лежал мимо Альмира.

Инстинкт и ярость от этой наглой уловки сработали быстрее мысли. Принц шагнул вперед, и его посох, украшенный резьбой, но с тяжелым набалдашником из черного железа, со свистом опустился перед беглецами, преграждая дорогу.

Глава:3 Тень и Улыбка

Глава: Тень и Улыбка

Три дня в Трите промелькнули для Альмира в странном, раздвоенном ритме. Внешне — это была вереница безупречно сыгранных ролей. Он покорял. На официальном приеме в гильдии купцов — своей осанкой, легкой иронией в адрес столичных нравов и глубокими, как показалось толстосумам, вопросами о тоннаже и тарифах. Он очаровывал. На чаепитии в саду у жен мэрских чиновников — бархатным голосом, рассказом о придворных балах и меланхоличным, томным взглядом, устремленным вдаль, будто видевшим не чахлые городские розы, а сады Исидоры. Его улыбка, отрепетированная до автоматизма, работала безупречно: чуть снисходительная для мужчин, чуть загадочная для женщин. Он был идеальной картинкой наследника: доступного, благородного, немного уставшего от бремени будущей власти.

Но эта картинка была тонким фаянсом, скрывавшим бурлящий внутри хаос. Его первое самостоятельное, взвешенное решение — смертный приговор — горело в нем раскаленным углем. По ночам, в слишком мягкой постели под балдахином, перед его глазами вставали не томные взоры Лейлы, а серо-зеленые глаза, смотрящие сквозь него в неотвратимую судьбу. И тот хриплый шепот: «…но не сейчас…». Что это значило? Предсмертный бред? Или… вызов?

Он злился на себя за эти мысли. Закон есть Закон. Жесткость — необходимость. Он повторял это как мантру, пытаясь заглушить неприятное ощущение в желудке. Его «попустительское» отношение к текущим делам управления городом, на которое с плохо скрытым раздражением посматривал мэр Фарук, было не ленью, а глубоким, презрительным равнодушием. Пустяки, думал он, наблюдая, как чиновники суетятся с бумагами о ремонте причалов или поставках зерна. Мелкие люди с их мелкими заботами. Когда я взайду на трон, я наведу порядок во всей империи, а не буду считать бочки с сельдью.

Такое поведение лишь укрепляло за ним репутацию столичного мажора, благовоспитанного, но пустого. Гедеон молчал, погруженный в созерцание городских отчетов, и его молчание было красноречивее любых упреков.

На третий день, в полдень, должна была состояться казнь.
Альмир объявил, что посетит ее лично. Не из кровожадности, нет. Из чувства долга. Правитель должен не только миловать, но и являть твердость. Он должен был увидеть завершение своего решения, поставить точку. Чтобы этот призрак с серо-зелеными глазами наконец отпустил его.

Но судьба, казалось, насмехалась над его решимостью.

Утром, за час до назначенного времени, в его покои ворвался перепуганный Фарук. Лицо городничего было землистым, рот открывался и закрывался, словно у выброшенной на берег рыбы.
— Ваше Высочество… Происшествие… Неслыханное дело! — он едва мог говорить. — Воровка… «Сова»… Бежала! Ночью!

Из сбивчивого, пропитанного потом и страхом доклада вырисовалась картина. Побег не был грубым проломом стены. Это был тонкий, точно выверенный план. Кто-то из городской стражи, чье имя тщательно вымарывалось из рассказа Фарука, был подкуплен или запуган. В тюремную камеру, где содержалась девчонка, пролили наркотический отвар под видом похлебки не только ей, но и двум караульным. Через решетку, которую, как выяснилось, несколько прутьев давно и аккуратно подпилили изнутри (работа, требующая недель терпения и скрытого инструмента), проникли двое из ее «стаи». Они вынесли обессиленную, но сознательную Сову, завернув в грязный половик, прямо мимо заснувших на посту стражников. Исчезли, словно призраки, растворившись в предрассветном тумане над портом.

— Ищут! Весь город на ушах! — захлебывался Фарук. — Глава порта… он просто в ярости! Поклялся найти ее сам, живую или мертвую! Объявлен всеобщий розыск. Награда!

Альмир слушал, и первоначальный шок сменился леденящим, почти безумным спокойствием. Она обманула его. Не Закон — его. Его волю. Его приговор. Она сказала «не сейчас» — и сделала это. Презренная, ходячая кость, полумертвая от побоев, перехитрила целый город.

— Катакомбы, — вдруг четко произнес он, глядя в окно на теснящиеся друг к другу крыши Трита.
— В-возможно, Ваше Высочество… Старые выработки, пещеры под городом… Идеальное укрытие для… такого сброда.
— Но ненадолго, — тихо сказал Альмир, больше для себя. — С таким рвением, с каким ищет этот обозленный дурак, ее найдут. И тогда…

Он не договорил. Но в его голосе прозвучала не злоба, а что-то иное. Почти… уважение к противнику. И жгучее любопытство.

В катакомбах, в мире вечной сырости, теней и тихого шума подземных рек, Сова пришла в себя. Боль была всепроникающей, но знакомой. Страх — острым, но управляемым. Ее дети, ее «стая», действовали четко, как она их учила: сменили убежище, расставили дозоры, принесли воду и старую, выдержанную в уксусе тряпицу для ран. Они молчали, глядя на нее большими, испуганными глазами. Побег был победой, но все они понимали — теперь охота будет вестись всерьез. Вся мощь городской стражи и личная жажда мести главы порта обрушатся на их маленький мир.

Лежа на грубой рогоже, глядя в темноту, где корни деревьев с поверхности свисали, словно щупальца, Сова чувствовала не страх смерти — с ним она давно сроднилась. Она чувствовала груз ответственности. Пока она здесь, все они в опасности. Город стал клеткой.

И тогда, сквозь туман боли и усталости, к ней вернулось то самое чувство — тихий, неумолимый толчок в груди, холодок за спиной.. Не видение, а уверенность, твердая, как камень. Оставаться — значит погубить всех. Значит, путь один.

Она приподнялась, опираясь на локоть, и посмотрела на старшего из мальчишек, того самого, что метнул лезвия на рынке.
— Нужно уходить. Из города. Завтра ночью.

Он кивнул, не задавая вопросов. Они верили ее «чутью». Оно всегда их выручало.
— А куда?
Сова закрыла глаза, прислушиваясь к внутреннему знанию. Перед ее мысленным взором всплывали не образы изучиных раньше планов конализаци, и она читвовала направления. Чувство течения. Бежать не от, а к.
— На север, — выдохнула она. — Вдоль реки. Подальше от моря и портов.

Глава 4: Дорога сквозь пепел

Северная дорога, ведущая к подножью Орлиных Хребтов, оказалась не благородным променадом, а грубой, разбитой колеями лентой грязи. Ливни, хлеставшие накануне, превратили её в коричневую кашу, в которой увязали колёса их экипажей. Альмир смотрел в окно кареты на проплывающие мимо унылые пейзажи: чахлые перелески, редкие деревушки с покосившимися заборами и серыми, пропахшими дымом избами. Контраст с ухоженными поместьями под столицей был разительным. Это была другая империя. Бедная, усталая, чужая.

«Недовольство, — размышлял он, сжимая в руках очередной сводок от столичных информаторов Гедеона. — Крестьяне ропщут на хлебный налог. Купцы в Трите бунтуют против портовых пошлин. Малая гильдия магов-ремесленников подала петицию о восстановлении лицеев… Мелкие люди с мелкими жалобами». Он отложил пергамент.

Гедеон, сидевший напротив, погруженный в созерцание карты, казался островком спокойствия в трясущейся карете. Его смешанный наряд — стёганый халат с замысловатой восточной вышивкой поверх столичного камзола — был воплощением его двойственной сути. Он не суетился, не комментировал сводки. Его молчание было тяжелее любых слов.

Внезапно он поднял голову. Его взгляд, обычно холодный и рассеянный, стал острым, как клинок.
— Остановите экипаж, — тихо, но так, что было слышно сквозь стук колёс, приказал он кучеру.

Карета встала. В наступившей тишине, нарушаемой только ржанием лошадей и шумом ветра в кронах, стало слышно странное гудение — тонкое, вибрирующее, исходящее из походного ларца Гедеона.

Дядя поднялся, движения его были медленными и точными. Он открыл ларец и извлёк оттуда полированный обсидиановый диск величиной с блюдце. На его поверхности уже плескалось, как ртуть, серебристое магическое пламя. Вещник.

Альмир замер. Вещники были редкостью, их использование строго регламентировано и стоило целое состояние. Сообщение по нему могло означать только одно — событие государственной важности.

Гедеон коснулся поверхности диска пальцем, и пламя стабилизировалось, вытянувшись в дрожащий столбик. Из него, искажённый помехами, но чёткий, донёсся голос, лишённый всяких эмоций, голос чиновника высшего круга:
— Код подтверждения: «Сокол в гнезде». Сообщение для лорда-регента Гедеона Ай Кеннтербержского. Император Кассиан Ай Кеннтербержский пал. Смерть наступила сегодня на рассвете в личных покоях. Причина устанавливается. Совет кланов собирается на чрезвычайное заседание. Да пребудет с нами милосердие Лираэль.

Тишина после этих слов была оглушительной. Гудение диска смолкло, пламя погасло, оставив лишь тусклое отражение в чёрном камне.

Мир Альмира не рухнул со звоном разбитого стекла. Он рассыпался в беззвучный пепел. Отец. Основа всего. Тот, чей Закон был путеводной звездой, чья власть казалась вечной, как горы… Мёртв. Слова вертелись в голове бессмысленным вихрем. «Пал». «Устанавливается». Это означало одно: убийство. В сердце Лютенции, в оплоте Закона.

Он не почувствовал горя. Не сразу. Первым пришло леденящее, абсолютное одиночество. Вселенная внезапно лишилась центра тяжести. Потом накатила волна животного, первобытного страха. Он был следующим. Теперь он был не просто наследником в изгнании. Он был главной мишенью.

— Дядя… — его собственный голос прозвучал чужим, хриплым.
Гедеон медленно поднял на него взгляд. В его карих глазах не было ни горя, ни паники. Была сталь. Тяжёлая, холодная, отточенная годами ожидания этого момента.
— Теперь ты — император по праву, Альмир, — произнёс он, и в его голосе впервые зазвучали ноты не формального, а подлинного, почти отеческого внимания. — Но трон не займёт себя сам. Особенно когда его хотят вырвать из-под тебя.

— Мы едем в столицу! Немедленно! — вырвалось у Альмира, вскочившего с места. Инстинкт звал бежать к тому, что осталось от дома, встать во главе войск, найти убийц…
— И попадешь прямо в пасть волку, — спокойно, но непререкаемо парировал Гедеон. — Клан Песка уже шевелит щупальцами в Совете. Клан Воды и прибрежные лорды, пьяные от культов Добуна, почуяли слабину. В городе — хаос. Ты въедешь в Лютенцию не императором, а претендентом, вокруг которого начнется немедленная резня.

— Что же делать?! — в голосе Альмира прозвучала ярость бессилия.
— Закончить то, что начал, — твёрдо сказал Гедеон. — Испытание. Ты должен прибыть в столицу не просто сыном убитого императора. Ты должен въехать в неё Наследником, прошедшим обряд. Освящённым традицией. У того, кто встретит тебя у врат, будет меньше аргументов оспорить твоё право. Пока… — он положил руку на плечо племяннику, и тяжесть этой руки была одновременно грузом и опорой, — пока я и люди, сохранившие верность твоему отцу, постараемся удержать ситуацию. Мы сдержим самых рьяных. Дам понять Клану Силы, где их долг. Успокою воды и… попытаюсь договориться с песком.

В его словах была железная логика. Та самая, которой учил отец. Разум выше порыва. Стратегия выше эмоций. И в этом леденящем хаосе Альмир отчаянно ухватился за эту логику, как за спасительную соломинку. Дядя был единственным, кто остался. Единственным взрослым в его внезапно осиротевшем мире.

— Хорошо, — прошептал он, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Я… продолжу путь.
— Умное решение, — кивнул Гедеон. Его взгляд скользнул по богатому, хоть и потрёпанному дорогой, камзолу Альмира. — Но с этого момента ты должен стать тенью. Пока ты в пути, ты — величайшая уязвимость Империи. Эту одежду — долой.

Он распахнул дверцу кареты и крикнул одному из своих верных стражников-степняков. Через мгновение тому подали свёрток из грубого хлопка. Гедеон развернул его прямо в карете.

Там лежал простой, но добротный костюм восточного покроя, подобный тому, что носил сам Гедеон: свободные штаны-шаровары из плотной ткани, длинный стёганый халат с застёжкой набоку и узким поясом, и просторная рубаха. Цвета — приглушённые, землистые: охра, тёмная зелень, коричневый. Одежда путника или мелкого торговца с восточных рубежей Империи.

Глава 5: Предательство и Погреб

Хриплый голос «торговца» повис в спёртом воздухе таверны. Альмир почувствовал, как его стражники по бокам замерли, но не в готовности к прыжку, а в странной, выжидательной напряжённости. Всплыли слова Гедеона: «Разум выше порыва. Стратегия выше эмоций. Самый сильный удар – тот, которого не ждут и не видят.»

Сердце колотилось где-то в горле, но Альмир заставил губы растянуться в подобострастную, глуповатую ухмылку. Он наклонился вперёд, понизив голос до конфиденциального шёпота.

— Господа хорошие, глаз-то зоркий! — начал он, нарочито коверкая речь, подражая акценту восточных предместий. — Не торговцы мы, нет. Слуги, можно сказать. Ведём деликатный груз для одного лорда в каменных горах. Травы особые, коренья… для его милостиных экспериментов. — Он многозначительно постучал пальцем по виску.

Ожогоголовый торговец прищурился.
— Груз? А где он, этот груз?
— В надежном месте, не при нас! — поспешно ответил Альмир, разыгрывая испуг. — Мы – впередсмотрящие, путь проверяем. Хозяин наш человек строгий, не любит лишних глаз. Но раз уж вы такие деловые… — Он с видимым сожалением стянул с мизинца простой, но массивный серебряный перстень – последнюю мелкую вещь, которую он спрятал. — Вот, возьмите, за беспокойство. Чистое серебро.

Торговец взял перстень, взвесил на ладони. Жадный блеск в его глазах сменился расчётом. Он перевёл взгляд на молчаливых стражников Альмира. И тут произошло нечто, от чего у Альмира похолодела кровь. Его старший стражник, суровый степняк по имени Торгут, едва заметно, но совершенно однозначно кивнул ожогоголовому. Как соучастник. Как по сигналу.

— Дело говоришь, паренёк, — хрипло рассмеялся торговец. — Только перстень – это за «беспокойство». А за информацию о грузе… плата должна быть особой. Выдворимся-ка на улицу, поговорим по-тёплому.

— Я всё сказал, — попытался возразить Альмир, но Торгут вдруг встал и тяжёлой рукой подтолкнул его к выходу.
— Иди, говори, — глухо произнёс стражник. В его голосе не было ни угрозы врагу, ни ободрения. Была плоская, деловая интонация. — Мы тут подождём.

Ложь. Альмир понял это с леденящей ясностью. Его вели не торговаться, а в западню.

Улица встретила их колючим ветром и ранними сумерками. Трое «торговцев» окружили его плотным кольцом.
— Ну так что за лорд? И где клад? — оскалился ожогоголовый, уже не скрывая угрозы.
— Я… я вам отдал всё! — попытался отступить Альмир, но его грубо взяли под локти.
— Мало, барчук, — прошипел один из них прямо в лицо. Барчук. Они знали.

Он рванулся, крикнул: «Торгут!» — но из тёмного прохода вышли не его стражники, а ещё двое незнакомцев с верёвками.

Инстинкт взорвался. Альмир ударил головой в нос тому, кто держал его справа, рванул ногой по голени второму. Раздался крик, рука ослабла. Он выкрутился, рванулся прочь, в сторону лесной чащи.

— Держи его!
За спиной загремели шапы. Он бежал, спотыкаясь. Обернулся на мгновение. На краю деревни, освещённые светом из окон, стояли его стражники. Они не преследовали. Они просто смотрели, как он убегает в темноту. Торгут что-то сказал на ухо напарнику, и тот медленно повернулся назад. Сдача.

Эта картина ударила в виски больнее кулака. Альмир споткнулся, и сзади на него налетели. Тяжёлая рука вцепилась в халат. Он попытался вырваться — и в следующий миг в бок, под рёбра, врезалась рукоять ножа. Воздух вырвался из лёгких хрипом, мир поплыл. Второй удар — по затылку — он почти не почувствовал. Только резкую боль и мгновенное погружение в мутную, неполную темноту.

Сознание то уплывало, то возвращалось отрывками. Его волокли. Потом несли. Голоса над ним: «...живым, сказано... в старый амбар... до утра...».

Потом — сырость, запах земли и старого дерева. Его бросили на каменный пол. Шаги удалились, щёлкнул засов. Тишина, прерываемая его хриплым дыханием и гулом в голове.

Всё, — пронеслось в помутневшем сознании.

И тут в абсолютной темноте что-то шевельнулось.

Прежде чем он смог пошевелиться, кто-то резко схватил его за руку выше локтя. Хватка была железной, неженской, но рука — некрупной. Его рывком подняли с пола. Он застонал от боли.

— Тише, — прошипел у него над ухом голос. Низкий, сдавленный, намеренно искажённый.

Его поволокли через темноту. Скрип — будто старой половицы или люка. Его без церемоний столкнули вниз по крутым ступеням. Он кубарем скатился, больно ударившись плечом о земляную стену.

Сверху скрипнуло — люк закрыли. Абсолютная темнота.

Но не тишина. Рядом зашуршало. Чиркнула огниво, и в его свете Альмир на долю секунды увидел фигуру: невысокую, закутанную с головы до ног в тёмные, поношенные ткани. Лицо было полностью скрыто намотанным шарфом, и только в прорези для глаз блеснул отражённый огонёк — острый, внимательный взгляд.

Потом вспыхнул крошечный фитиль масляной лампочки в нише. Света хватало лишь на то, чтобы разглядеть крошечное, низкое подземелье — старый, заброшенный погреб.

Фигура в шарфах повернулась к нему.
— Шевелить мозгами можешь? — тот же искажённый, шипящий голос. Вопрос прозвучал как проверка инструмента.

Альмир, опираясь на стену, медленно поднялся. Голова раскалывалась, всё тело ныло.
— Кто... ты? — с трудом выдавил он.
— Твоя удача на сегодня. Или неудача — посмотрим, — парировала фигура. — Пока они роются в амбаре, мы здесь. Недолго. Слушай.

Фигура наклонилась ближе. Острый взгляд из прорези приковал его.
— Твои бывшие защитники продали тебя людям барона Крелла. Ему заплатили из столицы, чтобы наследник не дошёл до гор. Тебя должны были взять живым и передать курьеру к утру. Понял?

Альмир кивнул, сглотнув ком в горле. Ярость и предательство слились в тугой шар под грудной.

— Ты спас меня... зачем?
— Не спасла. Перехватила товар, — холодно ответила фигура. — У меня на тебя свои виды. Пока что ты дышишь, потому что мёртвый наследник мне не нужен. А живой... живой может быть полезен. Если, — голос стал жёстче, — если ты перестанешь ныть, прислушаешься и сделаешь всё, как я скажу. Иначе я сама вышвырну тебя отсюда обратно к ним. Выбирай.

Глава 6: Уроки в каменном чреве

Боль от прижигания раны сменилась тупым, навязчивым пульсированием. Каждый удар сердца отдавался в висках и в затылке, напоминая о предательстве. О том, как Торгут и другие смотрели ему в спину. Сдача.

— Не залипай, — резко оборвала его мысли та же шипящая, искажённая речь. Фигура в шарфах отставила пузырёк и свернула окровавленный лоскут. — Жалеть себя будешь потом. Если останешься жив. Сейчас — слушай и смотри.

Незнакомец двинулся к дальнему углу погреба, где земляной пол уступал место грубо сколоченным деревянным полкам, почерневшим от времени и сырости. Свет масляной лампочки, закреплённой в нише, выхватывал лишь фрагменты: пустые банки, обрывки верёвки, сложенную в углу потрёпанную ткань, похожую на плащ.

— Ты сейчас как флаг на ветру, — продолжил голос, пока его хозяйка что-то искала на полках. — Прямая спина, взгляд в лоб, походка с пятки. Любой стражник за версту учует в тебе барчука. Ты должен стать невидимкой. Не человеком — тенью, звуком, запахом, которые не цепляют глаз.

Она обернулась, держа в руках два свёртка из грубой холстины.
— Первое: ноги. Твои сапоги стучат по камню, как копыта. Сними.

Альмир, всё ещё опираясь на холодную стену, послушно стащил дорогие, но уже изрядно потрёпанные сапоги. Незнакомец швырнул ему один из свёртков. Внутри оказались стоптанные, но прочные башмаки из толстой кожи, на мягкой подошве.
— Надень. Они на два размера больше, но это лучше. В них можно положить травы, если промокнут, и они не жмут при долгой ходьбе.

Пока Альмир натягивал непривычно грубую обувь, фигура развернула второй свёрток. Оттуда выпали поношенные, заплатанные шаровары и просторная рубаха из грубого льна.
— Второе: платье. Твой халат — крик на рынке. Снимай всё до нижнего. И быстро.

Альмир замер. Благородное воспитание, даже в изгнании, восстало в нём протестом против переодевания в лохмотья на глазах у кого-то, чей пол он даже не мог определить.
— Я… — начал он.

Глаза в прорези шарфа вспыхнули холодным раздражением.
— Через час по этим туннелям может пойти патруль. Или твои милые покупатели решат прочесать подземелья. У тебя есть три варианта: сдохнуть в своём шёлке, выйти отсюда голым или перестать быть принцессой и надеть то, что дают. Выбирай.

Стиснув зубы, Альмир отвернулся и начал сбрасывать одежду. Халат, запачканный грязью и кровью, расшитая рубаха, мягкие штаны. Каждый предмет падал на земляной пол с тихим шорохом, словно сбрасывал слой его прежней жизни. Воздух в погребе был сырым и холодным, мурашки побежали по коже.

— Брось сюда, — приказал голос.

Он собрал свою одежду в кучу. Незнакомец взял её, бегло ощупал карманы и складки, затем, к ужасу Альмира, одним резким движением запустил весь свёрток в тлеющие угли небольшого очага, сложенного в другом углу погреба. Огонь жадно лизнул дорогую ткань.

— Что ты делаешь?! — не удержался Альмир.
— Стираю следы. Шёлк горит быстро, почти без запаха. Лучше, чем если бы его нашли на тебе. Теперь ты — не он.

Альмир поспешно натянул предложенную одежду. Грубая ткань неприятно касалась кожи, шаровары висели мешком, пришлось подвязать их верёвкой. Он почувствовал себя не просто переодетым — он почувствовал себя другим. Уменьшившимся, стёршимся.

— Третье: лицо и руки, — незнакомец снова подошёл к нему, держа небольшую глиняную плошку с чем-то тёмным. — Твоя кожа слишком чистая. Держи.

И прежде чем Альмир отпрянул, холодные пальцы в грубых перчатках намазали ему лицо, шею, уши липкой, пахнущей землёй и сажей массой. Потом взяли его руки и втерли грязь в каждый палец, под ногти.
— Теперь потрись о стену. Здесь, где плесень. Пусть запах будет сложным.

Альмир, подавив рвотный позыв, послушно провёл плечом и спиной по влажной, склизкой стене погреба.
— Четвёртое, и главное: как ты стоишь и как смотришь. — Незнакомец отступил на шаг, изучая его. — Стой, как я.

Фигура в шарфах вдруг изменилась. Плечи ссутулились, подобрались. Вес тела сместился на одну ногу, вторая слегка согнута, готовая к движению. Голова втянута в плечи, взгляд направлен не прямо, а чуть вниз и в сторону, скользящий по земле, а не по лицам.
— Это — поза того, кого бьют. Кто не ищет неприятностей. Кто хочет, чтобы его не заметили. Попробуй.

Альмир попытался скопировать. Получалось неестественно, скованно.
— Расслабь плечи. Не горбись, а сожмись. Как ёж. Дыши тише. Не смотри на меня в упор — ты меня не видишь. Ты видишь землю перед своими ногами и краем глаза — угрозу.

Они потратили на это долгие минуты. Раз за разом Альмир пытался поймать это неуловимое состояние — не просто притворяться маленьким, а стать маленьким. Исчезнуть внутри самого себя. Незнакомец поправлял его резкими, точными замечаниями: «Шея!», «Взгляд!», «Дыши животом, а не грудью!».

— А теперь — ходьба, — сказал учитель, когда поза, наконец, перестала быть откровенно комичной. — Ты не шагаешь. Ты перемещаешься. Нога ставится с носка на всю стопу, плавно. Не отрывай подошвы от земли слишком высоко. Шурши, а не топай. Иди за мной.

Они стали медленно двигаться по периметру крошечного погреба. Альмир спотыкался о неровности пола, его новоиспечённая «походка тени» срывалась в обычную. Незнакомец терпеливо, но безжалостно возвращал его к началу.
— Ты думаешь о каждом шаге. Это плохо. Думать нужно о том, куда идёшь, кто вокруг. Ноги должны двигаться сами. Ещё раз.

Круг за кругом. Боль в голове и в боку притупилась, растворившись в нарастающем изнеможении. В горле першило от пыли и запаха гнили. Но что-то начало получаться. Шаги стали тише, движения — плавнее, поза — менее заметной.

— Неплохо, — наконец, процедил сквозь шарф оценивающий голос. Они остановились. — Для первого раза. Теперь речь.

— Что с ней?
— В ней видна целая библиотека. Ты говоришь слишком правильно, слишком чисто. Резко. Слушай.

И незнакомец начал говорить. Но это была не его прежняя шипящая, искажённая речь. Голос стал выше, гнусавее, с характерным присвистом на «с» и проглатыванием окончаний. Акцент восточных окраин Трита, тех самых, что у порта.
— Видишь разницу? Ты должен коверкать слова. Не «что», а «чё». Не «говори», а «гутари». Говори меньше. Короткими фразами. Если спрашивают — мямли, переспрашивай. Твоя лучшая защита — выглядеть туповатым оборванцем. Повтори за мной: «Чё надо-то?»

ГЛАВА 7

Рассвет в подземелье был условным. Лишь тонкая полоска серого света пробилась сквозь щели в люке, превращая полную тьму в густые, тяжёлые сумерки. Альмир проснулся от лёгкого толчка в бок.

— Вставай. Пора.

Голос Совы звучал ещё более хрипло, чем накануне. Фигура в шарфах уже стояла наготове, у основания лестницы. Альмир поднялся, ощущая, как каждое движение отзывается болью в зажигаемой ране, в закостеневших мышцах. Но в голове, странным образом, было яснее. Шок от предательства и бегства уступил место холодной, сосредоточенной решимости.

Они выбрались из погреба тем же путём, что и попали в него — через узкий, вонючий тоннель для стоков. Сова двигалась бесшумно и уверенно, её силуэт сливался с окружающим мраком. Альмир старался копировать её манеру — ступать с носка, не поднимать головы, дышать тихо.

Спустя полчаса ползания и крадущейся ходьбы, впереди показалось пятно дневного света. Это был выход — не на улицу, а в полуразрушенный подвал какого-то старого склада на самой окраине поселка, у подножия холмов. Отсюда начинались огороды бедноты, а дальше — чахлый лес, переходящий в холмистую равнину.

Они выскользнули наружу один за другим, прижимаясь к грубой каменной кладке. Воздух, холодный и влажный, пах дымом, сырой землёй и свободой. Альмир впервые за долгие часы выпрямился во весь рост и глубоко вдохнул.

— Не задерживайся, — прошипела Сова, уже двигаясь вдоль стены к опушке леса. — Веди себя, как должен.

Они вошли в лес. Солнце только поднималось, косые лучи пробивались сквозь голые ветви ранней весны, не давая тепла, но слепя глаза. Земля была мягкой от талого снега и прошлогодней листвы, что помогало скрыть шаги.

Шли молча. Альмир сосредоточился на том, чтобы не отставать, не шуметь и помнить свою новую позу — ссутуленную, незаметную. Грубая одежда натирала кожу, непривычные башмаки скользили по корням. Но он шёл. Мысли, больше не скованные паникой, начали обретать форму. И одна из них настойчиво крутилась вокруг его спасителя.

«Сова». Прозвище. Голос, намеренно искажённый… но в нём проскальзывали какие-то нотки. И движения, несмотря на скрывающие шарфы, иногда были слишком… лёгкими? Резкими? Он не мог определить. Но подозрение, туманное и невероятное, начало зреть в нём.

Они сделали первый привал у ручья, глубоко в лесу. Сова приказала пить, набрать воды в небольшую флягу и жевать полусухую вяленую полоску мяса из своего запаса.

— Сиди здесь. Не шуми. Я проверю, не идёт ли кто по следам, — сказала Сова и бесшумно растворилась среди деревьев.

Альмир остался один. Тишина леса, прерываемая лишь щебетом птиц и журчанием воды, была оглушительной. Он сидел на корточках, как его учили, и размышлял. Вспоминал день на рынке. Толпу. Воришку. Девочку с серыми, слишком умными глазами, которая выступила вперёд. Её хриплый, но отчаянно смелый голос: «Ваша светлость, он не виноват!». Его собственный холодный приказ: «Увести её. Предательству нет прощения. Казнь через повешение завтра на рассвете». Потом — её лицо, искажённое ужасом и ненавистью, когда стражники поволокли её прочь.

И тут его осенило. Холодная волна прокатилась по спине. Глаза. Те самые тёмные, проницательные глаза в прорези шарфа. Их выражение. Хриплый голос, который сейчас пытался казаться грубее и старше… но в минуты усталости или раздражения срывался на что-то иное.

Он вскочил на ноги. Сердце бешено колотилось, уже не от физической нагрузки. Это было невозможно. Нелепо. Но все кусочки мозаики сходились в одну, чудовищную картину.

Когда Сова вернулась через четверть часа, Альмир стоял посветлой поляны, спиной к ней. Он обернулся. Его лицо, вымазанное сажей и грязью, было бледным под этим слоем. Взгляд — острым, как лезвие.

— Ты, — выдохнул он, и в его голосе не было ни нового акцента, ни покорности. Там звучал ледяной, благородный гнев. — Я знаю, кто ты.

Сова замерла на опушке. Глаза в прорези сузились, но ничего не выдавали.
— О чём ты?
— Не притворяйся! — голос Альмира сорвался, эхо разнеслось по лесу, вспугнув птиц. Он сделал шаг вперёд. — На рынке. Тот воришка… Ты! Ты та самая девчонка, которую я приказал казнить!

Наступила тяжёлая, звенящая тишина. Казалось, сам лес затаил дыхание. Потом Сова медленно, очень медленно поднесла руки к лицу и начала разматывать шарфы. Первый, второй… Из-под грубой ткани показались спутанные короткие тёмные волосы, запачканное сажей и грязью лицо. И пара серых, холодных, как зимнее небо, глаз. Девичьих. Юных. Ей на вид было лет тринадцать, не больше.

— Да, — сказала она уже своим настоящим голосом. Он был хриплым, надорванным, но молодым. Без искусственной хрипоты и шипения. — Это я.

Альмир увидел подтверждение своим догадкам, и ярость, копившаяся с момента предательства Торгута, наконец нашла выход. Нашла цель.
— Ты… ты смела! — Он бросился на неё, забыв всю осторожность, все уроки. Его руки потянулись, чтобы схватить эту тщедушную, предательскую шею. — Ты играла со мной! Ты привела меня сюда, чтобы… чтобы что? Отомстить? Выдать? Забавы ради?!

Он был сильнее, выше, тяжелее. Но в его движениях не было навыка, только слепая ярость. Сова (девчонка!) не отпрянула. Она сделала быстрый шаг в сторону, подставила ему подножку и резко толкнула в спину, используя его же инерцию. Альмир грузно шлёпнулся лицом в мокрую прошлогоднюю листву.

Он попытался подняться, но холодное лезвие короткого ножа уже упёрлось ему под челюсть, заставляя задрать голову.

— Очень странно, — проговорила девчонка сверху, и в её голосе не было ни страха, ни торжества. Только усталая, ледяная констатация. — Что взрослый, здоровый лоб, наследник целой чертовой империи, до дрожи боится хрупкой девчонки. — Она надавила лезвием, и Альмир почувствовал, как по коже побежала тонкая струйка крови. — И несмотря на то, что я уже три раза тебя спасла — от стражников в переулке, от гангрены в погребе и от патруля в туннелях — ты, как только понял, кто я, первым делом попытался меня убить. Логика настоящего правителя. Прямо как у твоего отца.

глава 8 тропа на север

Холодный ветер с севера полосовал лицо, словно тонкими лезвиями. Тропа вилась по склону холма, едва заметная среди пожухлой травы и выступов серого камня. Альмир шёл, уткнувшись взглядом в спину своей… проводницы? Спасительницы? Тюремщицы?

Он не знал, как её называть. Сава. Сова. Какой-то уличный кликуха, а не имя. Она и имени настоящего не сказала.

Принц в изгнании. Наследник империи. И мой единственный спутник — девчонка, которую я приговорил к повешению неделю назад.

Мысль жгла изнутри, острее ледяного ветра. Он сжал рукоять своего посоха, ощущая под пальцами холодный, искусно выточенный металл набалдашника. Символ статуса странствующего мудреца. Какой ирония. Сейчас этот посох был всего лишь палкой, помогающей не свалиться с ног от усталости.

Его мысли, как стая испуганных птиц, бились в черепе, не находя выхода.

Отец.

Образ Кассиана Ай Кеннтербержского встал перед глазами

Причастен ли дядя?

Гедеон Ай Кеннтербержский. Второй советник Императора. Человек в смеси восточных и степных одеяний, с лицом, вырезанным из твёрдого дерева, и глазами, в которых не читалось ничего, кроме холодного расчёта. Хранитель традиций. Традиций деда, Валеруса «Сокола». Традиций силы, а не закона.

А потом — стража. Его личная охрана, воспитанные с детства, клявшиеся в верности на священных текстах Кенде. Они обернулись стаей псов, бросившихся на него, наследника. Только благодаря слепой панике, давним урокам фехтования с посохом (которые он всегда считал скучной забавой) и чистой удаче он вырвался, оставив на каменных плитах дворца шрам за ухом, окровавленную одежду и веру в тех, кого знал с пелёнок.

Он притворялся сейчас сыном южного торгаша, разыскивающим «дядю на севере». Жалкая, прозрачная ложь, которую, он чувствовал, Сова видела насквозь. Она просто не подавала вида.

Его очень, до тошноты в подкатившем к горлу коме, пугало одно: его жизнь, его трон, его месть — всё это теперь висело на тоненькой ниточке воли этой девочки. Которая шла впереди него, ловкая и бесшумная, как тень, даже в её мешковатых, грязных штанах-шароварах и потёртой кожанке.

Зачем она вообще пошла? Что ей нужно?

Он не понимал. Она ничего не объясняла. Только отдавала короткие, резкие команды: «Не отставай», «Пей эту воду, она чистая», «Здесь не спать, пройдём дальше». И обучала. Мимоходом, скупо, как будто вынужденно тратила драгоценные ресурсы. Как развести огонь без огнива во влажном лесу. Как отличить съедобный корень от ядовитого. Как ступать, чтобы не сломать ветку и не оставить чёткого следа. Уроки выживания для беспомощного груза.

В её молчании была такая уверенность, такое презрение к его незнанию, что его собственная, воспитанная с молоком матери уверенность в своём превосходстве трещала по швам, как гнилая ткань.

Он решил. На рассвете. Он потребует ответов.

Очередной Рассвет застал их в небольшой ложбине, прикрытой от ветра скальными выступами. Сова, казалось, не спала вообще — сидела, прислонившись к камню, и методично точила о булыжник маленький, тонкий нож. Её серо-зелёные глаза, пронзительные и старые не по годам, скользнули по нему, когда он зашевелился.

— Проснулся, принц? — её бархатный голос был спокоен, но в нём висела невидимая колючка. — Час на сборы. Потом двинемся.

Альмир откашлялся, пытаясь придать своему голосу твёрдость, достоинство.

— Нам нужно поговорить, Сава.

— Разговаривай с дорогой. Она полезнее, — она даже не подняла на него взгляд.

— Я требую объяснений! — голос его дрогнул, сдавленный яростью и страхом. — Кто ты? Кому служишь? Почему спасла меня? И куда, чёрт возьми, мы идём?!

Она медленно, с преувеличенной аккуратностью, вложила нож в ножны у пояса. Потом посмотрела на него. Взгляд был оценивающим, холодным, как скальпель.

— Заткнись, — сказала она просто. — Или лучше подумай, как справишься один. Потому что в Пероне я тебя брошу.

Слово прозвучало как удар.
— В… Пероне? — Альмир заморгал, пытаясь сообразить. Перона. Крупный северный город. Торговый узел. Фактическая столица владений барона Боронны, главного сторонника… его дяди. — Ты хочешь отвести меня прямо к противникам Боронны? К моим врагам!

— Я тебя отведу и оставлю, — поправила она, как будто говорила о доставке тюка с товаром. — Я не нанималась няньчиться с тобой.

В его голове всё перевернулось, поплыло.
— Тогда зачем вообще пошла?! — выкрикнул он. — Ради чего ты всё это делаешь? Украденные припасы, ночёвки в грязи, риск быть пойманной вместе со мной? Ради чего?

Она тяжело вздохнула, и впервые в её сдержанности мелькнуло что-то похожее на раздражение.
— Я уже рассказывала. Повторять не буду.

— Ты ничего не рассказывала! — он сделал шаг вперёд. — Только на казни мне заявила, что я не смогу тебя казнить. Вот и всё!

Сова встала. Она была на целую голову ниже, но её поза — расслабленная, готовная в любой момент метнуться в сторону или в атаку — заставила его инстинктивно отступить.

— Я не говорила, что не можешь, — произнесла она с ледяной чёткостью, растягивая слова. — Я сказала, что не сможешь казнить в этот раз. Потому что тебя всё время сторожили твои подельники.

«Подельники». Это слово резануло слух.
— Какие ещё поддельники? У меня не было…
— Во-первых, — перебила она, — этим «подельникам» меньше двенадцати. Они дети. И воровство — это их способ выживания. Иногда навязанный взрослыми. Не тебе их судить, принц.

В её голосе прозвучала сталь. Не гнев, а холодное, непререкаемое утверждение факта. И за ним стояла целая вселенная боли и правил, о которых он не имел ни малейшего понятия.

— А чтобы укорить мысль в моей ничтожности, — продолжала она, уже почти шёпотом, но каждое слово падало, как камень, — я просто видела тебя в будущем. Потому что мне покровительствует Пряльщица.

Воздух словно вырвали из лёгких. Пряльщица. Лираэль. Богиня судьбы, времени, неумолимая ткущая полотно судеб. Её редко любят, но глубоко уважают и боятся. Культ не массовый, но глубоко личный для тех, кто чувствует её влияние.