Лариса для рыжего Лиса

1

Глава 1

Если честно, я всё ещё не могла поверить, что сижу в этом автобусе и смотрю в окно на проплывающие мимо вершины гор. Они были такие огромные, покрытые оранжево-зелёным бархатом лесов и снежными шапками, что мои проблемы на их фоне вдруг показались мелкими и незначительными. Как песчинки. Хотя нет, песчинки не могут так давить на плечи. Песчинки не заставляют маму работать на двух работах, а папу — искать утешение на дне стакана. Песчинки не крадут у тебя мечту.

Я, Лариса Игнатова, двадцать один год от роду, дипломированная медсестра, сейчас ехала в свою новую жизнь. А вернее, сбегала от старой. Медвуз мне не светил — денег нет, баллов на бюджет не хватило, будто кто-то свыше решил, что я не достойна ходить в белом халате врача, и мой максимум — синенькиий халатик медсестры. Ну что ж, и на этом фронте нужны солдаты. Особенно если этот фронт — единственный способ заработать достаточно, чтобы помочь семье и хоть как-то вытянуть младших братьев.

Автобус, наконец, свернул с трассы и пополз вверх по серпантину. Меня слегка подташнивало, но не только от дороги. От нервов. В руках я сжимала распечатку с описанием «Реабилитационного центра Вершина». Почти санаторий, только с уклоном в спорт и восстановление после тяжёлых травм. На фотографиях — современные корпуса из стекла и бетона, вписанные в склон горы, бассейны, тренажёрные залы, даже конюшни. Для меня, выросшей в панельной пятиэтажке, это смотрелось как кадры из крутого фильма.

— Конечная, «Вершина», — гнусавым голосом объявил водитель, и я чуть не подпрыгнула от неожиданности.

Выбравшись из автобуса, на секунду застыла, разминая затекшую спину и вбирая в себя воздух. Он был тут совсем другой — холодный, чистый, пахнущий хвоей и какой-то сырой свежестью. Горным ветром, наверное. Я сделала глубокий вдох, словно пытаясь вдохнуть вместе с ним и немного храбрости, подняла голову и наконец рассмотрела то, что будет моим домом на ближайшие, как минимум, полгода.

Центр и вправду был впечатляющим. Не пафосным, а… скорее солидным. Несколько корпусов разной этажности, соединённые прозрачными переходами. Всё утопало в зелени, аккуратных клумбах и мощёных дорожках. И всё это на фоне величественных, покрытых дымкой гор. Красота, от которой слезились глаза и заходилось сердце. Но эту идиллию тут же нарушил строгий, пронзительный голос.

— Игнатова Лариса?

Я обернулась. Передо мной стояла женщина лет пятидесяти, в безупречно белом халате, с уложенными в тугую причёску волосами и лицом, которое, казалось, никогда не знало улыбки. На бейдже красовалось: «Заведующая отделением, Елена Аркадьевна».

— Да, это я, — кивнула я, стараясь выглядеть собранной и профессиональной.

— Вы опаздали на семь минут. — Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по мне с ног до головы, задержавшись на моём потрёпанном рюкзаке и не самой новой куртке. — Проследуйте за мной. Вам нужно оформиться и пройти инструктаж.

Всё моё восхищение природой мгновенно испарилось, уступив место знакомому, съедающему изнутри чувству — я опять что-то сделала не так. Так было всегда: в школе, в колледже, дома.

Я плелась за женщиной по блестящему, стерильному полу, чувствуя себя серой мышкой, затерявшейся в идеальном, богатом мире. Елена Аркадьевна без единой лишней эмоции вручила мне папку с бумагами, ключ от комнаты в общежитии для персонала и провела краткий инструктаж.

— Центр работает по строгому расписанию. Опоздания недопустимы. Внешний вид — безупречный. С пациентами общаться вежливо, но без панибратства. Многие из них переживают тяжёлый психологический кризис. Ваша задача выполнять медицинские назначения, а не быть сиделкой или психологом. Всё понятно?

— Понятно, — кивнула я, чувствуя, как под её взглядом сжимаюсь в комочек.

— Отлично. Тогда приступим. Ваш основной подопечный — пациент Савин Николай Викторович. Номер палаты 307.

Она произнесла это так, будто выдавала мне не задание, а приговаривала к казни. Я машинально открыла папку, пробежалась глазами по личным данным. Двадцать шесть лет. Бывший чемпион по кикбоксингу. Травма позвоночника в результате ДТП. Шесть месяцев в центре. Прогнозы...

— Он сложный, — без всяких эмоций констатировала Елена Аркадьевна, останавливаясь перед дверью палаты 307. — Склонен к агрессии, сарказму, отказывается от ряда процедур. Ваша задача, обеспечить выполнение назначений врача. Не поддаваться на провокации. Вы не первая… кто с ним будет работать.

От этих слов по спине пробежал холодок. «Не первая». Что это значит? Что предыдущие сбежали? Я сглотнула комок в горле, поправила халат, собрала всё своё шаткое мужество в кулак и толкнула дверь.

Палата была не палатой, а скорее роскошным гостиничным номером. Большая, светлая, с панорамным окном, с потрясающим видом на осенний лес и горы.

Но моё внимание тут же приковал к себе человек у этого окна. Он сидел в инвалидном кресле, спиной ко мне, но по напряжённой линии его плеч, по рыжим, как у лиса, волосам и по самой этой позе — гордой, отстранённой — было ясно: он прекрасно осознаёт моё присутствие, но не собирается одаривать меня и взглядом.

— Господи, опять, — раздался его голос. Низкий, хрипловатый, пропитанный таким нескрываемым отвращением, что я невольно сделала шаг назад. — И когда у вас, наконец, закончится запас сиделок с руками, пахнущими дешёвой тушёнкой?

Он медленно развернул кресло. И я замерла. Не потому, что он был красив. Хотя черты лица у него были правильные, чёткие, а глаза — светлые, серо-зелёные, с хищным прищуром. Но в них не было ничего, кроме льда и вселенской усталости. Он смотрел на меня так, будто я была не человеком, а очередной неприятной, но необходимой деталью, вроде мочеприёмника.

Внутри у меня всё сжалось в тугой, болезненный комок. Все мои старые комплексы, все обидные слова, которые я слышала за свою жизнь, всплыли разом, горячим и кислым комом подкатив к горлу. «Жируха». «Толстуха». «Колобок». Я чувствовала, как предательский румянец заливает щёки. Но я смотрела на него — на его мощные, но бесполезные в кресле ноги, на дорогую, явно брендовую футболку, на эту корону из высокомерия, водружённую на рыжую голову, — и вдруг злость пересилила стыд. Резкая, спасительная злость.

2

— Иг-на-то-ва? — переспросил он, нарочито медленно растягивая каждый слог, будто пробуя мою фамилию на вкус и находя её отвратительной.

Его взгляд, тяжелый и оценивающий, заскользил по мне от макушки до пяток и обратно, задерживаясь на самых неудачных, с моей точки зрения, местах.

— Любопытно. Судя по габаритам, вы здесь не только для процедур. Вы — идеальное решение для чрезвычайных ситуаций. Заблокируете собой дверь при пожаре, загородите окно от солнца… Собственно, вы уже это делаете. Я заплатил безумные деньги за вид на горы, а вижу теперь исключительно ваш синий халат. У вас вообще есть допуск к работе с людьми? А то знаете, есть стойкое ощущение, что ваше предыдущее место работы — это либо столовка в школе, где вы удачно объедали маленьких детишек, либо детский лагерь, где вы изображали гору, которую нужно покорить.

Я чувствовала, как по щекам разливается предательский, пылающий румянец. Каждое его слово, обернутое в сарказм, било точно в цель, вскрывая старые, никогда не заживающие раны.

Внутри всё переворачивалось и сжималось от привычной, едкой обиды. Но я мысленно представила себе конверт с зарплатой, которую я отправлю маме, лицо младшего брата, для которого я куплю новые кроссовки, и сделала вдох. Я не опустила глаза. Вместо этого я подняла бровь, изобразив на лице выражение легкой скуки, будто слушала заезженную пластинку с жалкими попытками юмора.

— О, как оригинально, — я нарочито медленно похлопала в ладоши, делая вид, что восхищена. — Вы будто всю жизнь к этомуу готовились? Впечатляет. Особенно учитывая, что ваше воображение явно застряло где-то на уровне школьных подколок. — Я сделала шаг ближе, глядя ему прямо в глаза. — Но если уж на то пошло, то да, в экстренной ситуации я и правда могу пригодиться. Например, придавить кресло с особо язвительным пациентом, если оно вдруг поедет с горы. Или организовать затемнение, чтобы солнце не слепило тому, кто слишком много о себе возомнил. Что касается моего опыта... — я демонстративно окинула взглядом его палату, — ...то после работы с капризными детьми, которые ноют из-за царапины, вы кажетесь вполне рядовым случаем. К тому же, работа с придурками, к сожалению, в мои обязанности действительно входит. Прямо прописана в договоре. Так что, ваше высочество, придётся потерпеть. Или, может, вы боитесь крошечного укольчика? Не стесняйтесь, можете признаться. Я позову санитаров, они вас, знаете ли, и за ручки подержат, чтоб не брыкались.

Он фыркнул, но в его холодных глазах мелькнуло что-то, кроме привычной злобы — короткая искра удивления. Похоже, его предыдущие «сиделки» предпочитали отмалчиваться или сбегать, не вступая в словесные баталии.

— Боюсь? Милая вы моя, простите за фамильярность, но вы понятия не имеете, что такое настоящая боль, — он с презрением кивнул в сторону шприца в моих руках. — Я за свою карьеру получал такие удары, после которых ваш жалкий инструмент… не больнее, чем укус назойливого комара. Меня бесит не процедура. У меня просто аллергия. На безвкусицу в одежде, на непрофессионализм и, простите за прямоту, на лишний вес в моём личном пространстве. А вы, похоже, ходячее тройное комбо моих раздражителей. Поздравляю.

Внутри у меня всё оборвалось. Слово «аллергия», сказанное с такой язвительной небрежностью, ужалило больнее, чем прямое оскорбление. Но я снова мысленно пересчитала нули в своей будущей зарплате и натянула на лицо самую сладкую, ядовитую улыбку, какую только могла изобразить.

— Ну, знаете, дорогой пациент, — я набрала лекарство в шприц, щёлкнула по нему ногтем с таким звонким звуком, что он невольно вздрогнул, и повернулась к нему. — Я хоть и толстая. Что, к счастью, лечится правильным питанием и физическими нагрузками. А вот ваша токсичность и патологическая потребность самоутверждаться за счёт тех, кто пришёл вам помочь — увы, это уже к психиатру. И да, я хоть и толстая, но, в отличие от некоторых, хотя бы на своих двоих хожу. А не катаюсь по кругу в дорогом кресле и не ною, как всё вокруг плохо и как мне все должны, пока у меня из карманов торчат пачки денег, которые, видимо, не могут купить ни капли воспитанности.

Воздух в палате буквально накалился до предела. Он выпрямился в кресле, его пальцы с такой силой вцепились в подлокотники, что костяшки побелели. Взгляд стал острым, как лезвие.

— Вам сейчас кажется, что это остроумно? — прошипел он. — Что вы, такая вся независимая и смелая, поставили на место несчастного калеку? Поздравляю. Можете идти и рассказывать всем в своей прачечной, какая вы героиня.

— Не несчастного калеку, а законченного мудака, — поправила я, подходя к нему со шприцем. — И нет, это не делает меня героиней. Это делает мою работу невыносимой. Но я здесь не для того, чтобы вам нравиться. Я здесь, чтобы колоть вам в задницу витамины. Так что, если не хотите, чтобы я попала в седалищный нерв, то советую заткнуться и не дёргаться.

Мы замерли в немом поединке. Его серо-зелёные глаза, полые ненависти, впились в мои зелёные. Я не отводила взгляда, чувствуя, как дрожь бежит по моим рукам, но в груди пылает огонь. Острая, почти болезненная ярость. Да, он был несчастен. Да, его жизнь превратилась в ад. Но это не давало ему права выливать своё дерьмо на всех вокруг. И уж тем более на меня.

— Вы удивительно тупы… — наконец произнёс он, и в его голосе снова появились язвительные нотки. — Вы действительно думаете, что ваши уколы что-то изменят? Что я вдруг встану и пойду? Это место — тюрьма для тех, кого общество решило списать. А вы — надзиратель. Не самый умный, зато самый упитанный и неприятный надзиратель.

— А вы — скучный заключённый, — огрызнулась я, протирая ему место для укола спиртом. Он дёрнулся от прикосновения холодной салфетки. — С заезженной пластинкой про «всех списали». Знаете, если бы вы тратили на упражнения десятую часть той энергии, что уходит у вас на самолюбование и оскорбления окружающих, вы бы, глядишь, уже и до туалета без помощи доходить могли. Но нет, проще сидеть и лить яд. Мне вас, знаете ли, не жалко. Вам за самого себя должно быть стыдно.

3

Но адреналин от перепалки стал отступать, и я начала ощущать каждый его укол, каждое ядовитое слово, впившееся в меня, как заноза. «Ходячее тройное комбо моих раздражителей». Господи, да как он вообще такое придумывает?

Внутри всё переворачивалось от обиды и злости — злости на него, на себя, на всю эту ситуацию. Я сжала кулаки, чувствуя, как по щекам катятся горячие, предательские слёзы. Нет, чёрт возьми, нет! Я не позволю этому рыжему говнюку меня добить. Деньги, семья, братишки… Я повторяла это как мантру, пытаясь унять дрожь.

— Ну что, познакомились с нашим местным ценителем прекрасного? — раздался рядом спокойный, немного уставший голос.

Я резко вытерла лицо рукавом халата и открыла глаза. Передо мной стояла худощавая женщина в возрасте, с добрыми, умными глазами и седыми волосами, убранными в аккуратный пучок. Бейдж гласил: «Антонина Германовна, старшая медсестра».

— Я… Да, вроде как, — выдавила я, пытаясь говорить легко и непринуждённо.

— По лицу вижу, — она кивнула с таким пониманием, что у меня снова комок к горлу подкатил. — Пойдём, дорогая, чайку попьём. Первая встреча с Николаем Викторовичем у всех похожа на лёгкое сотрясение мозга.

Она повела меня по коридору в небольшую, уютную комнатку для персонала, где пахло кофе и лекарствами. Разливая по кружкам крепкий, душистый чай, она спокойно, без всякой жалости, сказала:

— Не принимай близко к сердцу. Он не монстр. Хотя, конечно, очень старается им казаться. Он просто глубоко несчастный и одинокий человек.

— Одинокий? — не удержалась я. — С его-то деньгами, связями? Да он, наверное, мог бы нанять целый цирк для личного развлечения.

Антонина Германовна вздохнула и, оглянувшись, понизила голос почти до шёпота:

— А ты думаешь, это помогает? Последние четыре месяца его никто не навещал. Вообще никто. Сначала приезжала какая-то девушка, красивая, модная. Месяц, не больше. Потом перестала. Пару раз заезжали родители, смотрели на него, будто на испорченную дорогую вещь. Друзья… эти «друзья» исчезли в первую же неделю. Он здесь совсем один. И с каждым днём он всё больше звереет, потому что не знает, куда девать свою боль и злость, кроме как на окружающих.

Эти слова заставили меня по-настоящему вздрогнуть. Всё его высокомерие, вся эта показная броня из сарказма вдруг предстали в другом свете. Не оправданием, нет. Но… объяснением. Один. Совсем один. Мне, выросшей в шумной, хоть и бедной семье, где всегда было тесно от людей, криков, смеха и даже ссор, это было почти невозможно представить.

Поблагодарив Антонину Германовну за чай и поддержку, я наконец-то добралась до своей комнаты. Небольшой, но чистый и светлый номер с двумя кроватями (вторую, к счастью, пока не заняли) и собственным санузлом. Для меня это было роскошью. Я медленно разложила свои нехитрые пожитки, развесила в шкафу пару джинсов и простеньких кофточек, поставила на тумбочку фотографию, где мы все вместе — я, мама, папа (ещё трезвый и улыбающийся) и два озорных братика. Глядя на их счастливые лица, стало чуточку легче.

Подойдя к окну, я откинула штору. Вид открывался не на горы, а на ухоженный сад с дорожками для прогулок. Рядом с большим, раскидистым дубом я увидела его. Николая. Он сидел в своём кресле ко мне боком, неподвижный, и смотрел куда-то вдаль, на цепь горных вершин, окрашенных заходящим солнцем в багряные и золотые тона. В его позе не было ни злобы, ни высокомерия. Только бесконечная, всепоглощающая усталость и одиночество, которые вдруг стали такими очевидными, что у меня снова защемило сердце. Он казался… обычным, несчастным молодым человеком, жизнь которого пошла под откос.

И в этот момент, будто почувствовав мой взгляд, он резко, почти по-звериному, обернулся и посмотрел прямо мне в глаза. Я отпрянула от окна так быстро, что у меня закружилась голова, прижалась к стене, словно пойманная на месте преступления. Чёрт! Через пару секунд я рискнула снова выглянуть. Пусто. Он исчез, будто его и не было.

— Придурок, — прошептала я почти беззвучно, лёжа потом в постели и глядя в потолок. Но в этом слове уже не было прежней злости. Скорее усталое раздражение. И какая-то непонятная, крошечная, но назойливая капля жалости.

Но лежать и просто тупо смотреть в потолок, повторяя слово придурок, оказалось на удивление скучным и бесперспективным занятием. Жалость, злость, раздражение — всё это клокотало внутри, не находя выхода, и постепенно начало переростать во что-то иное. В любопытство.

Какой-то внутренний переключатель щёлкнул. Мне вдруг до жути захотелось понять, что это за зверь такой, Николай Савин. Кто он был до того, как стал этим язвительным циником в инвалидном кресле, сидящим в одиночестве в саду и испепеляющим взглядом тех, кто пытается ему помочь? Что сломалось в нём так сильно, что он превратился в ходячий, точнее, катающийся, сгусток яда?

Я резко вскочила с кровати, словно меня ударило током. Сердце забилось уже не от обиды, а от какого-то азартного предвкушения. Подойдя к своему старенькому, видавшему виды ноутбуку, я щёлкнула по кнопке включения и, пока он с кряхтением загружался, я пошла к крошечному мини-холодильнику за бутылкой воды. Руки слегка дрожали.

Наконец, браузер открылся. Пальцы сами собой вывели в поисковой строке: «Николай Савин кикбоксинг».

И мой мир взорвался.

Первые же ссылки выдали десятки, сотни статей, фотографий, репортажей. Я пролистывала их, широко раскрыв глаза, с трудом соединяя в голове образ того измождённого, злого человека из палаты № 307 с тем, кто смотрел на меня с экрана.

«Савин — восходящая звезда российского кикбоксинга». «Рыжий Лис снова побеждает: нокаут в первом раунде!». «Николай Савин: у меня нет жалости к сопернику на ринге».

Фотографии... Боже, фотографии! Он был на них совершенно другим. Не просто красивым — он был как огонь. Ярко-рыжие волосы казалось, искрились статическим электричеством. Мускулистое тело, покрытое капельками пота, в боевой стойке — гибкое, собранное, смертоносное. А глаза... На тех фото его глаза горели огнём. В них плескалась такая дикая, неукротимая энергия, такая уверенность в себе и жажда победы, что по коже побежали мурашки. Он был не просто спортсменом — он был хищником. «Лис» — это прозвище ему подходило идеально. Хитрый, быстрый, безжалостный боец.

4

Утро следующего дня началось для меня с солнца, пробивавшегося сквозь шторы, ароматного, крепкого кофе из столовой для персонала и твёрдого настроя — сегодня всё будет иначе.

Вчерашний вечер за ноутбуком не прошёл даром. Теперь, глядя на дверь палаты № 307, я видела за ней не просто злобного циника, а целую вселенскую трагедию в лице одного человека. «Одинокий и несчастный, несчастный и одинокий», — бормотала я себе под нос, как заклинание. Я была готова к бою, но теперь это было скорее стратегическое сражение, а не перепалка на поражение.

Однако, как только я переступила порог, стало ясно, что мои благие намерения его совершенно не волнуют. Он уже ждал меня, сидя у окна в своём кресле. Его поза была напряжённой, а взгляд, которым он меня проводил от двери до тумбочки, мог бы раскрошить бетонную стену.

— С добрым утром, ваше высочество, — произнесла я максимально нейтрально, стараясь не смотреть ему в глаза. — Время для укола.

— А вы сегодня кажетесь ещё бодрее и объёмнее, чем вчера, — парировал он, не двигаясь с места. — Наверное, с утра пораньше опустошили буфет? Или вас просто раздувает, как воздушный шар, от одного только вида еды?

Несчастный и одинокий. Кроссовки брату. Закрою долги.

— Нет, просто с утра пораньше выслушиваю дешёвые остроты местного комика, — ответила я, подходя к нему. — Так что, готовьтесь. Сейчас будет немножко больно.

Укол я сделала быстро и чётко. Он даже не дрогнул, лишь стиснул зубы. Казалось, он испытывал не столько физическую боль, сколько моральные страдания от моего присутствия. После укола по расписанию должен был быть массаж.

— Ладно, с этим покончили, — сказала я, утилизируя шприц. — Теперь перебирайтесь на кушетку. Будем разминать ваши царские мышцы.

— Не буду, — отрезал он, глядя в окно. — Не хочу. Уходи.

Я собиралась настаивать, но что-то в его позе, в том, как он избегал моего взгляда, подсказало мне истинную причину отказа. Это была не лень и не чистое упрямство. Ему было стыдно. Стыдно передо мной, перед этой «толстухой-медсестрой», беспомощно переползать с кресла на кушетку, кряхтя и напрягаясь. Его гордыня, и без того измочаленная, не выдержала бы.

И тут у меня родился план. Хитрый, почти подлый, но всё во благо больного.

— Ах, да, чёрт! — воскликнула я, сделав вид, что что-то вспомнила. — Я же забыла гель для массажа в процедурной! Вы пока располагайтесь на своём царском ложе, я мигом!

Не дав ему возможности что-либо сказать, я развернулась и выскочила из палаты, закрыв дверь. Я не пошла за гелем. Я прислонилась к стене в коридоре и стала ждать, сверяясь с часами на телефоне. Прошло пять минут, потом семь… Я стояла, прислушиваясь к тишине за дверью, представляя, как он, ругаясь про себя, совершает этот маленький, но такой сложный для него подвиг.

На десятой минуте я глубоко вздохнула, сделала вид, что запыхалась, и с шумом распахнула дверь.

— Всё, простите за задержку… — начала я и искусно изобразила удивление. — Ой, а вы уже устроились. Молодец.

Он лежал на кушетке на спине, отвернув голову к стене. По напряжённым плечам было видно, что этот манёвр дался ему нелегко. Я, стараясь не акцентировать на этом внимание, подошла к столу за гелем.

— Ну что ж, приступим. Придётся снять спортивные штаны, — сказала я самым деловым тоном, каким только могла. Но внутри меня заплясал маленький бесёнок. Не только же ему меня унижать. — Массаж нужно делать го голых ногах.

Он медленно повернул голову, и в его глазах заплясали знакомые злые искорки.

— Ни за что.

— Николай Викторович, я медсестра, — вздохнула я, изображая терпение. — Для меня вы — пациент. А я для вас человек без пола. Я уже видела всё, что можно и нельзя в этой жизни, так что не скромничайте.

— Ах, так? — его голос прозвучал тихо и опасно. — Человек без пола? Ну на, смотри.

И тогда случилось нечто, к чему я не была готова даже в самом страшном кошмаре. Он резко приподнял торс на руках и одним движением, грубо и демонстративно, стянул с себя и спортивные штаны, и тёмные трусы…

У меня отвисла челюсть. Время замерло. Мой взгляд, против моей воли, скользнул по его телу. Длинные, всё ещё мускулистые, но неестественно худые ноги… И всё остальное. Всё, что находится между ними. Я чувствовала, как жаркая волна краски заливает моё лицо, шею, уши. Господи, да я походу, многого этой в жизни ещё не видела! И вот это «многое» было сейчас передо мной во всей… своей красе.

— Да ты точно Лис, везде… — прошептала я в шоке, сама не ожидая того, что произнесу это вслух.

Он тут же натянул трусы обратно, но ядовито-торжествующее выражение на его лице говорило, что он достиг своей цели. Он видел моё смущение, мою растерянность, и он наслаждался этим.

— Ну что, медсестра — человек без пола, готовы работать? — ехидно процедил он.

Я сглотнула комок в горле и, стараясь не смотреть ему в глаза, налила гель на руки. Мои пальцы дрожали, когда я начала разминать его икроножную мышцу. Кожа была прохладной, мышцы — жёсткими, как камень. Я сосредоточилась, пытаясь не думать о том, что находится совсем немного выше.

Он лежал с закрытыми глазами, но на его губах играла уродливая ухмылка.

— Эй, толстозадая, — нарушил он тишину. — А у тебя парень-то есть?

Несчастный. Одинокий. Кроссовки. Долги.

— Это не ваше дело, — буркнула я, усиливая нажим.

— Понятно. Значит, нету, — заключил он с фальшивым сочувствием. — А почему нет? Дай угадаю… Хотя, стой, стой. Ты же вся светишься какой-то затаённой романтической скорбью. Значит, был кто-то. Но он тебя отшил. Правильно? Потому что у тебя задница, как у круизного лайнера, и целлюлит такой, что апельсин позавидует?

Внутри у меня всё закипело. Он, как чёрт из табакерки, выпрыгнул и влетел прямо в мою самую больную точку. Я стиснула зубы, мысленно повторяя свою мантру, и продолжила молча делать массаж.

— Понятно, решила, что тебя спасёт игнор? — не унимался он, довольный собой.