ЛЁд И Ритм

Глава 1.1. НА СТАРТОВОЙ ЛИНИИ

Амфитеатр зала Славы «Уингейта» дышал напряжённым, почти осязаемым ожиданием. Воздух здесь был особенным, стерильно охлаждённый системами климат-контроля, он всё же пропитывался тёплыми выдохами сотен тел, смешивался с запахами свежеотполированного паркета, пахнущего воском и амбициями, дорогих тканей спортивных костюмов и едва уловимой, но непременной нотой пота. Не пота труда, а пота азарта, солоноватого, животного, того, что выступает на верхней губе перед стартом и стекает по позвоночнику ледяной каплей осознания, что шанс даётся один. Здесь пахло будущим, выхоженным на треках, отточенным в залах, возведённым в абсолют. «Уингейт» не был просто университетом. Он был лифтом для избранных, а этот зал — его святая святых, алтарём, где приносили в жертву юность, чтобы получить шанс на божественный статус.

Скарлетт Прескотт заняла своё место в первом ряду с безошибочной точностью часового механизма. Движения её были экономны, лишены суеты. Она не садилась, а помещала себя в кресло, будто водружала корону на заранее подготовленную бархатную подушку. Прямо перед ней, на расстоянии вытянутой руки, начиналась невысокая темная сцена, обшитая звукопоглощающими панелями. Никакого стола. Только пространство. Пустота, которую предстояло заполнить обещаниями, и она намерена была поймать каждое слово, как ловит мяч в идеально рассчитанном прыжке. Её спина, даже в расслаблении, сохраняла безупречную линию. Годами вбитая в мышечную память осанка, которая превращала позвоночник в стальную струну, натянутую до звона внутри неё самой. На ней был белый блейзер из итальянской шерсти, идеального кроя, сидевший так, будто вырос из её кожи. Под ним блуза из тяжёлого шёлка цвета слоновой кости, каждый мелкий жемчужный шарик застёжки лежал в своём гнёздышке без единого перекоса — маленькая вселенная безупречного порядка, которую она носила на себе, как вторую кожу.

Её платиновые волосы, лишённые малейшего намёка на желтизны, были убраны в тугой низкий пучок у самого затылка. Ни одной выбившейся пряди. Каждый волосок знал своё место, как солдат в строю. Такой пучок не мешал, не отвлекал, он был архитектурным завершением образа, строгого, чистого, функционального. Её руки покоились на подлокотниках кресла. Правая рука свободно лежала ладонью вниз, пальцы чуть согнуты, готовые в любой миг сжаться в кулак решимости. Левая сжимала тонкую чернёную ручку Montblanc. Она не писала, а просто держала её, ощущая идеальный баланс, холодный металл клипа, впивающийся в подушечку пальца, и ребристую поверхность лаковой смолы — тактильный якорь в море ожидания. Часы Cartier Tank на её тонком, почти хрупком запястье тихо отсчитывали секунды. Каждый тик был ударом крошечного молоточка по наковальне её терпения. Стекло было чистым, стрелки острыми, как скальпели. Без четверти десять. До начала пятнадцать минут. Пятнадцать минут тишины и внутренней сборки, пятнадцать минут, чтобы загнать все сомнения в самый дальний, тёмный угол сознания и запереть их там на ключ.

Её взгляд, холодный и прозрачный, как лёд на горном озере, под которым таится неведомая глубина, медленно, без суеты, скользил по заполняющемуся залу. Она не оборачивалась, чтобы посмотреть назад. Оборачиваться — значило признать пространство за спиной значимым, позволить хаосу, шуму и чужим взглядам проникнуть в свой тщательно выстроенный периметр. Она смотрела только вперёд и по сторонам, регистрируя информацию с бесстрастностью сканера, но каждый зафиксированный конкурент откладывался в памяти не как человек, а как потенциальное препятствие на трассе.

Вот на третьем ряду, растянувшись сразу на два кресла, как хозяин, восседал Райан Колфилд. Его рыжие волосы были уложены с небрежной точностью, дорогой свитер с V-образным вырезом обтягивал накачанный торс. Он что-то громко рассказывал двум приятелям, жестикулируя, и его смех, хриплый и самоуверенный, прокатывался по рядам, как назойливая волна, бьющая о скалу её спокойствия. Его взгляд на мгновение зацепился за её белый блейзер, скользнул вверх, встретился с её глазами. Скарлетт не моргнула, не отвела взгляд. Она просто стерла его со своего внутреннего экрана, как стирают пыль, и вернула своё внимание в нейтральную точку перед собой. Уголок его рта дёрнулся, то ли усмешка, то ли раздражение. Ему осталось лишь пустое место в её реальности.

Слева от неё опустилась на кресло Хлоя Бэнкс, ворвавшись в её ауру облаком парфюма — чёрная смородина, пачули, что-то тёплое и животное, запах, который пытался обвязать её, как лиана, требуя внимания.

— Боже, Скар, ты выглядишь так, будто собралась не на лекцию, а на подписание капитуляции противника, – прошептала Хлоя, поправляя свою новую, идеально острую стрижку каре. На ней был ярко-розовый свитер и узкие кожаные штаны. — Волнуешься? Говорят, сегодня Торренс лично будет делать анонс. По слухам, о наборе в «Вортекс». Одно место. Всего одно.

Скарлетт ответила едва заметным кивком. Её губы, подкрашенные нейтральной розовой помадой, оставались сомкнутыми. Волнение было роскошью, которую она не могла себе позволить. Волнение было слабостью, а слабость пахла потом страха, а не потом амбиций. Вместо этого она дышала: глубокий вдох через нос на четыре счёта, наполняя лёгкие прохладным, стерильным воздухом, чувствуя, как грудная клетка расширяется, туго натягивая шёлк блузы, задержка на семь, медленный выдох через чуть приоткрытые губы на восемь. Цикл за циклом. Сердцебиение успокаивалось, мир сужался до точки на пустой стене сцены, до ощущения идеального равновесия в каждом суставе, до той тишины, что была громче любых слов.

А в самом верху амфитеатра, прислонившись к стене у самого выхода, стоял Эйдан Ривера.

Он пришёл последним, проскользнув в приоткрытую дверь беззвучно, как тень, как будто гравитация для него была лишь советом, а не законом. На нём была поношенная серая толстовка с капюшоном, на груди полустёршийся принт португальской надписи, название какой-то бразильской капоэйра-группы из фавел Рио. Тёмные, простые джинсы, чёрные кроссовки, подошвы которых были стёрты в определённых местах — география его движения, карта города, отпечатанная на резине. Он не сел. Стоял, засунув руки в карманы, одна нога чуть согнута, опираясь на стену. Эта поза не была позой ожидания или волнения. Это была поза наблюдателя. Хищника, замершего в высокой траве, где каждое движение, каждый вздох внизу был ему слышен, оценивающего территорию.