Лёд под помадой

Глава 1. Порядок

Пять сорок пять.

Будильник не звенит — я просыпаюсь за три минуты до него уже двадцать лет. Тело само выныривает из темноты, сознание включается ровно, без раскачки. Первая мысль: сегодня вторник. Вторая: дело Гуменюка, допрос свидетеля в десять.

Я открываю глаза.

Потолок белый, без люстры — только встроенные лампы, которые я никогда не включаю все сразу. Света достаточно. Через панорамные окна почти не проникает утренний шум — хорошие стеклопакеты, дорогой дом, тихий район. Французский бульвар, но не та его часть, где летом задыхаешься от толп туристов. Здесь тихо. Здесь никто не ходит под окнами в три часа ночи с бутылкой пива.

Я поднимаюсь. Пол под ногами холодный — паркет, тёмный дуб, без ковров. Ковры собирают пыль. Ковры — лишнее.

Ванная комната выдержана в серо-белых тонах. Зеркало без рамки, раковина плоская, без захламлённых баночек. Одна зубная щётка. Один тюбик пасты. Один бритвенный станок. Порядок.

Я смотрю на себя в зеркало.

Серые глаза смотрят в ответ. Лёд. Ничего нового. Шрам над левой бровью — белая ниточка, рассекающая тёмную бровь. Кто-то когда-то хотел меня убить. Не получилось. Теперь я просыпаюсь и бреюсь, а того человека уже девять лет нет в живых. Суд присяжных, двенадцать лет строгого режима. Я сидел на процессе как гособвинитель.

Нос с лёгкой горбинкой, острые скулы, квадратная челюсть. В сорок пять выгляжу на сорок. Тени под глазами — не от бессонницы, от возраста. Спорт не убирает всё.

Я бреюсь. Аккуратно, без спешки. Движения выверены — не порежусь, не пропущу участок. Потом холодная вода на лицо. Потом полотенце — белое, жёсткое, без рисунка.

Одежда приготовлена с вечера. Сегодня тёмно-синий костюм, белая рубашка с длинным рукавом, серый галстук. Ничего чёрного — не люблю ассоциаций. В тумбочке под рубашками лежат ещё три костюма. Графитовый, серый, ещё один тёмно-синий. Этого достаточно.

Рубашки — только с длинным рукавом. Даже в июле. Шрамы не для чужих глаз.

---

Шесть десять. Кухня.

Минимализм. Белая столешница, чёрная техника, одна кофемашина, одна турка для разнообразия, холодильник, внутри которого нет ничего лишнего. Яйца, куриное филе, гречка, овощи, творог. Никаких полуфабрикатов, никаких сладостей, никакого мусора.

Кофе — чёрный, крепкий, сварен в турке. Без сахара. Я жду, пока напиток настоится, и пью маленькими глотками, стоя у окна. Вид на тихую улицу — Аркадийская аллея. Внизу — ни души. Соседи ещё спят. Чья-то кошка пересекает пустой асфальт. Тихо.

Я не завтракаю плотно с тридцати лет. Творог или два яйца всмятку — достаточно. Организм привык.

Следующие сорок минут — спорт.

Вторая комната в квартире — не спальня, не гостиная. Спортивный уголок. Турник на стене, шведская стенка, два стеллажа с гантелями от восьми до тридцати двух килограммов, коврик на полу. Никаких зеркал, никаких мотивационных плакатов. Стены выкрашены в нейтральный серый.

Подтягивания — два подхода по двенадцать. Отжимания на брусьях — три подхода по двадцать. Жим гантелей лёжа, приседания с весом, пресс. Без фанатизма, без надрыва. Мне не нужен рельеф, чтобы показывать его на пляже. Мне нужна функциональная форма. Сила, выносливость, контроль над телом.

Потом контрастный душ. Потом снова холодная вода на лицо.

Кожа на теле хранит шрамы. На рёбрах слева — длинный, белый, от подреберья до соска. На правом плече — круглый, похожий на след от пули, но это нож. На спине — наискось, через лопатку. Старые. Все старые.

Я не думаю о них. Они — часть тела, как руки или ноги. Не больше.

---

Семь тридцать.

Я спускаюсь в подземный паркинг. Запах бетона, масла, тишина. Моя машина — Audi RS7, тёмно-серая, почти графитовая. Не чёрная. Чёрные машины — для похорон и чиновников с плохим вкусом. У меня хороший вкус.

RS7 — не просто Audi. Это спортседан с восьмицилиндровым двигателем. Он рычит при запуске — глухо, злобно, с обещанием скорости. Четыреста пятьдесят лошадей под капотом. Разгон до сотни за три с половиной секунды. Я не гоняю по городу — я не идиот. Но знать, что эта мощь у меня под правой ногой... Это чувство контроля. Машина слушается меня. Как и всё в моей жизни.

Я сажусь за руль. Кожаный салон с красной прострочкой — единственная яркая деталь во всём моём мире. Запах дорогой отделки. Приборная панель оживает. Двигатель просыпается с тем самым глухим рыком, от которого по коже мурашки.

Выезжаю на Французский бульвар. Город ещё спит. Одесса в семь утра — серая, эстетичная, без понтов. Дождь прошёл ночью — асфальт мокрый, листья каштанов блестят. Я проезжаю мимо старых особняков, мимо акаций, мимо дворцов, где когда-то жили графья. Сейчас там офисы и консульства.

Скорость. Я люблю скорость. Сорок лет назад я гонял по этим улицам на отцовской «копейке», и мне казалось, что я король. Теперь я езжу в пределах разрешённого — потому что прокурор, потому что не идиот. Но иногда, за городом, я даю газу. Просто чтобы вспомнить, что такое свобода.

Машина заезжает в центр. Дерибасовская. Семь сорок пять.

---

Областная прокуратура Одессы.

Здание, которое прокуратура, по сути, отжала. В народе его называют «дом Русского общества пароходства и торговли». Построили больше века назад, когда Одесса была главным портом империи. Тогда здесь заседали купцы, решались судьбы флота, текли миллионы.

Теперь здесь решаются судьбы людей.

Я поднимаюсь по широкой мраморной лестнице. Ступени отполированы до блеска — сотнями ног, тысячами. Перила — тяжёлый бронзовый чугун, литьё, которое сейчас не делают. На стенах — лепнина, колонны с коринфскими капителями, огромные окна, выходящие на Дерибасовскую.

При советской власти здесь были какие-то конторы. При независимой — прокуратура застолбила себе это здание. И никто не спорит. Потому что у нас есть полномочия. И потому что отдавать такую красоту кому-то другому было бы преступлением.

Внутри — контраст. Парадная лестница — имперская роскошь. А коридоры — советская утилитарность. Крашеные стены, лампы дневного света, таблички «Следственный отдел», «Канцелярия», «Прокурор». Запах — смесь старого дерева, офисной пыли и дешёвого кофе из автомата.