Легенда о Белой Валькирии

1

«Только я могла так глупо попасть в западню», — это первая мысль, которая посетила меня, стоило мне увидеть рассвет нового дня. Первого дня моей самостоятельной жизни.

Мои белокурые пряди трепал холодный морской ветер поздней весны. Тонкие запястья с нежной белоснежной кожей затекли и ныли от грубой толстой верёвки, связывающей их. Рубаха и скромный шерстяной плащ промокли от сырости и брызг волн, бившихся о борт большой работорговческой ладьи.

Как бы дедушка удивился, узнай, что в его государстве торгуют людьми! Хотя рабство славянских племён отменили несколько лет назад — как только Великий Князь Григорий Ладонежский объединил Русь и встал во главе её. Остались лишь трудовая повинность и военнопленные.

Да знала бы я, что это не просто торговое судно, а работорговческое, — вчера утром ни в жизни не ступила бы на палубу этого корабля. Но нет же — мне не могло так повезти! Прав был отец, говоря, что сама я не способна за себя постоять!

Хоть матушка и обучала меня всему, что умела сама… А мама у меня любому ратнику фору дать может. Её воинственного нрава не только все соседские князья боялись — сам батюшка, наверно, побаивался. А может, просто уступал, потому что любил. Любил так, что сердце сводит от щемящей нежности — преданно, исступлённо, оберегая свою драгоценную Рысь пуще злата и серебра.

Вот и мне захотелось такой же любви — дикой, необузданной, вопреки всему. Любить так, чтобы раз — и на всю жизнь, как у матушки с батюшкой. А получалось наоборот.

Хоть и жениха мне подобрали такого, что дух захватывал: богатырь, смелый, сильный, грозный с врагами, а со мной — терпеливый, обходительный, добрый, воспитанник самого Великого князя. Да вот только сердце моё не трепетало от вида этого человека. Не горела страстью душа, едва мы находились рядом. Хоть и обручены были с моей пятой зимы — почитай, всю жизнь.

Наверное, поэтому, уверенная, что с этим человеком мне по жизни будет легко идти рука об руку, я изменила своё решение, едва перед самым днём свадьбы застала его с другой. Нет, они не целовались у всех на виду — не настолько он был жесток, чтоб позорить меня. Да вот только слышала я их разговор и боль, сквозившую в словах влюблённых. Не быть ему счастливым со мной, когда сердце рвётся к другой!

Свадебный ритуал должен был состояться через несколько дней, но хотела ли я, чтобы он был? Я не знала. Всегда за меня кто‑то что‑то решал. Всю мою жизнь.

Жениха мне выбрали дед с отцом, обучали меня, как быть княгиней, — матушка и будущая свекровь, Великая Княгиня Владислава. Но хотела ли я всего этого сама? Я не знаю. Учиться было интересно. Новые науки меня всегда привлекали — как и моих младших братьев и сестру.

Мама всегда обучала интересно, хоть порой и жёстко — на примерах, на практике. Говорила, что так лучше запоминается. Бабушка Влада же учила всегда быть стойкой, несгибаемой, вести себя с честью и достоинством. С мужем — быть кроткой, ласковой и покорной. В будущих владениях — быть домовитой, хозяйственной, бережливой, приумножать богатство мужа.

А мама учила меня тому, чему некогда обучал её дедушка, — выживать.

«Никогда не знаешь, как жизнь повернётся, Яра, — говорила она. — Потому ко всему надо быть готовой».

Она учила нас одинаково — и меня, и моих сводных братьев, Гордея с Андреем, и сестрёнку Василису, не делая разницы на возраст и пол.

«Если смогла я это осилить, сможете и вы!» — говорила она назидательно, едва мы начинали жаловаться и роптать, что не получается что‑то.

Потерев зачесавшийся нос о верёвку, я печальным взглядом обвела пространство вокруг. Я сама попала в западню, когда сбежала с собственной свадьбы. Надо было просто вернуться домой и твёрдо заявить, что не хочу, не выйду за Оскольда. Но нет же — я банально струсила!

Хоть и знала, что мама всегда поддержит своего любимого «птенчика» в любой ситуации. Но как я посмотрю в лицо батюшке? Как я смогу его так опозорить? Проще уж было и вовсе домой не возвращаться. Что скажут люди? А дедушка Гриша? Да и Оскольд… Если он так любит свою Ведану, местную знахарку, пусть будет с ней счастлив.

И впервые в жизни я поступила так, как велела мне совесть и внутренний голос, — сбежала. Плохо спланировав побег, я попала на корабль, по слухам отходивший в далёкие северные земли. Зачем мне туда? Я не знала. Просто это был единственный корабль, отходивший на рассвете в день моего побега.

Переодевшись невзрачным слугой — в простую полотняную рубаху, льняные штаны и сапоги попроще, — я заплатила серебром за проезд. За это меня взяли без разговоров. Волосы спрятала под капюшон серого шерстяного плаща. Это я так думала… А оказалось, капитан сразу разглядел моё смазливое личико, как он выразился. И как только большая торговая ладья вышла из гавани, бросил меня в дальние закрома к другим рабам. Мы сидели в клетке, словно зверьё, — шесть девушек разных национальностей и я.

«Так глупо…» — с горечью думала я, не способная простить себя за подобную халатность. — «Что же меня теперь ждёт?»

Увижу ли когда‑нибудь родных?

Навряд ли. Я убежала, никому ничего не сказав. А значит, и искать меня — непонятно где. Да и я сама не понимаю, куда мы вообще плывём. Ладью окружали лишь бескрайние тёмные воды.

Мама с дедушкой в детстве преподавали нам географию, и лишь благодаря этому я с трудом могла хотя бы примерно представить, где нахожусь. Теоретически — потому что для практического определения нужно было лучше слушать дедушку, который учил нас читать местоположение по звёздам. Мне тогда это казалось скучным, в отличие от моих братьев, которые все воинские науки поглощали, словно мамины котлеты на обед.

Судя по отдельным фразам, брошенным корабелами друг другу, мы покинули воды Ладожского озера и по Неве вышли в Финский залив.

Почему Финский? И что за Нева — дедушка никогда не пояснял. Но мама говорила, что Финский залив так назван потому, что на нём ведётся торговля с финно‑угорскими племенами.

2

Отойти от произошедшего и хоть немного прийти в себя я смогла лишь на следующий день после той злополучной схватки. Кинжал мне так и не вернули. Конечно, было жаль. Ведь он был именной, родовой — Берславский. Его мне подарил папа на шестнадцатую весну. Помимо гравировки медвежьей лапы там была надпись: «Моему кроткому прекрасному Лебедю».

Знал бы, как опростоволосился его «прекрасный Лебедь», — отрекся бы от меня в тот же миг.

В клетку нас с девочками больше не засовывали. Собственно, девочек и не отпускал никто. С того дня они стали прислуживать выбравшим их воинам. Тех, кто начинал сопротивляться и показывать норов, жёстко наказывали, физически объясняя, где теперь их место.

Я же, забившись в дальний угол кормы — задней части корабля, — старалась не привлекать к себе лишнего внимания. Меня одну никто из воинов так и не выбрал, чему я была безмерно рада. Правда, ко мне негласно приставили надсмотрщика в виде того пожилого варяга, который единственный знал язык русов. Он же по доброте душевной поделился со мной вчера питьевой водой и куском хлеба, позволил отмыть руки от крови, подняв на палубу ведро с морской водой. А сегодня устроился недалеко на бочке, затачивая небольшой топор с короткой рукоятью и периодически посматривая в мою сторону.

— Куда мы плывём? — не выдержав неизвестности, поинтересовалась я тихо у него.

Он сначала перевёл на меня удивлённый взгляд, видимо, сомневаясь, что я вообще умею разговаривать, а затем кратко, хмуро пояснил:

— Домой. На остров Варгфот.

— Но это не мой дом… — попыталась я мягко возразить, но меня жёстко перебили:

— Теперь твой. И если не хочешь быть битой, советую помалкивать.

И я замолчала, полностью замкнувшись в себе. Испытывая животный страх перед этими жестокими людьми, но стараясь его не показывать.

Так прошло ещё несколько суток. Жить на корабле, полном мужчин, было просто ужасно. Начиная с того, что ходить в туалет приходилось в ведро и умудряться при этом так, чтоб тебя ещё и не видели, а после сливать содержимое ночного ведра за борт, заканчивая тем, что самому брать еду было нельзя, а есть можно было только тогда, когда мне приносил её человек, ответственный за меня.

Его назначил тот самый беловолосый воин, который периодически подходил, бросая на меня нечитаемый взгляд и заставляя сердце сжиматься от страха и тревоги. Есть давали вяленую рыбу.

На третий день на горизонте наметилась суша, и я порадовалась хоть каким‑то изменениям, потому что мореплавание — это явно было не моё, особенно в подобной компании.

Ещё через несколько часов я разглядела не просто сушу — материк, нет, это был остров. Остров в Северном море.

И чем больше приближался к нему драккар, тем больше у меня захватывало дух от такой ранее невиданной красоты.

Среди бескрайних просторов Норвежского моря, там, где небо сходится с водой в туманной дымке, раскинулся остров Варгфот. Он будто соткан из контрастов: суровых скал и изумрудных долин, безмолвной тишины горных вершин и неумолчного рокота прибоя.

Его берега — это исполинские каменные стражи, вознёсшие свои гранитные плечи к небесам. Отвесные утёсы, изрезанные следами тысячелетних бурь, обрываются в пучину, где волны с грохотом разбиваются о подводные рифы. Вдоль побережья тянутся песчаные пляжи с белоснежным, почти хрустальным песком, который на закате отливает розовым, словно впитал в себя краски северного неба.

В глубине острова простираются зелёные долины, укрытые мягкой травой, — здесь пасутся овцы, а воздух напоен ароматом вереска и можжевельника.

Зимой остров окутывает полярная ночь, и небо расцвечивают всполохи северного сияния — изумрудные и алые ленты, танцующие над заснеженными вершинами. Летом же солнце не опускается за горизонт: оно катится вдоль кромки моря, заливая скалы и фьорды призрачным светом белых ночей — так мне рассказывала мама.

Здесь горы не просто возвышаются — они живут. Их вершины, увенчанные снежными шапками даже в разгар лета, то скрываются в туманной дымке, то озаряются лучами солнца, приобретая оттенки от нежно‑розового до глубокого пурпурного. В ущельях прячутся горные озёра — холодные, прозрачные, как стекло, хранящие в своих глубинах отражение вечности.

Вдоль изрезанной береговой линии тянутся живописные фьорды — глубокие и таинственные, они словно вены пронизывают тело острова. Вода в них меняет цвет в зависимости от времени суток: утром — бирюзовая, днём — сапфировая, на закате — отливает золотом.

В заливе нас встретила небольшая пристань с рорбу — традиционными рыбацкими домиками на деревянных сваях. В воздухе витал запах моря и сушёной трески.

В небе парят орланы и тупики, а в водах у берега резвятся чёрные дельфины.

Это место, где время течёт иначе. Здесь каждый камень дышит силой и мощью, каждый порыв ветра несёт шёпот викингов, а море, вечное и могучее, напоминает о том, что человек — лишь малая часть этого величественного мира.

Едва мы высадились на берег, как мне приказано было следовать за Ормом — тем единственным, кто знал мой язык. Он не представлялся, но я слышала, как к нему обращались его товарищи, называя этим именем.

Мы с варягом прошли по узкой извилистой дороге, обвивающей прибрежные скалы — таких в этой части острова было очень много, — и вышли к ровной широкой долине, на которой, средь скал и гор, а также редких хвойных и лиственных деревьев, раскинулась небольшая деревушка, поселение викингов — Хокон.

Она словно вросла в землю: приземистые дома с толстыми стенами из серого бревна и массивными дёрновыми крышами, покрытыми зелёной сочной травой, сливаются с ландшафтом, будто порождение самой северной природы.

В центре поселения возвышался лангхус — длинный дом вождя. Его очертания напоминают драккар, вытащенный на берег: покатая крыша, покрытая толстым слоем дёрна и мха, тянется на добрых 20 шагов, а низкие стены сложены из плотно подогнанных брёвен и обмазаны глиной. Узкая дверь, низкая — чтобы сберечь тепло, — ведёт внутрь, где всегда царит полумрак и пахнет дымом очага.