Лед помнит нашу любовь.

Глава первая.

Эмили шла по коридору школы, ловко лавируя между учениками, которые, как всегда, создавали утренний хаос. Шкафчики тянулись вдоль стен бесконечной металлической линией, хлопали дверцы, кто-то смеялся, кто-то ругался, а где-то вдалеке звенел звонок, больше похожий на угрозу, чем на напоминание. Рядом с Эмили шагала её подруга Лили, держа в руках стаканчик с кофе из ближайшей кофейни — охранники делали вид, что не замечают.

— Я клянусь, если мистер Хоукинс сегодня снова устроит контрольную без предупреждения, я просто встану и уйду, — сказала Лили, закатывая глаза.

— Ты так говоришь каждую неделю, — усмехнулась Эмили и заправила прядь волос за ухо. — И каждый раз всё равно пишешь её лучше всех.

— Это не делает меня счастливее, — фыркнула Лили. — Я вообще не понимаю, зачем нам алгебра. Я собираюсь жить в Бруклине и писать статьи, а не считать иксы.

— О, да, — кивнула Эмили. — «Страдающая журналистка в маленькой квартире с тараканами». Очень вдохновляюще.

— Эй, тараканы — это часть атмосферы Нью-Йорка, — Лили толкнула её плечом. — А ты? Всё ещё думаешь подать документы в Колумбию?

Эмили на секунду замедлила шаг, остановившись у своего шкафчика. Она ввела код, и дверца со скрипом открылась.

— Думаю, да, — сказала она тише. — Если честно, мне страшно. Вдруг я не подойду?

— Ты? — Лили резко повернулась к ней. — Эм, алло, ты — ходячий список достижений. Они сами должны тебя бояться.

— Спасибо за поддержку, — улыбнулась Эмили и достала учебник. — Но всё равно… иногда кажется, что все вокруг точно знают, кем хотят быть.

— Спойлер: никто не знает, — сказала Лили, отпив кофе. — Мы просто хорошо делаем вид.

Где-то рядом кто-то громко хлопнул шкафчиком, и коридор снова наполнился шумом. Эмили закрыла дверцу и глубоко вздохнула.

— Ладно, — сказала она уже увереннее. — Переживём ещё один день.

— Вот это настрой, — усмехнулась Лили. — Пошли, будущая легенда Колумбии, а то опоздаем.

***

Спортзал встретил Эмили резким запахом льда, резины и старого металла. Здесь всегда было холоднее, чем в остальной школе, будто это место жило по своим законам. Огромные окна под потолком пропускали бледный дневной свет, который отражался от гладкой поверхности катка и резал глаза. Эмили затянула шнурки коньков чуть сильнее, чем нужно, словно надеялась, что тугая фиксация удержит не только лодыжки, но и внутреннее напряжение.

Она вышла на лёд, сделала несколько разминочных шагов, стараясь дышать ровно. Сердце билось быстрее обычного — не от нагрузки, а от ожидания. Тренер уже был здесь.

Мистер Рейнольдс стоял у борта, скрестив руки на груди. Высокий, сухой, в темной куртке с логотипом федерации, он напоминал Эмили офицера, который никогда не улыбается. Его взгляд скользнул по ней, оценивающе и холодно.

— Эмили, — окликнул он. — Ты опоздала на тридцать секунд.

— Простите, сэр, — быстро ответила она и оттолкнулась, подъезжая ближе.

— Олимпийская подготовка не терпит «простите», — отрезал Рейнольдс. — Разминка. Десять кругов. Быстро.

Эмили кивнула и ускорилась. Коньки зашуршали по льду, тело постепенно начало вспоминать ритм. Каждый толчок, каждый поворот был отработан сотни раз, но сегодня всё казалось тяжелее. Мышцы будто сопротивлялись, а мысли цеплялись за одно и то же: не замедляться, не ошибиться.

У борта, чуть в стороне, собрались остальные участники команды. Три девушки и двое парней, все — сильные, уверенные, с тем особым выражением лиц, которое появляется у тех, кто давно считает себя лучшими. Они переговаривались между собой, делая вид, что смотрят в телефоны.

— Смотри, как она еле тащится, — прошептала одна из девушек, Эшли, прикрывая рот рукой.

— И это кандидатка на Олимпиаду? — хмыкнул парень в чёрной шапке. — Смешно.

— Она здесь только потому, что Рейнольдс любит «истории про упорство», — добавила другая. — Но упорство — не талант.

Эмили не слышала слов отчетливо, но смех — слышала. Он резал сильнее, чем холодный воздух. Она сжала зубы и ускорилась ещё немного, чувствуя, как лёгкие начинают гореть.

— Стоп, — рявкнул Рейнольдс. — Это называется «быстро»? Ты двигаешься так, будто у тебя на ногах бетон.

— Я стараюсь, — выдохнула Эмили, подъезжая к нему.

— Стараешься — это минимальное требование, — холодно сказал он. — А мне нужен результат. Начинаем связку. Двойной аксель, заход — немедленно.

Эмили отъехала на стартовую точку. Она закрыла глаза на долю секунды, представляя каждый элемент: разбег, толчок, вращение, приземление. Я могу. Я делала это сотни раз.

Она поехала. Разбег был нормальным, толчок — чуть запоздалым. В воздухе она почувствовала, что вращение не идеально выровнено. Приземление вышло жестким, конёк дрогнул, и ей пришлось сделать лишний шаг, чтобы удержаться.

— Медленно! — голос Рейнольдса ударил, как кнут. — Слишком медленно и слишком осторожно. Ты боишься?

— Нет, сэр, — ответила Эмили, хотя горло сжалось.

— Тогда почему ты катаешься, как любитель? Ещё раз. И быстрее.

Она кивнула. Лед под коньками казался теперь не гладким, а предательским. Вторая попытка вышла лучше, но не идеально. Рейнольдс снова был недоволен.

— Ты теряешь секунды на каждом элементе, — сказал он, подходя ближе. — Олимпийские игры — это не место для сомнений. Там либо ты, либо тебя.

У борта снова раздался тихий смех.

— Она никогда не выдержит, — прошептала Эшли.

— Да ей просто повезло попасть в программу, — ответил кто-то. — На Олимпиаду таких не берут.

Эмили почувствовала, как в груди что-то сжимается. На секунду захотелось остановиться, уйти в раздевалку, снять коньки и сделать вид, что этого льда, этого зала и этих людей не существует. Но вместо этого она снова оттолкнулась.

Она каталась до боли в мышцах, до дрожи в ногах. Прыжок за прыжком, связка за связкой. Ошибки были, но она поднималась, выравнивалась, продолжала. Лёд принимал удары, дыхание сбивалось, но внутри медленно разгоралось упрямство.

Глава вторая.

Утро было серым и тихим, таким, какие бывают в Нью-Йорке поздней осенью. За окном медленно ползли машины, асфальт блестел после ночного дождя, и город казался усталым ещё до того, как окончательно проснулся.

Эмили сидела за кухонным столом, подтянув к себе колени. Перед ней стояла тарелка с овсянкой, уже остывшей и нетронутой. Рядом — кружка с чаем, от которого поднимался слабый пар. Она машинально помешивала ложкой, слушая, как металл тихо стучит о керамику. Мысли были далеко — где-то между вчерашним катком, словами тренера и взглядом, который она так и не смогла выбросить из головы.

Дверь в кухню открылась.

Её мать вошла без спешки, в строгом домашнем костюме, с аккуратно собранными волосами. На лице — привычное выражение сдержанности, почти холодной собранности. Она сразу бросила взгляд на часы на стене, потом — на тарелку Эмили.

— Ты опять не ешь, — сказала она ровно.

— Я не хочу, — ответила Эмили, не поднимая глаз.

— Хотеть — не обязательно, — отрезала мать. — Организм должен получать энергию. У тебя сегодня тренировка.

Эмили сжала ложку сильнее.

— У меня каждый день тренировка.

— И будет, — спокойно сказала мать, подходя к кофемашине. — Если ты собираешься чего-то добиться.

Кофе зашумел, заполняя кухню резким звуком. Эмили смотрела, как мать двигается уверенно, чётко, будто по заранее расписанному плану.

— Ты встала позже обычного, — продолжила мать. — Это недопустимо. Завтра будешь вставать на полчаса раньше.

— Зачем? — резко спросила Эмили.

— Затем, что тебе нужно больше работать. Ты отстаешь.

Эмили подняла голову.

— От кого?

— От всех, — ответила мать, не оборачиваясь. — От тех, кто действительно хочет победить.

Эти слова ударили больнее, чем Эмили ожидала.

— Я хочу, — сказала она.

— Если бы хотела по-настоящему, — мать наконец повернулась к ней, — ты бы не сидела сейчас с таким видом. Олимпиада не для слабых.

Тишина повисла между ними. Только кофе продолжал капать в кружку.

— Тренер тоже так считает? — спросила Эмили тихо.

— Тренер прав, — сказала мать без колебаний. — И ты должна его слушать. Тебе нужно больше льда, больше часов, больше боли. Иначе всё это не имеет смысла.

Эмили резко отодвинула тарелку. Овсянка дрогнула, ложка звякнула.

— Ты вообще слышишь себя? — её голос начал дрожать. — Ты когда-нибудь спрашивала, как я себя чувствую?

— Это неважно, — жестко ответила мать. — Чувства не приводят к медалям.

Что-то внутри Эмили надломилось.

— Знаешь, — сказала она, вставая из-за стола, — иногда мне кажется, что тебе вообще всё равно, кто я. Главное — чтобы я выигрывала.

— Не смей так говорить, — холодно сказала мать.

— Почему? — Эмили повысила голос. — Это правда. Я для тебя проект. Не дочь.

Мать медленно поставила кружку на стол.

— Я делаю для тебя всё, — сказала она. — Я жертвую своей жизнью, своим временем, чтобы ты не упустила шанс.

— Я тебя об этом не просила! — выкрикнула Эмили.

Они стояли друг напротив друга, разделенные столом, который вдруг стал слишком большим, слишком тяжёлым.

— Ты неблагодарна, — сказала мать. — Твой отец гордился бы тем, что ты идешь к цели.

— Не смей говорить о папе, — резко сказала Эмили.

Её грудь сжалась, дыхание стало рваным. Слова вырвались раньше, чем она успела их остановить.

— Зря папа умер, — выкрикнула она. — Он бы увидел, какая ты никчемная мать.

Тишина обрушилась мгновенно.

Мать побледнела. На секунду её лицо утратило привычную жёсткость, словно кто-то сорвал маску. Губы дрогнули, но она быстро взяла себя в руки.

— Ты не понимаешь, что говоришь, — сказала она глухо.

— Нет, понимаю, — голос Эмили был хриплым. — Папа видел во мне человека. А ты — только спортсменку. Только лёд и медали.

Мать сделала шаг вперёд.

— Я делаю это ради тебя, — сказала она тише, но от этого не мягче. — Чтобы ты не стала никем.

— Я уже чувствую себя никем рядом с тобой, — ответила Эмили.

Она схватила рюкзак со спинки стула и направилась к выходу.

— Вернись и доешь, — сказала мать ей в спину.

— Я не голодна, — бросила Эмили.

— Эмили.

— Отстань!

Дверь в коридор захлопнулась с громким стуком. Эмили остановилась на секунду, прислонившись к стене. Глаза жгло, горло сдавило, но она не заплакала. Она глубоко вдохнула, расправила плечи и пошла дальше, к выходу из квартиры.

На кухне мать осталась одна. Кофе остывал в кружке, овсянка так и осталась нетронутой. Она медленно опустилась на стул и закрыла глаза, впервые за утро позволив себе не быть сильной.

А Эмили уже спускалась по лестнице, чувствуя, как каждое сказанное слово навсегда изменило что-то между ними.

Школьный коридор гудел, как улей. Шкафчики хлопали, кто-то смеялся слишком громко, кто-то спорил, перекрикивая звонок, который уже отзвенел, но его, как обычно, проигнорировали. Эмили шла рядом с Лили, сжимая в руках стопку листовок — расписание тренировок, школьные объявления, какие-то бланки, которые ей всучили у входа. Бумага была холодной и шершавой, пальцы всё ещё слегка дрожали после утренней сцены дома.

— Я больше не могу, — резко сказала Эмили, не глядя на подругу. — Серьёзно, Лил. Она меня просто достала.

— Что опять? — спросила Лили, подстраиваясь под её шаг.

— Всё, — Эмили выдохнула. — Абсолютно всё. Она меня не слышит. Вообще. Я говорю одно, она слышит другое. Или не слышит ничего, кроме своих ожиданий.

Лили кивнула, заправляя волосы за ухо.

— Она снова про тренировки?

— Конечно, — Эмили усмехнулась без радости. — «Больше льда, больше боли, меньше чувств». Как будто я не человек, а проект, который должен оправдать вложения.

— Эм… — Лили замялась. — Я понимаю, что это бесит. Правда. Но, может, она просто волнуется?

Эмили резко остановилась, развернулась к ней.

— Волнуется? — переспросила она. — Это не волнение, Лили. Это контроль. Постоянный. Она даже не спросила, как я. Ни разу.

Глава третья.

Каток был почти пустым. Вечерний свет ламп падал на лёд ровными холодными полосами, делая поверхность зеркальной и беспощадной — такой, на которой невозможно скрыть ни одну ошибку. Эмили вышла на лед медленно, будто проверяя его настроение, и остановилась у борта. Она опустила руки, глубоко вдохнула, задержала дыхание и выдохнула через сжатые зубы.

Слова Клэр всё ещё звенели в голове.

Слова матери.

Слова тренера.

Каждое — как гвоздь, вбитый в одно и то же место.

— Начинаем, — раздался голос Рейнольдса.

Он стоял у борта, с планшетом в руках, даже не глядя на неё. Его присутствие ощущалось сильнее, чем холод льда.

Эмили оттолкнулась и поехала по кругу. Сначала разминка: шаги, дуги, перекаты. Тело было напряжено, мышцы забиты, но она не позволяла себе замедляться. Коньки резали лёд резкими линиями, дыхание становилось глубже, тяжелее.

— Быстрее, — бросил тренер. — Ты опять экономишь себя.

Она ускорилась.

Первый прыжок — двойной тулуп — вышел неровным. Приземление смазалось, корпус повело в сторону.

— Соберись! — рявкнул Рейнольдс. — Ты прыгаешь, как будто заранее ждёшь падения!

Эмили сжала зубы и поехала дальше.

Следующим был тройной сальхов. Заход — слишком осторожный. В воздухе не хватило скорости, и приземление снова получилось грязным — лишний шаг, потеря баланса.

— Это что было?! — тренер резко хлопнул ладонью по борту. — Ты хочешь на Олимпиаду или на школьный показ?

— Я могу, — выдохнула Эмили.

— Ты должна, — отрезал он. — А сейчас ты просто тратишь моё время.

Она развернулась и поехала обратно на стартовую точку. В груди поднималась злость — горячая, давящая, такая, от которой дрожат руки. Она чувствовала, как напряжение скапливается в каждом мышечном волокне, как мысли становятся резкими, обрывистыми.

Никто.

Пустышка.

Слаба.

— Давай аксель, — сказал Рейнольдс холодно. — И не позорься.

Эмили остановилась. Лед под коньками был неподвижен. В зале повисла тишина.

Она знала, что тройной аксель — риск. А четверной — почти безумие. Она работала над ним месяцами, но ни разу не делала чисто на тренировке. Никогда. Слишком много мыслей, слишком много страха.

Но сейчас страха не было.

Была только злость.

Эмили отъехала назад, выровнялась. Плечи опустились, дыхание стало ровным. В голове — пусто. Ни матери. Ни Клэр. Ни слов. Только лёд и точка перед глазами.

Разбег.

Она ускорялась с каждым шагом, чувствуя, как скорость входит в тело, как коньки цепляются за поверхность. Заход был резким, почти агрессивным. Толчок — сильный, до боли в ноге.

Взлёт.

Мир на мгновение исчез. Только вращение — быстрое, чистое, выверенное до доли секунды. Тело слушалось идеально, словно всегда знало, как это должно быть.

Приземление.

Конёк уверенно врезался в лед. Колено мягко пружинило, корпус остался ровным. Ни шага в сторону. Ни дрожи. Ни ошибки.

Чисто.

Эмили проехала ещё несколько метров по инерции и только потом остановилась. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу. Она медленно выдохнула, всё ещё не веря.

В зале стояла тишина.

Рейнольдс опустил планшет.

— Ещё раз, — сказал он.

Она повторила элемент. Уже без злости — на адреналине. И снова — чисто.

Тренер кивнул.

— Наконец-то, — произнес он. — Вот так и надо.

— …Спасибо, — выдохнула Эмили.

— Не за что, — отрезал он. — Это твоя работа.

Он сделал паузу и добавил, уже чуть тише:

— Хвалить тебя часто нельзя. Расслабишься. А расслабленность — первый шаг к поражению.

Эмили кивнула.

Внутри всё ещё бушевал огонь, но теперь он был другим. Сфокусированным. Опасным.

Она снова оттолкнулась и поехала по кругу, чувствуя, как лёд наконец-то поддаётся ей.

И где-то глубоко внутри появилась мысль, от которой стало почти спокойно:

Пусть смотрят.

Я ещё не закончила.

Эмили почти физически ощущала, как внутри неё поднимается волна — не радость, не злость, а что-то среднее, опасное, щекочущее нервы. После чистого акселя в теле ещё звенело напряжение, мышцы дрожали, дыхание сбивалось, но в голове неожиданно стало тихо. Будто мир на секунду замолчал, давая ей шанс.

Каток жил своей жизнью. Где-то у борта щелкали коньки, кто-то из младших спортсменок тихо перешёптывался, лед потрескивал под резкими торможениями. Холод поднимался от поверхности, пробирался сквозь ботинки, но Эмили его почти не чувствовала. Она стояла в центре площадки, смотрела на отражение ламп во льду и понимала — если сейчас остановится, всё снова развалится.

Тренер не торопил. Он стоял у борта, сложив руки на груди, и смотрел на неё так, будто уже всё решил заранее.

Эмили медленно отъехала назад, выстраивая траекторию. Внутри всё кричало: «Рано. Не сейчас». Но что-то упрямое, почти злое, толкало вперёд. Она знала — четверной аксель был безумием. Даже попытка. Даже мысль. Но после того, что только что получилось, отступать казалось ещё страшнее.

Она сделала глубокий вдох.

Разгон начался неровно. Лезвие чуть зацепило лёд, плечо ушло в сторону, и Эмили тут же попыталась это исправить. Сердце стучало так громко, что заглушало все звуки вокруг. В момент захода на прыжок тело запомнило движение, но мысли вмешались — слишком резко, слишком поздно.

Отрыв.

В воздухе она поняла: что-то не так. Вращение сбилось, ось «поплыла», ноги разошлись на долю секунды — этого хватило. Приземления не было. Был удар.

Эмили рухнула на бок, лезвие скользнуло, и инерция швырнула её прямо в бортик. Глухой звук удара разрезал пространство катка. Боль вспыхнула ярко, резко — в плече, в спине, в рёбрах. Воздух выбило из легких, в глазах потемнело.

На секунду всё остановилось.

Кто-то ахнул. Кто-то выдохнул с облегчением, когда она не осталась лежать.

Эмили лежала на льду, глядя в потолок. Лампы расплывались, но сознание было ясным. Боль была, да. Но не та, что ломает. Та, что злит.