Ледяная подача

Глава 1. Анфиса

Мяч с глухим стуком ударился в ленту аут‑линии и отскочил — будто дразнил, торжествуя свой побег. Я замерла. Всё вокруг будто схлопнулось, осталось только это жёлтое пятно на синем полу.

«Игра окончена», — мысль ударила наотмашь.

Голос судьи прозвучал как приговор. Я только что проиграла. Ольге Суворовой. Той самой Ольге, с которой в четырнадцать лет мы тайком делили пачку «Орбита» без сахара после изнурительных тренировок.

Она стоит у сетки — глаза круглые, не верит, что победила меня. Меня, Анфису Орлову, которую в юниорском спорте прозвали «машиной». Ту, что никогда не давала слабину.

Мы подошли к сетке. Рукопожатие. Её ладонь влажная от волнения. Моя — ледяная, будто я сама превратилась в кусок льда.

— Хорошая игра, — выдавливаю из себя, заставляя губы растянуться в подобии улыбки.

Ольга что‑то бормочет в ответ — кажется, поздравляет, но я уже не слышу. Звуки растворяются в гуле крови, стучащей в ушах.

В раздевалке я действую словно автомат. Методично, с какой‑то злобной точностью укладываю вещи в сумку. Ракетка — на дно. Полотенце — сверху. Бутылка — рядом. Каждый предмет на своё место. Если не могу навести порядок в голове, пусть хотя бы здесь будет идеальный порядок.

Но внутри — хаос. Безудержный, рвущий на части. Я снова и снова прокручиваю в голове тот роковой удар.

Зачем?

Зачем я полезла на линию? Зачем рискнула, когда нужно было просто держать мяч в игре? Это же элементарно. Это то, что я знаю наизусть.

Глупость. Чистая, неконтролируемая глупость. То, чего я никогда себе не позволяла.

«Эмоции — твой главный враг», — голос отца звучит в голове так отчётливо, будто он стоит за спиной. И он прав. Снова прав.

Нужно разобрать ошибки. Сейчас. Пока это жгучее чувство стыда не разъело всё изнутри.

Я направляюсь в кафе на первом этаже спорткомплекса. Нахожу столик в углу — подальше от чужих глаз. Втыкаю наушники, включаю запись матча. На экране — моё лицо. Сосредоточенное. Холодное. Такое, каким оно всегда должно быть.

А потом — тот самый момент. Я увеличиваю скорость, замедляю, снова увеличиваю. Зависаю на кадре, где делаю шаг вперёд, слишком близко к линии.

Всё ясно.

Я пропустила этот удар. Подошла слишком близко. Знала, что не должна была этого делать, но всё равно сделала.

Непростительная ошибка. Чёрт…

И тут в кафе врывается грохот.

Дверь с грохотом распахивается — и в кафе врывается стая. Шестеро парней в спортивных костюмах, раскрасневшиеся, взъерошенные, с гулким смехом и запахом пота, льда и наглой самоуверенности. Хоккеисты. Они с размахом расставляют стулья, перекрикиваются, хохочут так, будто только что взяли Кубок Стэнли, а не отработали рядовую тренировку.

Моя хрупкая тишина — классическая музыка в наушниках, экран с записью матча — рассыпается в прах. Я сжимаю пальцы на краю стола. Пытаюсь сосредоточиться. Но их смех режет слух, будто наждак. Особенно один голос — низкий, хрипловатый, перекрывающий все остальные:

— Да он в пяточку целился, а попал тебе в эго! Расслабься!

Новый взрыв хохота.

Во мне что‑то лопается. Последняя нить. Поражение. Стыд. А теперь — это. Вторжение в моё пространство, в мою попытку собраться, склеить себя по кусочкам. Я резко срываю наушники. Звук щелчка заставляет пару голов повернуться.

Я поднимаю взгляд — прямо на того, чей голос был самым наглым. Он сидит ко мне боком, расслабленно, будто весь мир принадлежит ему.

— Вы в курсе, что здесь кафе, а не раздевалка? — говорю чётко, не повышая голоса, но так, чтобы он услышал.

Он медленно поворачивает голову. Серые глаза скользят по мне: мокрые после душа волосы, стянутые в хвост, спортивная сумка у ног, планшет на столе. Оценивает. Прочитывает. «Не из наших», — будто говорит его взгляд.

— В курсе, — отвечает он с ленивой усмешкой. — А вы в курсе, что люди иногда радуются? Или у вас в расписании такого пункта нет?

Его друзья давятся смешками. Я чувствую, как кровь приливает к щекам. Ярость — холодная, острая — сжимает виски.

— Радоваться — не значит вести себя как толпа неучей, — говорю я, и мой голос звучит пугающе тихо. — Вы мешаете.

Он откидывается на спинку стула, раскидывает руки. Смотрит на меня, как на назойливое насекомое, которое вдруг решило подать голос.

— Ой, — тянет он, растягивая слог. — Простите, ваше величество. Мы, простые хоккеисты, не знали, что зашли в тронный зал. — Он делает паузу, взгляд скользит к моей спортивной сумке. — Что, королева, — в голосе явная издевка, — свой корт сегодня не убрала?

Я чувствую, как внутри всё закипает. Но отвечаю ровно, глядя ему прямо в глаза:

— А вы, видимо, забыли, что вне льда вы такие же люди, как все. Или шлем мешает это понять?

За его спиной кто‑то шумно втягивет воздух. Его друзья затихают. Он приподнимает бровь, но усмешка гаснет.

— Острите? — спрашивает он, и в голосе проскальзывает что‑то новое — не насмешка, а скорее интерес. — Неплохо. Для теннисистки.

Глава 1.2

На долю секунды в его глазах гаснет насмешка. Вместо неё появляется что-то плоское, холодное. Он отодвигает стул и медленно разворачивается к ко мне всем корпусом, и теперь в его позе читается не просто раздражение, а вызов.

— Что, не нравится правда? Мы тут, знаешь, не привыкли прятать эмоции за идеальными причёсками и ровными углами.

Я сжимаю край стола.

— А я не привыкла, что чужие эмоции вываливают на меня без спроса.

Он наклоняется вперёд, опирается на локти.

— Вот именно! Ты не привыкла. Ты вообще ни к чему не привыкла, кроме своего идеального мира, где всё по линеечке. Мы только что выложились на льду — и здесь просто дышим. А ты… — он обводит взглядом мой стол, мои вещи, выстроенные в идеальную линию, — ты даже тут всё по полочкам раскладываешь. Будто боишься, что если хоть что‑то сдвинется, весь твой мир развалится.

Кровь приливает к лицу. Он слишком близко к правде.

— Мой мир не развалится, — говорю тихо, но твёрдо. — Потому что он держится не на «полочкам», а на дисциплине. На умении держать себя в руках.

— Держать себя в руках? — он резко выпрямляется. — Да это не «держать себя в руках», это — душить! Ты даже сейчас не живёшь, а существуешь по инструкции.

— Зато я не существую в стае, подчиняясь общим инстинктам.

Он резко встаёт. Стул с грохотом падает назад. Все вокруг замирают.

— «Стая»? — его голос звучит опасно тихо. — Знаешь, в чём разница между нами? Ты думаешь, что быть человеком — это быть одиночкой с идеальной причёской. А мы знаем, что быть человеком — это уметь радоваться вместе, болеть друг за друга, быть живыми. Мне мой «медвежатник» нравится больше твоего пустого тронного зала. Можешь продолжать царить в тишине. Одна.

Он резко развернулся, с такой силой рванув свой стул, что тот грохнулся на пол. Все остальные моментально притихли, напряжение повисло в воздухе густое.

Я сижу, сжав пальцы в кулаки под столом. Дышу ровно — только бы не выдать, как внутри всё дрожит. Как будто он вскрыл ножом то, что я годами прятала даже от себя.

«Животное, — мысленно цежу каждое слово, глядя, как он разворачивается и отходит. — Чистое животное. Ни такта, ни понимания, ни капли уважения».

Медленно поднимаюсь. Движения — как в замедленной съёмке. Ракетка. Планшет. Наушники. Каждый предмет беру с преувеличенной аккуратностью, будто от того, как ровно я сложу вещи, зависит всё.

Они все такие. Хоккеисты. Шумные, грубые, уверенные, что мир должен подстраиваться под их эмоции. Как стадо. Как толпа. Ни тени индивидуальности — только общий рёв, общий смех, общие шутки.

Сумка застёгивается с тихим щелчком. Слишком тихим для того хаоса, что бушует внутри. Я провожу ладонью по столу — ровно, методично, словно стираю следы своего присутствия.

Он думает, что быть человеком — это орать и хохотать? Что искренность — это когда ты вываливаешь свои эмоции на всех вокруг, не задумываясь, кому они нужны?.

Выпрямляюсь. Окидываю взглядом кафетерий. Все смотрят — кто с любопытством, кто с неловкостью, кто с едва скрытой насмешкой.

Мне всё равно.

Пусть смотрят. Пусть думают что хотят. Я не стану опускаться до их уровня. Не стану кричать, не стану оправдываться, не стану доказывать.

Шагаю к выходу. Внутри всё кричит, но снаружи — ни тени смятения. Я иду ровно, спиной чувствуя его взгляд. Он всё ещё там, за моим плечом, невидимый, но ощутимый, как нависшая туча.

Ненавижу. Ненавижу их всех. Их шум, их бесцеремонность, их уверенность, что они могут вторгаться в чужое пространство и считать это нормой.

Двери кафетерия распахиваются передо мной. Свежий воздух бьёт в лицо, но не приносит облегчения. Я иду вперёд, сжимая сумку так, что пальцы белеют.

***

Я рухнула на кровать, даже не потянувшись к выключателю. В густой темноте безжалостно сиял экран телефона — синий свет резал глаза, будто намеренно усиливая и без того раскалывающуюся головную боль.

Чат «Большая четвёрка» пылал нестерпимым огнём ожидания — подруги точно знали время моего матча и теперь нетерпеливо стучались в моё опустошённое сознание.

Рина: Ну что, наш гроссмейстер, как сражение? Ждём‑ждём!
Соня: Рина, не дави. Анфиса, выдыхай сначала. Пиши, когда будешь готова.
Ника: Орлова, время вышло. Счёт 0:0? Или уже есть результат?

Я сжала зубы так, что заныли челюсти. Пальцы дрожали над клавиатурой, словно пытались оттолкнуть неизбежное признание. Внутри всё кричало: «Не пиши! Не признавайся!» Но от правды не убежишь.

Почти не глядя, тыча в клавиши, я выплеснула главное — коротко, резко, без прикрас:

Анфиса: Всё плохо. Проиграла. Сама. На ровном месте.

Три точки появились мгновенно — будто невидимые молоточки застучали по нервам. А потом — взрыв.

Ника: КАК? Суворовой? Ты что, с похмелья играла? Её левый кросс — дыра насквозь, мы же сто раз разбирали!

Рина: Фисечка, нет… Но это же не конец света! Мы же все проигрываем!

Соня: Девочки, стоп. Анф, дыши. Где ты сейчас? Дома?