Лекарь для Тёмного Императора

Глава 1. Последний пациент

Последнее, что я помню из прошлой жизни — запах больничного коридора и чья-то рука, схватившая меня за плечо.
Не буду врать: я не думала о вечном. Не вспоминала маму, не видела белого света в конце тоннеля и не слышала ангельского хора. Я думала о том, что третьи сутки на ногах — это слишком, что в реанимации лежит мужчина сорока двух лет с тампонадой сердца, который умрёт, если я не успею, и что кто-то — кто? — схватил меня за плечо именно сейчас, именно здесь, в двадцати шагах от операционной.
Я обернулась.
Дальше — темнота.

Первое, что я почувствовала в этой жизни — боль.
Не тупая, не размытая — конкретная, злая, в правом боку и обоих ладонях. Но это была не та боль, которую я ожидала. Это был не пол операционной, не кафель. Это был камень. Холодный, неровный, влажный от недавнего дождя.
Мостовая.
Я лежала на мостовой, и кто-то стоял надо мной, и говорил что-то — слова были, но они не складывались. Я попыталась встать и обнаружила, что тело слушается неправильно. Не совсем неправильно — просто иначе. Центр тяжести был чуть другим. Руки — чуть длиннее. Я оттолкнулась от камня и почувствовала под ладонью что-то — кровь? ссадина? — и боль была правильной, острой, реальной, но она шла из рук, которые были не совсем моими.
— ...убирайся из дворца, самозванка.
Я открыла глаза.
Серое небо. Башня из тёмного камня справа. Десятка два человек в ливреях — лица одинаково пустые. И мужчина лет сорока пяти с золотым шитьём на воротнике, который смотрел на меня так, словно я была проблемой, уже решённой.
Я смотрела на него и пыталась понять, что происходит.
Происходило что-то нехорошее — это я понимала. Понимала язык: он был знаком, как будто я его знала всегда, — но это было странно, потому что язык был не русский. Запах воздуха был незнаком. Камень под ладонями — незнаком. И одновременно откуда-то изнутри, с той стороны, которая была не я, накатывали картинки: длинный коридор с каменными колоннами, запах трав и воска, лицо женщины в дорогом платье —
— Встань, — сказал мужчина. — И уйди. Пока у меня не закончилось терпение.
Я встала. Не потому что решила — тело встало само, пока голова ещё не разобралась.
Это заняло секунды четыре, и в колене что-то неприятно щёлкнуло, и правая ладонь горела, но я встала. Покачнулась — ноги были длиннее, чем я ожидала, шаг оказался шире. Я поставила их чуть шире и удержалась.
— Аниэль Вейн, — произнёс мужчина, будто зачитывал приговор. — Бывшая лекарка Его Императорского Величества. По причине профессиональной несостоятельности и нанесения вреда вверенному пациенту — лишена должности, звания и права практики при дворе. Немедленно.
Аниэль Вейн.
Имя ударило изнутри — и вместе с ним ещё больше картинок, резких и чужих: травы в мешочках, рукописный справочник с закладками, голос — её голос, не мой, — и запах этого двора, знакомый с той стороны, с которой я ничего не знала.
— Всё понятно? — спросил мужчина.
Мне нужно было сказать что-то. Я открыла рот.
— Да, — сказала я.
Голос получился чужой. Чуть ниже. Другой акцент, другой резонанс — звук шёл не оттуда, откуда я привыкла. Я слышала его как будто немного снаружи.
Этого я не ожидала.
— Тогда уходи.
Я ушла.

За воротами я остановилась.
Не потому что хотела — ноги просто встали. Сами.
Дорога уходила вниз. Город был далеко, только крыши. Небо — серое, холодное, с запахом дождя. Я стояла посреди дороги и смотрела на свои руки.
Они были не мои.
Длиннее. Тоньше в запястье. С другими пропорциями пальцев — тонкие, с характерными мозолями от работы с инструментами, но другими мозолями. Правая ладонь была разодрана о мостовую — кровь уже почти свернулась. Я смотрела на эту кровь и пыталась понять, почему она кажется правильной, а всё остальное — нет.
Мне было тридцать четыре года. Я работала реаниматологом в городской больнице. Меня звали Аня Соколова.
Меня не звали Аниэль Вейн.
Но в голове жили обе.
Это было хуже всего остального — эта двойная память, которая не была раздельной. Аниэль знала этот двор. Аниэль знала этот запах, этого мужчину с золотым шитьём, эти ворота. Её воспоминания лежали поверх моих — не мешали, не замещали, просто были здесь, как второй слой, — и я не могла от них отделиться, потому что они тоже были мной теперь.
Я закрыла глаза.
Несколько секунд просто стояла.
Мужчина сорока двух лет с тампонадой сердца. Я шла к нему. Двадцать шагов до операционной. Рука на плечо.
Этот мужчина, наверное, умер. Без меня. Пока меня забрасывало — куда? в другой мир? в другое тело? — он лежал в реанимации один, и кто-то другой пытался его спасти, или не пытался, или —
Я открыла глаза.
Вот здесь это и случилось — то, что я потом никому не рассказывала. Не паника. Не слёзы. Просто несколько секунд, когда земля под ногами была настоящей и твёрдой, и я стояла на ней, и не знала, что делать с тем, что только что поняла.
Потом выдохнула.
Медленно. До конца. Так, как учат при острых состояниях.
На выдохе я представила — не нарочно, само — как объясняю это Петру Сергеевичу, своему заведующему. Понимаете, Пётр Сергеевич, я умерла и проснулась в другом мире без денег и медицинского диплома, но зато в теле женщины, которую только что выгнали с работы.
Пётр Сергеевич был бы недоволен.
Что-то — не смех, но близкое к нему — поднялось где-то в груди и сдвинулось с места.
— Ладно, — сказала я вслух.
Голос всё ещё был чужим. Я знала, что привыкну.
— Ладно, — повторила я — тише, для себя. — Разберёмся.
И начала спускаться.

Город назывался Таэрн — это я вытащила из чужой памяти, вместе с тем фактом, что Аниэль Вейн прожила здесь три года, что у неё не было родственников в столице и что жильё, которое ей выделяли при дворе, теперь принадлежало кому-то другому.
Хорошая новость: я помнила язык. Помнила улицы — смутно, фрагментами, как карту, нарисованную по чужому описанию. Помнила, что такое целебные травы и базовые лечебные зелья.
Плохая новость: я не умела магии. Аниэль умела — слабо, на уровне подмастерья, — но её умения остались вместе с её телом, и сейчас, пытаясь нащупать что-то внутри, я находила только пустоту.
Я остановилась у колодца на рыночной площади, умылась — вода была ледяной и за это я была ей благодарна — и попробовала составить план.
Не сразу получилось. Пришлось подождать, пока двойная память немного уляжется, пока голос в голове перестанет звучать одновременно на двух языках.
Потом — получилось.
Пункт первый: выжить сегодня.
Пункт второй: разобраться, что произошло с Аниэль и кто её подставил.
Пункт третий: найти способ вернуться.
Последний пункт я вычеркнула сразу. Не потому что сдалась — просто в реанимации не тратят время на то, чего сделать нельзя. Фокус — на том, что можно.
Значит: выжить. Найти работу. Разобраться в мире.
Я подняла голову и посмотрела на вывеску ближайшего заведения: «Аптечная лавка братьев Кель».
Хоть что-то знакомое.

Глава 2. Пациент номер один

Я работала три часа.
Это было не хирургия в полном смысле — не было операционной, нормального освещения, ассистента с образованием. Был тёплый трактир, шесть свечей, кипяток, которого едва хватало, и мужчина по имени Кэйн, который молчал и не двигался, пока я исследовала рану.
Молчание я оценила.
Хороший пациент — тот, который не мешает.
Рана была хуже, чем казалось снаружи. Клинок прошёл под нижним ребром справа, задел плевру и что-то ещё, что мне не нравилось — небольшое количество крови в полости, не критичное, но тревожное. Инфекция уже работала: жар под сорок, края раны воспалены, повязка, которую меняли до меня, была наложена неправильно.
Я промыла рану кипячёной водой — на это Кэйн всё-таки отреагировал, коротко, сквозь зубы, — почистила то, что можно было почистить, и зашила.
Шовный материал был плохим. Я сделала, что могла.
Потом занялась жаром.
— Нужно питьё, — сказала я мужчине с военной выправкой — тот ждал у стены, молчаливый и неподвижный, как статуя. — Горячее, с ивовой корой, если есть. Или хотя бы просто горячее. Пить каждые два часа.
— Ивовой коры нет.
— Тогда найдите. Это важно.
— Откуда ты знаешь об ивовой коре? — спросил он. — Это не придворная лекарская наука.
— Нет, — согласилась я. — Это другая наука.
Он смотрел на меня долго. Потом кивнул и ушёл.

Кэйн не спал.
Жар должен был его свалить — при такой температуре большинство людей проваливаются в тяжёлое полузабытьё, — но он лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок с выражением человека, который привык к боли и решил её просто переждать.
— Ты должен отдыхать, — сказала я, убирая инструменты.
— Я отдыхаю.
— Ты пялишься в потолок.
— Это и есть мой отдых.
Я посмотрела на него. Он смотрел на меня — без враждебности, но с тем внимательным, оценивающим взглядом, от которого у людей обычно появляется желание объясниться. Я не стала.
— Ивовая кора снизит жар, — сказала я. — К утру тебе должно быть лучше. Если к утру не лучше — значит, инфекция глубже, чем я думала.
— И что тогда?
— Тогда сложнее.
— Мне говорили, что я умру.
— Тебе говорили лекари с магией?
— Да.
— У тебя нет доступа к магическому лечению. Это значит, что мои методы — не вторая попытка. Они первая. — Я застегнула сумку. — Не умрёшь. Скорее всего.
— «Скорее всего» — это не то, к чему я привык слышать.
— А я привыкла говорить правду.
Он помолчал.
— Аниэль Вейн, — сказал он потом, как будто читал по списку. — Бывшая придворная лекарка. Выгнана три дня назад.
— Ты хорошо осведомлён.
— Это моя работа.
Я закончила убирать инструменты и остановилась у двери.
— Спи, — сказала я. — Завтра поговорим.
— Откуда ты знаешь, что будет завтра?
— Не знаю, — ответила я. — Но если нет — говорить уже не понадобится.
Он не ответил. Я вышла.

Мужчину с военной выправкой звали Серр. Это я узнала за ужином — простым, трактирным, с хлебом и каким-то мясным варевом, которое было горячим и этим исчерпывало свои достоинства.
— Ивовую кору нашли? — спросила я.
— Нашли. Уже заваривают.
— Хорошо. Менять повязку утром и вечером. Я покажу как.
— Ты останешься?
— На несколько дней — да. Рана требует наблюдения.
Серр смотрел на меня с тем же выражением, что и раньше: не недоверием, а чем-то похожим на очень осторожное любопытство.
— Ты не спросила, кто он, — сказал он.
— Пациент.
— Только?
— Для меня — да.
Он снова замолчал. Потом сказал, очень тихо, так, что я едва расслышала:
— Его зовут Кэйн Валерос. Император.
Я положила хлеб на стол.
Подумала секунду.
— Тогда поменяйте повязку дважды, — сказала я. — И добавьте кипятка. У меня заканчивается запас.
Серр смотрел на меня так, будто я сделала что-то неожиданное.
— Ты... знаешь, кто такой Тёмный Император?
— Умирающий пациент с инфекцией. — Я снова взяла хлеб. — Звание не меняет диагноз.

Ночью я не спала.
Не из-за Кэйна — рана была под контролем, жар начинал падать к рассвету, дыхание выровнялось. Я дважды проверила его за ночь и оба раза осталась почти довольна.
Не спала — потому что думала.
Тёмный Император. Кэйн Валерос. Имя я уже слышала — в обрывках памяти Аниэль, в разговорах у аптечной лавки. «Захватчик». «Тиран». «Тот, кто убил предыдущую династию». Люди говорили о нём с тем особым уважением, которое на самом деле является страхом, аккуратно переодетым.
А ещё — и это Аниэль помнила чётко — его нельзя было вылечить магией. Магия «скользила» мимо него. Лекари терялись. Уходили. Молчали.
Я уставилась в потолок своей комнатки и попробовала собрать то, что знала.
Рана — серьёзная, но не смертельная при правильном лечении. Инфекция — началась, но ещё не критическая. Жар — идёт вниз. Это всё — работа, которую я умею делать.
Но была ещё одна вещь, которую я заметила, когда осматривала его.
Под кожей — едва заметно — тёмные прожилки. Не от раны. Старше. Расходятся от середины груди, как трещины на льду.
Я видела такое впервые.
И это мне совсем не нравилось.

Утром Кэйн был в сознании и явно раздражён тем фактом, что слабее, чем хочет казаться.
Я сменила повязку. Осмотрела рану.
— Лучше, — сказала я. — Инфекция отступает. Ещё два-три дня — и можно будет вставать.
— Один.
— Два. Минимум.
— Мне нужно...
— Тебе нужно не порвать швы и не получить рецидив. — Я убрала использованные полотна. — Ты можешь воевать, когда выздоровеешь. Сейчас — лежи.
Он смотрел на меня. Я смотрела на него.
— Ты не привыкла подчиняться чужому авторитету, — сказал он наконец.
— В больнице главный — врач, — ответила я. — Не пациент.
— «В больнице»?
Я спохватилась.
— В лекарне, — поправилась я нейтрально. — Это то же самое.
Он не прокомментировал, но что-то в его взгляде изменилось — чуть острее, чуть внимательнее.
— Серр говорит, ты знаешь, кто я.
— Да.
— И не убежала.
— Я редко убегаю от того, что уже начала. — Я завязала последний узел. — Тем более — от незаконченного лечения.
— Большинство людей боятся меня.
— Я знаю. — Я встала. — Но страх не помогает ставить диагнозы.
Он молчал секунду. Потом — неожиданно, почти без выражения:
— Что ты хочешь за лечение?
Я остановилась.
Это был правильный вопрос. Нужный вопрос. И у меня был ответ — я думала о нём всю ночь, пока смотрела в потолок и вспоминала, с чего всё началось.
Лиссия. Женщина с широкой улыбкой в памяти Аниэль. Та, которая что-то сделала — что именно, я не знала, но знала, что это не случайность и не справедливость.
— Моё место при дворе, — сказала я. — И справедливость по делу об отстранении.
Кэйн смотрел на меня долго.
— Это всё?
— Для начала.
— «Для начала» — значит, будет ещё.
— Зависит от того, что я обнаружу, когда ты выздоровеешь.
— Что ты имеешь в виду?
Я на секунду остановилась у двери. Обернулась.
— У тебя есть кое-что ещё. Помимо раны. — Я выдержала паузу. — Тёмные прожилки под кожей. Середина груди. Ты знаешь, что это?
Первый раз за всё время — что-то изменилось в его лице. Не страх. Что-то тщательно убранное, оставившее после себя только очень ровную поверхность.
— Знаю, — сказал он.
— Тогда при следующем осмотре расскажешь мне всё.
Я вышла, не дожидаясь ответа.
В коридоре остановилась. Прислонилась спиной к стене.
Тёмный Император. Проклятие — а это наверняка проклятие, здесь такие вещи работают именно так. Магия на него не действует. Значит, магия проклятие не снимет.
Значит — это снова работа для меня.
Я закрыла глаза на секунду.
В реанимации у нас был принцип: не берись за пациента, которого не можешь вытащить. Слишком дорого — и ему, и тебе.
Но ещё был другой принцип: никогда не говори «невозможно», пока не попробовал.
— Ладно, — сказала я тихо, сама себе. — Посмотрим.
И пошла вниз — за завтраком и информацией.

Глава 3. Сделка

За три дня в трактире я узнала следующее.
Хозяина звали Тавий — бывший солдат, сейчас добродушный и усталый, с руками, которые умели одновременно месить тесто и убрать посетителя за дверь без лишнего шума. Он не задавал вопросов и кормил горячим дважды в день. Это делало его лучшим человеком в моей жизни последней недели.
О Кэйне Валеросе трактирные гости говорили тихо и осторожно — но говорили. Захватил трон семь лет назад, убил последнего наследника старой династии, выстроил новую империю на крови и договорах. «Тёмный» — прозвище, которое прижилось. Одни говорили: потому что жестокий. Другие — потому что непонятный. Третьи молчали и переходили на другую тему.
О проклятии — не говорил никто.
Это было интересно само по себе.

На третий день Кэйн потребовал, чтобы его посадили.
Я не возражала — рана заживала хорошо, жар спал, и лежать без дела человек, привыкший двигаться, долго не умеет. Серр принёс подушки. Кэйн сел, морщась ровно столько, сколько было необходимо, чтобы не упасть.
Я осмотрела рану.
— Хорошо, — сказала я. — Ещё день, и можно ходить по комнате. Завтра уедете — не раньше.
— Послезавтра у меня встреча в столице.
— Тогда завтра выедете.
— Мне нужно выехать...
— Послушай, — я опустила инструменты. — Ты можешь уехать завтра, нагрузить рану, порвать швы и получить рецидив воспаления. Или ты можешь уехать послезавтра и доехать до своей встречи живым. Выбор за тобой.
Он смотрел на меня.
— Ты разговариваешь с императором, — сказал он.
— Я разговариваю с пациентом.
— Большинство людей не решаются мне возражать.
— Большинство людей не знают, что происходит с повязкой при нагрузке через двое суток после ранения. — Я завязала последний узел. — Я знаю. Поэтому говорю.
Молчание.
Потом — почти без интонации:
— Послезавтра.
— Разумно.

Разговор о проклятии случился в тот же день, к вечеру.
Я зашла с очередной сменой повязки и застала Кэйна за чтением — какие-то бумаги, которые Серр принёс с курьером. Он убрал их при моём появлении, без суеты, привычным жестом.
— Прожилки, — сказала я, садясь рядом. — Расскажи.
Он смотрел на меня секунду.
— Три года назад, — сказал он. — Кто-то из приближённых. Заклинание было вплетено в яд — медленно. Я не знал, пока не стало заметно.
— Симптомы?
— Слабость. Не сразу — постепенно, по месяцам. Боль в груди по ночам. — Пауза. — Магия перестала работать на мне примерно полтора года назад. Лекари говорили, что заклинание блокирует. Что снять нельзя.
— Почему нельзя?
— Потому что оно работает через мою собственную жизненную силу. Чем больше силы уходит на его поддержание — тем сильнее оно становится. Любая магия извне его усиливает.
Я обдумывала это, глядя на его грудь — там, где под рубашкой и под кожей расходились тёмные линии.
Паразитарная петля. Питается от хозяина. Чем больше попыток снять — тем сильнее.
В медицине XXI века это называлось совсем другим словом и лечилось совсем другими методами. Но принцип — тот же.
— Сколько у тебя времени? — спросила я. — По расчётам лекарей.
Снова пауза. Короткая.
— Год. Может, полтора.
— Понятно.
— «Понятно» — это что?
— Это значит, что мне нужно подумать. — Я начала убирать инструменты. — Магия не работает. Значит, мне нужен другой подход.
— Какой?
— Не знаю ещё. — Я застегнула сумку. — Но «не знаю ещё» не означает «невозможно».
Он смотрел на меня с выражением, которое я не умела читать: не скептицизм и не надежда, что-то между — как человек, который давно перестал ждать хороших новостей и теперь не знает, как на них реагировать.
— Ты уверена?
— Я уверена, что попытка лучше, чем её отсутствие, — сказала я. — Это всё, что я могу обещать.

Условия мы обсуждали ещё час.
Кэйн говорил коротко и точно — без лишних слов, без торговли. Я начала понимать, почему его боятся: не потому что жестокий, а потому что непроницаемый. Слова падали и не отражались обратно.
— Ты вернёшься во дворец, — сказал он. — Официально — как мой личный лекарь.
— Это поставит меня в опасное положение.
— Да.
— Лиссия попытается мне помешать.
— Возможно.
— Тогда мне нужны гарантии.
— Какие?
— Во-первых: ты публично признаёшь, что моё отстранение было незаконным. Во-вторых: Лиссия не получает доступа ко мне или к информации о лечении.
— Первое — могу. Второе — сложнее. У неё есть покровители.
— Тогда пусть покровители знают, что я под твоей защитой.
Он помолчал.
— Ты говоришь «защита», как будто она тебе нужна.
— Мне нужен инструмент, — поправила я. — Защита — это инструмент. Я не прошу тебя меня любить. Я прошу тебя держать слово.
Что-то в его лице — едва заметно — изменилось.
— Откуда ты знаешь, что я держу слово?
— Не знаю, — сказала я. — Но если не держишь — скажи сейчас, и я уйду. Незаконченное лечение на твоей совести, не моей.
Долгая пауза.
— Держу, — сказал он.
— Тогда договорились.
Я протянула руку. Он смотрел на неё секунду — как будто такой жест застал его врасплох — потом пожал. Рука у него была сухой и тёплой, ещё чуть горячее нормального — остаточный жар.
— Завтра выезжаем, — сказал он.
— Послезавтра.
— Завтра вечером.
Я открыла рот. Закрыла. Это был компромисс — и, в общем, приемлемый.
— Завтра вечером, — согласилась я. — Но если швы разойдутся — я скажу «я предупреждала».
— Я это запомню.
— Хорошо.

Тавий провожал меня утром у порога.
— Говорят, ты его спасла, — сказал он.
— Говорят правду.
— Он тебя заберёт во дворец?
— Да.
Тавий покачал головой — не с осуждением, с чем-то похожим на беспокойство.
— Осторожнее там, — сказал он. — Дворец — это не место для честных людей.
— Я не честный человек, — ответила я. — Я врач. Это разные вещи.
Он засмеялся — коротко, удивлённо — и пожал мне руку.
Я забрала сумку и пошла наверх — паковать то немногое, что успела собрать за четыре дня.
За окном был ранний вечер. Город на холме светился огнями. Дворец на его вершине стоял тёмной глыбой на фоне красноватого заката.
Я смотрела на него и думала про проклятие, про тёмные прожилки, про магию, которая питается от хозяина.
Я не знала, как это лечить. Ещё не знала.
Но у меня было время разобраться.
Или нет — и тогда это просто ещё один пациент, которого не удалось вытащить.
Я привыкла к такому. Это не делало легче — просто учишься жить рядом с этим знанием и продолжать работать.
— Ладно, — сказала я снова — своей новой привычкой начинать сложные вещи с этого слова. — Посмотрим.
И начала собираться.

Глава 4. Дворец

Мы выехали вечером и ехали всю ночь.
Кэйн занял отдельный экипаж — большой, закрытый, без опознавательных знаков. Серр ехал снаружи. Меня посадили внутрь, напротив, и я сначала думала, что это удобно с медицинской точки зрения: если что-то пойдёт не так, я рядом.
Потом поняла, что это не удобство. Это контроль.
Кэйн спал — или делал вид, что спит. Я не спрашивала. Смотрела в окно на темноту, на редкие огни придорожных деревень, и думала о проклятии.
Паразитарная петля. Питается жизненной силой хозяина. Усиливается от магии.
В современной медицине ближайшая аналогия — аутоиммунные заболевания: тело атакует само себя, и чем агрессивнее лечение, тем хуже ответ. Подавляй не заболевание — подавляй реакцию. Меняй среду, а не прямое воздействие.
Но это не медицина XXI века. Это магия. И я не маг.
Значит — работаем с тем, что есть.
Я закрыла глаза и попыталась вспомнить всё, что знала о паразитарных процессах, о системном воспалении, о том, как организм восстанавливается, когда ему не мешают.
— Не спишь, — сказал Кэйн.
Я открыла глаза. Он смотрел на меня из темноты — не сонно, а так, будто и не засыпал вовсе.
— Думаю, — ответила я.
— О чём?
— О твоём лечении.
Молчание.
— И?
— И пока нет ответа. Но есть несколько направлений.
Он ничего не сказал. Просто смотрел — с тем же выражением, что и в трактире: что-то тщательно убранное, ровная поверхность.
— Ты не веришь, что получится, — сказала я. Не вопрос.
— Я привык рассчитывать на худшее.
— Разумная стратегия.
— Ты тоже так делаешь?
Я подумала секунду.
— Нет. Я рассчитываю на возможное. Худшее — это не стратегия, это капитуляция заранее.
Он смотрел на меня долго.
— Странный способ думать для лекаря.
— Для лекаря — единственный, — ответила я. — Иначе ты начинаешь хоронить пациентов раньше, чем они умерли.
Экипаж качнулся на ухабе. За окном снова темнота.
— Спи, — сказала я. — Рана требует отдыха, даже если ты этого не признаёшь.
Он не ответил, но, кажется, закрыл глаза.
Я снова уставилась в окно.
Ладно, — сказала я себе в который раз. — Посмотрим.

Таэрн встречал нас рассветом.
С дороги столица выглядела как любой большой город на рассвете: серая, дымная, медленно просыпающаяся. Но потом экипаж начал подниматься по брусчатке на холм, и я поняла, что дворец вблизи — другое дело, чем дворец снаружи.
Стены были высокими и тёмными, с башнями, которые уходили вверх дальше, чем казалось снаружи. Ворота открылись без слова — стражники узнали экипаж. Мы въехали внутрь.
Внутренний двор. Конюшни, крытые переходы, флигели. Всё функционально, без украшений — не дворец принца из сказки, а рабочее место власти, где каждый камень что-то значит.
Аниэль бывала здесь три года. В её памяти — обрывки: длинный коридор медицинского крыла, запах трав и воска, чужие спины впереди.
Я не чувствовала ностальгии. Только наблюдала.
Серр помог Кэйну выйти из экипажа — тот принял помощь без комментариев, что само по себе говорило о том, что рана давала о себе знать после ночи в дороге. Я шагнула следом.
— Тебя проводят в твои покои, — сказал Серр, оборачиваясь ко мне. — Часом позже — официальное объявление.
— Хорошо.
— И... — он секунду помедлил. — Здесь знают, что ты вернулась. Не все рады.
— Я понимаю.
— Нет, — сказал он. — Ещё не понимаешь.
Он ушёл за Кэйном.
Я стояла посреди двора, с сумкой на плече, и смотрела на дворец.
Ладно, — подумала я. — Добро пожаловать.

Покои мне выделили в медицинском крыле.
Небольшая комната, чистая и холодная, с видом на хозяйственный двор. Кровать, стол, полки — пустые. Мои вещи поместились в сумку, которую я принесла с собой.
Кто-то успел положить на стол записку.
Я развернула её.
«Возвращения не было. Уходи, пока можешь. Добром не кончится.»
Без подписи. Почерк аккуратный, уверенный.
Я подержала записку в руках, потом сложила и убрала в карман. Пригодится. Почерк — это уже что-то.
В реанимации бывали случаи, когда коллеги не хотели тебя видеть. Обычно это значило, что ты делаешь что-то правильно.

Официальное объявление состоялось в приёмном зале.
Кэйн стоял — рана, очевидно, мешала меньше, чем могла бы, или он просто умел держаться так, что это не было заметно. Я стояла сбоку, в новом передничке, который принесли утром — дворцовая форма лекаря, серая с серебром.
Зал был полон. Придворные, советники, несколько человек, которых я не знала, но которые явно знали меня — или знали Аниэль Вейн, что в данном случае одно и то же.
— Аниэль Вейн восстановлена в должности лекаря Его Императорского Величества, — объявил Серр. — Отстранение признано незаконным. Дело закрыто.
Коротко. Без подробностей.
Зал был тихим — слишком тихим для такого скопления людей. Я смотрела прямо и не искала взглядов.
Потом почувствовала на себе чей-то взгляд — конкретный, направленный, как укол.
Я повернула голову.
Женщина стояла в третьем ряду. Высокая, в тёмно-синем платье, с тёмными волосами, уложенными безупречно. Красивая — по-настоящему, не декоративно. И улыбалась.
Широко. Приветливо.
Слишком широко. Слишком приветливо.
Это была Лиссия.
Я знала это с той же уверенностью, с которой узнают диагноз до подтверждения анализов: когда клиническая картина настолько очевидна, что остальное — формальность.
Она кивнула мне — чуть-чуть, с улыбкой, которая говорила: добро пожаловать обратно. Я тебя жду.
Я кивнула в ответ.
Зал начал расходиться.

Она подошла ко мне сама, в коридоре, пока остальные разбирались по парам и тихим разговорам.
— Аниэль, — сказала она. Голос был мягким, тёплым. — Какая неожиданная радость.
— Лиссия, — ответила я.
— Мы так переживали. — Она взяла меня за руку — лёгкое касание, как подруга. — Такая несправедливость. Я рада, что всё разрешилось.
Я смотрела на неё.
У неё была очень хорошая улыбка. Именно такая — мягкая, искренняя на поверхности, — которая не оставляет зацепок. Ничего конкретного, за что можно взяться.
— Спасибо, — сказала я ровно.
— Если тебе что-то нужно — обращайся. Дворец может быть непростым местом после такого перерыва. — Пауза. — Особенно в твоём положении.
— В каком положении?
Она наклонила голову — чуть-чуть.
— Личный лекарь Его Величества. — Голос остался мягким. — Это серьёзная ответственность. Все будут смотреть.
— Пусть смотрят.
Она засмеялась — коротко, как будто я сказала что-то очаровательно наивное.
— Конечно. — Ещё одно касание руки — прощальное. — Удачи, Аниэль.
Она ушла.
Я смотрела ей вслед.
В руке осталось ощущение — не боли, просто что-то. Я открыла ладонь.
Ничего. Просто ладонь.
Но что-то она мне передала — я была уверена. Что-то маленькое, незаметное, пока пожимали руки.
Я вернулась в свою комнату и проверила руку под светом.
На запястье — едва заметная царапина. Свежая. Не глубокая, но аккуратная. Намеренная.
Не яд — слишком очевидно, слишком опасно в первый же день. Скорее — что-то другое. Метка. Предупреждение. Демонстрация.
Я могу достать тебя, когда захочу.
Я промыла запястье, обработала и перебинтовала.
Потом достала записку из кармана — ту, что нашла утром — и положила рядом.
Два предмета. Первый день.
— Ладно, — сказала я вслух, уже не себе, а ей — где бы она сейчас ни была. — Принято.
И пошла изучать медицинское крыло.