Лавандовое сердце

1. За меня решает подруга.

В жизни есть много вещей, значение которых трудно переоценить. Например, чашка ароматного кофе после бессонной ночи. Зонт, случайно захваченный с собой как раз в тот день, когда нежданно полил дождь. Или дружеское участие, когда тебя только что выгнали с работы. В случае с Селестой «поддержка» выглядела своеобразно: на стене висел плакат с персонажем из детского мультика. У персонажа было лицо моего бывшего мужа (вырезанное, видимо, из общей фотографии). И теперь тот, из-за кого я всего лишилась, обзавелся мохнатым фиолетовым пузиком и тремя парами остроконечных ушей. Выглядело это зрелище весьма комично, но апофеозом выдумки стало то, что Селеста протянула мне дротики.

- Целься прямо в наглую морду! – напутствовала она. – Сразу полегчает!

- Вообще-то я собиралась обсудить с тобой свои рабочие проблемы, - заметила я.

- Да, но начались-то эти проблемы из-за Клауса! – резонно заметила подруга.

Я только вздохнула. После развода я лишилась не только квартиры и шанса получить гражданство, но и права на квалифицированную деятельность. Статус переселенца позволял работать лишь на самых скромных должностях: уборщицы, посудомойки, официантки… Именно в такой последовательности складывался мой трудовой путь в забегаловке пана Збышека. И закончился этот путь бесславно – в подсобке, где я осталась с разорванной блузкой, а хозяин – с щекой, пламенеющей от моей пощечины. Вырваться мне удалось, но, как я понимала, возвращаться мне теперь некуда.

Я вяло потыкала дротиком в плакат, нацарапав Клаусу еще и усы. Не помогло. Сейчас на его месте я с куда большим удовольствием представила холеное лицо пана Збышека, человека, всего три месяца назад уверявшего, что в его кафе меня ждет самая дружественная атмосфера. И сегодня, после вереницы сальных комплиментов и двусмысленных улыбочек, он, так сказать, наглядно продемонстрировал мне, насколько «дружественная»…

- Не, ну, кремень, - выдала Селеста, выслушав мою сбивчивую историю, - три месяца продержался! Да будь я мужиком, я б тебя в первый же вечер зажала где-нибудь в укромном уголке! Знаешь, как возбуждающе на мужчин униформа действует. Все эти кружевные наколочки, коротенькие фартучки…

- Вообще-то я носила джинсы и белую блузку, застегнутую под горло, и, если бы ты за все это время хоть раз удосужилась посетить кафе, ты б об этом знала.

- Ну, уж, нет, - Селеста наморщила нос, - кормят там отвратительно. Один только плюс – за чистоту посуды можно было не переживать, пока ты ее там мыла. Ну, джинсы с блузкой – тоже ничего. Знаешь, такое сочетание строгости и соблазна…

- Ты озабоченная! – фыркнула я. – А можешь перевести ход своих мыслей и подумать, что мне делать дальше?

- Просто Юрек задерживается в командировке, - непоследовательно ответила она, - я скучаю… Зато знаешь, потом мы…

- Стоп!

Я демонстративно зажала уши. У Селесты было мало недостатков, но среди них числилось неуемное желание делиться интимными подробностями их с мужем жизни, а для меня это чересчур.

- Что делать? Что же делать? На биржу труда ты ходила?

- Ходила. Пособие назначат только через месяц. А вакансии – одна другой краше: маляр, сортировщик на почте… Я так больше не могу! Я тупею и трачу здоровье! Нет, я понимаю, что в моей ситуации – не до выбора, но я так устала…

- Но и есть и хорошая новость! – бодро объявила Селеста.

Я с надеждой подняла глаза:

- Да? И какая же?

- Если все так плохо, то теперь меняться может только к лучшему!

- «Я думал, это дно, но снизу постучали», - процитировала я. – Что-то не очень верится во всю эту ерунду с позитивным мышлением!

Селеста осторожно забрала из моих рук дротики, которыми я, оказывается, машинально стучала по вышитой скатерти, и, вздохнув, вышла из комнаты. Вернулась она буквально через минуту и протянула мне ворох бумаг с водяными знаками нотариальной конторы.

- На! От сердца отрываю!

- Что это? Ты получила наследство от заокеанской тетушки?

- Не совсем. Но это – реальный шанс хорошо заработать!

Я пробежала контракт глазами, но сдалась перед обилием шаблонных фраз и казенного слога.

- Можешь нормальным человеческим языком объяснить, что ты мне подсовываешь?

- Продаю тебя в рабство.

- Селеста!

- Ладно-ладно, - смеясь, отмахнулась подруга. – Шерстила я тут информаторий на предмет того, как ухаживать за новым капризным сортом своей орхидеи и наткнулась на форум, где обсуждают всякую всячину. Ну, знаешь, куплю б/у косилку, продам новые садовые ворота, и так далее. И вот там наткнулась на объявление, что хозяйке небольшой цветочной фермы под Спишнево требуется помощница.

- От нас до Спишнево двести километров!

- Меня это тоже удивило, но как потом выяснилось, особым требованием было то, чтобы помощница была не из хутора.

- Ага, видимо, всех местных хозяйка отпугнула своим дурным характером и бородавками на носу. Я не совсем понимаю…

2. За меня решает поверенный.

Собралась я быстро. После того, как Клаус обманным путем вытурил меня из квартиры, куда я вложила все свои сбережения (отдавая их ему в руки, а не через банк, так что ничего не докажешь, сама дура, выдохнули и живем дальше), я не была обременена вещами. Конечно, переезжать из одного временного жилья на другое с единственным чемоданом и большим рюкзаком за плечами – не совсем то, чего я мечтала достичь к своим тридцати пяти годам, но чего уж теперь? Главное, что Бланка, моя гордость и отрада, учится на «отлично» в столичном вузе, получая государственную стипендию и уже имея предложение о стажировке в трех престижных фирмах, включая медицинский центр в Валновице. Собственно, за одно это я бы не стала метать дротики в плакат: когда-то Клаус согласился официально удочерить Бланку, благодаря чему она получила полноправное гражданство и возможность учиться. Так что, в отличие от меня, у дочки все сложилось чудесно. К тому же Тоби души в ней не чает, и недавно сделал предложение, и за судьбу моей девочки можно быть спокойной, а я могу обустраивать свою.

Правда, Бланка периодически возмущалась несправедливым положением дел, но кто же знал, что все так обернется? По местным законам мы с Клаусом должны были прожить десять лет, чтобы Федерация и меня признала своей. А мы, отметив девятую годовщину грандиозным скандалом, развелись… Малодушно звучит, но я бы дотерпела, честно. Вот только Клаусу уж больно хотелось привести в дом новую пассию. А ведь когда, давным-давно, он на коленях умолял меня выйти за него, обрывал телефон, тратил безумные деньги на роскошные букеты, уговаривал моих родителей, друзей и даже кота, я и подумать не могла, как бесславно может закончиться такая история любви! Что ж, теперь я могу гордиться, что когда-то вызвала в мужчине бешеную страсть, заставившую его свернуть горы. Правда, когда взбираешься с тяжелым чемоданом на гору реальную, это почему-то слабо утешает!

Как и обещал мой будущий работодатель, лестниц в Спишнево оказалось предостаточно, потому что город был расположен на довольно крутых холмах. Чемодан застревал на ступеньках, выворачивался на длинной ручке и то и дело норовил садануть меня потертым боком по щиколоткам. Я тысячу раз пожалела, что не оставила его на вокзале, но победило суеверие. Если все срастется, то уезжать я буду с другого вокзала, и я словно отрезала себе пути к отступлению… Останавливаясь на пролетах, чтобы перевести дух, я любовалась замком, который был виден почти отовсюду, и гадала, что ждет меня дальше. Конечно, я могла обнаружить на ферме старушку, которую потеря супруга сломила, и она не встает с постели, пока ее клумбы зарастают сорняками. Или меня встретит озлобившаяся из-за несправедливости судьбы старуха, которая будет мной помыкать и рявкать на меня похлеще своего сына. Но я привыкла верить в хорошее, и потому не ждала ничего. Просто надеялась, что пани Ханна Тамм окажется заурядной женщиной преклонных лет, которая будет рада компании и помощи.

- Пани Ханна будет рада компании и помощи, - подтвердил поверенный, когда мы расположились в его просторном кабинете. – К сожалению, обстоятельства не позволяют пану Матсу самому заботиться о матери, и он надеется, что вы сможете должным образом обеспечить эту заботу.

Что за обстоятельства у пана Матса, я спросить не рискнула. Возможно, они назывались «равнодушие» и «эгоизм», если вспомнить рявкающую трубку. А вот про пани Ханну решила уточнить, в заботе какого рода она больше всего нуждается.

- О, - улыбнулся мне поверенный, - пани Ханна пребывает в добром здравии и ясном уме, если вы об этом. Скорее, ей нужна компаньонка, не сиделка, ну и помощь на ферме никто не отменял.

На этом он прервался, чтобы заполнить бумаги. Я уставилась в окно, чтобы скрыть беспокойство, но вопрос все же прозвучал:

- Позвольте, у вас гражданство Восточной Федерации?

- Да.

- Об этом не было упомянуто. А пан Матс одобрил?

Я заерзала. Эту строчку моего резюме Селеста предусмотрительно опустила в беседе.

- Но ведь помощь в саду не требует квалификации, - робко заметила я, и поверенный поджал губы.

- Значит, пан Матс не в курсе…

Он постучал карандашом по столу, полистал календарь, нахмурился.

- Что ж, пани Адер, в данный момент я не могу согласовать вопрос с паном Таммом, а хозяйку уже уведомили, что вы приедете. Значит, так… - он принялся что-то быстро перечеркивать и дописывать в контракте, потом крикнул секретаря. – Вы отправляетесь на ферму с испытательным сроком на один месяц, если за это время вы проявите себя достойно, я как раз решу ваш вопрос с паном Матсом и тогда, возможно, вы останетесь на новых, уже более надежных условиях. Но впредь рекомендую вам быть честной с теми, к кому вы нанимаетесь на работу!

С каждым словом, которое он словно впечатывал в стол, я все ниже опускала голову, изображая раскаяние, хотя на самом деле чувствовала лишь облегчение. По крайней мере, меня не выгнали сразу. Да я из кожи вон выпрыгну, чтобы убедить пани Ханну, что я – идеальный помощник. Выучу названия всех сортов! Просмотрю все самоучители по обращению с садовыми инструментами! Я…

- Позвольте, я вас отвезу в хутор? – прервал мои фантазии поверенный.

Я не успела удивиться столь резкому переходу от сурового тона к любезному, как он добавил, что доставка новой работницы входит в перечень его услуг, щедро оплаченных паном Матсом, и я умолкла. Зачем тогда спрашивал, если все оплачено? Да, милая, прозвучал у меня в голове ехидный голос Селесты, прошли времена, когда мужчины боролись за право покатать тебя на новеньких блестящих карах. С тех пор, как из юной красотки ты стала жалкой разведенкой средних лет, для мужчин ты теперь – невидимка, и если кто и усадит тебя в хромированную машину, то лишь за чужие деньги. Я почувствовала смутное раздражение, но не в адрес поверенного, который был приторно предупредителен, а в адрес неведомого пана Тамма, который так легко расставался с деньгами, которые для простых смертных зарабатывались потом и кровью! Ладно, насчет крови я, пожалуй, преувеличила, не считая моей единственной попытки быть донором, которые закончились обмороком прямо посреди улицы.

3. За меня решает упрямство.

Мои родители, и мама, и отец, были истинными представителями простого люда: ширококостные, пышнощекие и громогласные. Со временем я и сама должна была бы стать такой – дородной и шумной, и лишь ценой героических усилий я держала себя в форме. Впрочем, с момента, как я лишилась квартиры, мужа и работы одновременно, усилий прилагать уже не пришлось: из-за стресса и вечного недоедания я перестала набирать вес. Но оставалась при этом ярким представителем простонародья: не могла похвастаться ни изяществом, ни тонкими линиями черт. Даже когда я распускала пышные длинные волосы, которыми гордилась, то была похожа на жизнерадостную пейзанку, а вовсе не на утонченную даму со старых полотен. Ну, а в последнее время и вовсе перестала ощущать себя привлекательной (яростный натиск пана Збышека в подсобке, конечно, говорил об обратном, но упаси боже меня от таких «доказательств»!).

А пани Ханна была представителем совсем иной породы, чем я и мои славные предки Адер. Ее изящные движения и тонкие черты лица, пусть даже щедро изборожденного морщинами, скорее, подошли бы танцовщице или актрисе на пенсии, но никак не фермерше! Я невольно залюбовалась ею, так плавно она двигалась. Зато теперь было понятно, что помощница ей и впрямь необходима – я с трудом представила себе, как эта хрупкая старушка управляется с хозяйством одна. Впрочем пока, насколько я успела заметить, ее ферма была намного меньше, чем те, которые я видела по пути.

Поверенный, представив нас друг другу, уехал, а пани Ханна провела меня в дом и, несмотря на мои слабые протесты, усадила пить чай, убеждая, что с дороги все, что нужно человеку – это чай со свежей сдобой! И уже откусив первый кусочек, я с ней согласилась! Пока я с аппетитом уплетала печенье, вкусное, но немного отдававшее каким-то парфюмерным привкусом, пани Ханна объяснила мне, в чем именно будет заключаться помощь, для которой меня позвали. В ее версии я становилась, скорее, компаньонкой: тяжелую мужскую работу выполнял по найму сосед, пан Густав, с работой по дому пани Ханна справлялась сама, а я нужна была для работы в саду и общения. Потом хозяйка предложила показать поместье, но я попросила ее пару минут, чтобы позвонить дочке. Оказалось, пары минут будет недостаточно – в доме действовал лишь старинный телефон с подземным кабелем, а сигнал информера не ловил. Хозяйка указала на массивный аппарат, стоявший на столе, но я поняла, что в ее присутствии мне крайне затруднительно будет объяснить Бланке, как я попала на ферму.

Словно подслушав мои мысли, хозяйка сказала:

- Если вы все же хотите по информеру поговорить, то вон там, на холме берет сигнал. Вы молоденькая, резвая, отчего б и не прогуляться?

Я уверила ее, что быстро вернусь и, перейдя дорогу, вскарабкалась на холм. С него открывался очаровательный вид на поля, уже покрытые нежным пушком молодой зелени. Я убедилась, что сигнал есть и, набрав Бланку, быстро объяснила ей о переменах в своей жизни.

- Наконец-то узнаю свою маму, - засмеялась Бланка.

- Ты это о чем? – насторожилась я.

- О том, что к тебе вернулся вкус к приключениям. Нет, мам, я, правда, рада! Можно мы с Тоби тебя навестим на каникулах?

Я задумалась. Наверное, после часа пребывания на ферме преждевременно строить планы и узнавать у хозяйки про гостей.

- Посмотрим, родная, дай мне перевести дух и освоиться.

- Хорошо. Мам, я верю, ты справишься!

Мы поболтали еще немного, потом я убрала телефон в карман и, присев прямо на склоне, на ворох прошлогодней травы и веток, сбитых в один клубок (наверняка проделки ветра), стала смотреть на облака. Маленькая Бланка очень любила играть, выискивая облака причудливой формы и угадывая, на кого они похожи. Жаль, что эра летающих котов и черепашек закончилась! Но как же я умудрилась вырастить такую самостоятельную и умную дочь? Или это не моя заслуга, а стечение обстоятельств? В любом случае, я рада, что Бланка – такая, какая есть! Посидев буквально пару минут, я поняла, что теперь готова вникать в курс дела и вернулась к хозяйке.

- Здесь у меня аптекарский огород, - показала она на пространство под окном, обложенное камнями. Там – теплица: овощи мы…я… выращиваем только для еды, поэтому обхожусь малым.

Я заметила оговорку и, не удержавшись, ободряюще пожала ее пальцы. Пани Ханна вытерла краем платка одинокую слезу:

- Спасибо, деточка, все никак не привыкну, что Адуся нет…Он не очень любил возиться во дворе, все больше у себя в кабинете просиживал. Он ведь ученый был, биолог, а я все смеялась ему, что новый сорт не выведешь на бумаге, надо в сад выходить! Так… деревьев у нас немного, все больше для тени, хотя самое нужное есть – и яблоки, и груши, и вишни, и сливы. Мои семейные больше всего сливовое варенье любят.

Значит, кроме сына, у хозяйки есть еще родственники? Я не стала пока об этом спрашивать, все-таки неудобно. Со временем и так все выяснится. А пани Ханна повела меня дальше по дорожке, показывая сараи, где хранились инструменты и рассказывая, какую хитроумную систему полива придумал ее Адусь.

- Значит, вы занимаетесь больше всего с цветами? – спросила я ее.

По небольшим зеленым кустикам мне сложно было понять, какая красота вырастет из них через месяц. Пани Ханна улыбнулась:

- Да, цветы я очень люблю, но выращиваю лишь те, что нужны для… Впрочем, я не с того начала. Пойдем!

4. За меня решает чувство самосохранения.

Пани Ханна провела меня по коридору в небольшую комнатку. Я уже заметила, что убранство в ее доме было старомодным: добротная деревянная мебель, плетеные коврики на полу, и никакой техники – ни визора, ни комма, ни даже радио. И теперь я подумала, что если она такой приверженец старины, то меня ждут, прости господи, удобства во дворе, но хозяйка рассеяла мои сомнения, показав, что комнатка – смежная с крошечной, но настоящей ванной.

- Располагайся, отдыхай, если что нужно, спрашивай. Ужинать будем в шесть, - сказала она и, отметая мои предложения помочь с готовкой, ушла.

Я опустилась на кровать. Я чувствовала себя, скорее, гостьей, чем работницей, и не в первый раз подумала, что пани Ханна явно одинока и нуждается больше в собеседнице, чем в помощнице. В этом ее сын угадал – пожилой женщине приятнее будет общество другой женщины, чем компания великовозрастного вечно занятого сына, который, наверное, слишком напоминает хозяйке ее покойного мужа. А напоминаний и так было предостаточно. Пока мы обходили двор и дом, хозяйка не уставала вспоминать, как ее «Адусь» при своем кабинетном образе жизни, был все же на все руки мастером. И отопление в доме сделал, чтобы не приходилось в каждой комнате камин растапливать, и мастерскую для «лавандовых дел» оборудовал, и новый способ просушки подсказал. Мне было очень жаль пани Ханну – чувствовалось, что ей очень не хватает мужа, и я прониклась сочувствием. На фоне чужого горя собственные сердечные проблемы казались совсем незначительными.

Мой темный, практичного шоколадного цвета чемодан в этой комнате выглядел чужеродным организмом. В четырех стенах торжествовало белое, розовое и кружевное, словно меня засунули в середину торта. Возможно, в глянцевых журналах подобный интерьер сочли бы очаровательно винтажным, но мне стало не по себе. Интересно, как отреагирует хозяйка, если я посвоевольничаю? Я прошлась по комнате, аккуратно сгребая многочисленных фарфоровых пастушек и котиков, вязаные салфетки и крошечные ароматные саше в форме сердечек с вышитыми веточками лаванды. Поле меня впечатлило, но запах лаванды я не любила. Он считается успокаивающим и способствующим хорошему сну, но меня этот густой запах всегда будоражил, вызывая непонятную истому.

Потом я засунула все это добро в ящик тяжелого старинного комода. Поколебавшись немного, сняла с комода несколько фотографий в рамках и сунула их туда же. Если пани Ханна заметит, всегда смогу объяснить ей, что хотела облегчить ей переживания от утраты мужа. На самом же деле мне самой не было никакого удовольствия смотреть на незнакомые лица, на историю чужой, наверняка счастливой жизни – иной жизнь здесь на ферме, мне не представлялась. Напоследок я бегло пересмотрела фото: внушительная компания родственников на фоне лавандовых зарослей, застолья, семейные постановочные портреты. Интересно, кто из этих задорных пухловатых мальчишек со сбитыми коленками и щербатыми улыбками вырос в сердитого пана Матса? И куда делась остальная родня, судя по фото, довольно многочисленная? Впрочем, сказала я себе, задвигая комод, меня это совершенно не касается. Я тоже никогда особо не любила афишировать свою семейную ситуацию…

Но на освободившееся место (под вышитой салфеткой дерево комода оказалось вытертым и тусклым) я все же поставила фотографию маленькой смеющейся Бланки и картонную коробку, расписанную цветами, где хранила памятные вещи и украшения (к сожалению, дешевую бижутерию, а не фамильные драгоценности, которые можно было бы продать и приблизиться к заветной сумме).

С изголовья кровати я решительно сгребла подушки и подушечки, также расшитые цветами, и убрала их в нижний ящик комода. Для сна довольно одной, а вся эта деревенская красота мне ни к чему. Ну вот, теперь комната стала более пригодна для житья! Вещи из чемодана и рюкзака я быстро рассовала по полкам в шкаф, с каждым занятым сантиметром укрепляясь в пространстве, убеждая себя, что задержусь тут надолго. Запоздало подумала, что своевольничать в комнате – не самое подходящее для того, чтобы завоевать расположение хозяйки, от решения которой зависела моя судьба, но, думаю, ей в моей комнате делать совершенно нечего – она явно из тех, чья природная деликатность не позволяет нарушать чужие границы.

Искупалась я с рекордной скоростью просто потому, что из крана текла только холодная вода! Нужно будет спросить у хозяйки, можно ли греть себе воду. Возможно, здесь, на севере, люди и закаленные, но я так долго не продержусь! Зато холод меня взбодрил и, наскоро переодевшись, я вновь отправилась в сад – до ужина еще оставалось время. По дороге приметила и груду ветоши у стены сарая, и плетеные корзины, разбросанные там и сям, и сорняки в клумбах. Присев, решительно выдернула своенравно расползающийся сорняк. Надо же, все лишь недавно зазеленело, а эти дикари уже заполонили клумбы! Один куст, второй, третий. К моменту, как клумба закончилась, я поняла, что изрезала все пальцы. Ну, да, люди ведь для подобной работы перчатки придумали, черт! Досадуя на собственную несообразительность, я поднялась, отряхнула землю с колен и двинулась за дом, чтобы вновь посмотреть на лавандовое поле.

Солнце клонилось к западу и заливало все вокруг теплым медовым светом. Кусты нежно серебрились под закатными лучами. Мир купался в этой дымке, и меня охватил детский восторг. Я воровато оглянулась и побежала по проходу между кустами. Приплясывала. Кружилась, раскинув руки. Разве что не пела. Как же здесь красиво! Как здорово! Пару раз пробежавшись туда и обратно, я остановилась, переводя дух. Неужели мне, наконец-то, повезло? Я чувствовала, что мне будет хорошо в этом месте, где царствовали цветы и птицы!