Лекарь с синими волосами. Проклятие принца-дракона

1. Скальпель и колдовство

Первое, что почувствовала, — землю. Холодную, влажную, пахнущую гнилыми листьями и чем-то ещё, горьким и незнакомым. Лицо прижато к ней так плотно, что дышать больно. Я попыталась поднять голову, но мир качнулся, поплыл. Тошнота подкатила волной — резкой, неожиданной. Я застонала, сама не узнав собственного голоса.
Слишком высокий. Слишком молодой.
Операционная. Скальпель в руке. Пациент на столе, кровь, много крови. Я подняла инструмент — и пол исчез. Темнота накрыла с головой, густая, липкая, как смола.

А теперь — это.
Я заставила себя сесть. Руки тряслись, пальцы не слушались, словно чужие. Подняла их перед лицом — длинные, тонкие, с какими-то странными мозолями у основания среднего и указательного. Не от скальпеля.
Так, Инга, спокойно, это сон.
Какой реалистичный.
Кожа бледная, почти прозрачная, вены проступали ярко-синими линиями под тонкой тканью. Я провела ладонью по лицу — острые скулы, узкий подбородок, никаких морщин у глаз. Молодое лицо. Чужое.
Прядь волос упала на плечо. Я схватила её, поднесла к глазам.

Синяя.
Не седая. Не тёмно-русая, какой была всю жизнь. Синяя, как весеннее небо, как незабудки на даче у матери. Яркая, невозможная.

— Господи, что происходит?
Голос звучал чужим, но он был мой — я чувствовала, как вибрируют связки, как воздух выходит из лёгких. Паника поднималась откуда-то из живота, горячая, давящая на диафрагму. Дыши. Спокойно. Ты врач.
Ты умеешь контролировать себя даже когда всё идёт к чертям.
А оно туда прям бежит сейчас. Сломя голову.

Но руки продолжали трястись.
Какой натуральный кошмар.
Рядом лежала сумка — грубая, холщовая, с кожаным ремнём. Я потянулась к ней, пальцы нащупали застёжку. Внутри — пучки трав, перевязанные бечёвкой, склянки с мутными жидкостями, какие-то тряпки, похожие на бинты. Я достала одну из склянок, поднесла к носу. Пахло мятой и чем-то ещё, горьким, вяжущим. Валериана? Нет, не совсем. Что-то похожее, но не то.

Так, если это сон про врача, то у врача и во сне должны быть инструменты. Возьмем.
Эта мысль успокоила. Я зажала горлышко склянки в ладони, словно это был талисман, способный вернуть мир в нормальное русло. Врач без инструментов — не врач. Даже если инструменты эти — непонятная дрянь из чужого мира. Чужого мира?
Инга, спокойно.
Спокойствия не получилось.
Вдали раздались крики. Мужские голоса, грубые, злые. Я замерла, вслушалась. Слова долетали обрывками, но смысл был ясен.
— Ведьма!.. Найдите её!.. Убила Марту!..

Сердце ухнуло вниз, в живот, где уже клубилась паника.
Тело отреагировало на крики прежде моей логики, прежде головы, прежде всего!
Они искали меня. Кто такая Марта?
Я не убивала никого, никогда, я спасала людей, оперировала, вытаскивала с того света. Но голоса были уверенными, яростными, и в них не было сомнений.

Между деревьев замелькали огни. Факелы.
Итак, спасаться!
Я схватила сумку, вскочила на ноги. Ноги подкосились — чужие, непривычные, но молодые и крепкие. Это тело было моложе моего лет на двадцать, может, больше. Оно слушалось, хоть и не сразу. Я побежала.

Ветки хлестали по лицу, царапали руки. Я спотыкалась о корни, падала, вскакивала, бежала дальше. Сумка била по бедру, тяжёлая, неудобная, но я не бросала. Инстинкт сильнее логики — врач не бросает инструменты. Даже когда за ним гонится толпа с факелами. Лёгкие горели. Сердце колотилось где-то в горле, пульс стучал в висках так громко, что заглушал крики позади. Но они приближались. Я слышала топот, треск веток, ругань.
— Вон она! Держите!
Я обернулась — увидела силуэты с факелами, метрах в тридцати, не больше. Впереди мужчина с дубиной, лицо перекошено яростью, глаза горят ненавистью. Для него я — не человек. Я — ведьма, убийца, тварь. И он убьёт меня, если догонит.
Справа раздался голос — низкий, спокойный, но властный:
— Индара, вправо! К морю!
Я не видела, кто кричал. Не знала, кто такая Индара. Но послушалась — потому что этот голос был единственным, в котором не было злости. Свернула вправо, продралась сквозь колючие кусты, побежала туда, откуда доносился шум прибоя.
Море. Впереди было море.

Обрыв появился внезапно — земли просто не стало, и дальше только воздух. Я остановилась на самом краю, пальцы ног зависли над пустотой. Внизу, метрах в двадцати, может, больше, волны бились о камни. Пена белела в сумерках, вода казалась чёрной, холодной, бездонной.
Я обернулась.
Толпа вышла из леса — десять человек, может, больше. Факелы, дубины, вилы.
Впереди староста, седой, с лицом, перекошенным праведной яростью. Он поднял руку, и толпа остановилась в нескольких шагах от меня.
— Нигде не спрячешься, ведьма, — прохрипел он. — Марту убила колдовством, теперь ответишь.
Я не знала, кто такая Марта. Не знала, что такое колдовство.
Знала одно — этот человек хотел моей смерти. И получит её, если я останусь здесь.
Посмотрела вниз.
Вода.
Камни.
Высота, с которой можно сломать рёбра, проломить череп, порвать селезёнку. Я видела такие травмы в операционной. Знала, что шансы выжить — один к трём, в лучшем случае.
Посмотрела на толпу.
Там шансов не было вообще.
Хирург во мне быстро просчитывал в любой ситуации: траектория, глубина воды, течение. Прыгнуть подальше от камней. Ноги вперёд, чтобы не удариться головой. Глубоко вдохнуть перед ударом. Тридцать процентов шансов.
Лучше, чем ноль.
Ну, давай, Инга. Страшно, но можно.
Это кошмар, просто кошмар.
Я проснусь.
Кто-то шагнул ко мне. Я почувствовала, как пальцы потянулись к моему плечу.
И прыгнула в пустоту.

Падение было долгим.
Ветер ревел в ушах, сумка вырывалась из рук, я схватила ремень обеими руками, прижала к груди. Инструменты. Не потерять инструменты.
Это было важнее страха.
Вода ударила как камень. Боль взорвалась в теле — грудь, спина, ноги. Холод пронзил насквозь, ледяной, жестокий, выжигающий лёгкие изнутри. Сумка тянула вниз, тяжёлая, как якорь. Надо было бросить.
Выжить было важнее.

2. Просто путник с золотым драконом на шее

Я откинула сумку в сторону, схватила его за плечо и перевернула на бок. Тяжёлый, словно мешок с камнями. Мышцы под одеждой твёрдые, натренированные — не крестьянин, не торговец. Боец, может быть. Или охотник.
Прижала ухо к его груди. Тишина. Ни вдоха, ни выдоха. Пульс на шее еле прощупывался — слабый, редкий, словно сердце решало, стоит ли вообще продолжать.
Вода в лёгких. Много воды.
Врач сработал мгновенно. Положила его на спину, запрокинула голову, открыла рот — язык не запал, дыхательные пути свободны. Переплела пальцы, уперлась ладонями в центр грудины. Надавила.
Раз. Два. Три. Четыре. Пять.
Считала про себя, автоматически. Как учили. Хотя откуда я это помню?
Тридцать нажатий на два вдоха. Стандартный протокол реанимации. Не важно, что мир другой, что у меня синие волосы, что над головой две луны.
Сердце остаётся сердцем. Лёгкие — лёгкими.
Тридцать. Наклонилась, зажала ему нос, вдохнула в рот. Один. Два.
Ничего.
Снова на грудину. Раз, два, три, четыре, пять. Считаю, давлю, не останавливаюсь. Руки болят, плечи горят, но я продолжаю. Врач не сдаётся, пока есть хоть один шанс.
Пятнадцать. Двадцать. Двадцать пять.

Он дёрнулся.
Вода хлынула из его рта — мутная, с пеной. Он закашлялся, захрипел, судорожно втянул воздух. Я перевернула его на бок, поддержала голову, чтобы не захлебнулся. Он кашлял, изрыгал воду, хватал ртом воздух, словно тонул заново.
— Дышите, — сказала я спокойно, хотя сердце колотилось как бешеное. — Медленно. Глубоко. Всё хорошо.
Он слушался. Дыхание выравнивалось, становилось ровным, глубоким. Я держала его за плечо, следила за пульсом — стабильный, сильный, хороший. Кожа теплела, губы розовели. Слава богу.
Или кому здесь молятся.

Я откинулась на песок, вытерла мокрые руки о подол платья.
Дрожь вернулась — не от холода, от выброса адреналина. Руки трясутся, колени ватные, хочется сесть и просто дышать. Но нельзя — пациента нужно осмотреть, убедиться, что нет внутренних повреждений.
Я провела ладонями по его рёбрам, нащупывая переломы.
Ничего.
Ушибы, да, синяки будут — чувствовала под пальцами уже наливающиеся гематомы, — но кости целы. Проверила ключицы, плечи, таз.
Всё на месте. Ссадины на ладонях, царапина на лбу, но ничего критичного.
Повезло ему. Море выплюнуло почти целым.
Огляделась по сторонам. Пляж пустой, только волны лижут песок да чайки кружат вдали. Чайки. Прелесть-то какая, хоть что-то знакомое.
Ни обломков корабля, ни досок, ни парусов, ни верёвок. Ничего, что указывало бы на кораблекрушение. Откуда он взялся? Просто выплыл из моря и выбросился на берег?
Странно.
Слишком странно для случайности.
Инга, это просто сюр какой-то, начала я говорить с собой. Меня чуть не убили, а я тут жизни спасаю. Прямо сразу. Через десять минут после того, как мне чуть не засадили факелом в задницу.
Бездна иронии просто.

Я посмотрела на него внимательнее.
Молодой, красавчик, надо сказать. В моем вкусе, была бы я помоложе... Дубина, ты помоложе. И судя по всему, вполне миловидна. Где бы зеркало достать, а?
Ладно, продолжаем рассматривать красавчика!
Лицо резкое, с высокими скулами, прямым носом, упрямым подбородком. Волосы светлые, длинные, до плеч, мокрые, с налипшим песком. Одет просто — льняная рубаха, потёртая, но добротная, тёмные брюки, высокие сапоги из мягкой кожи. Ничего вычурного, ничего кричаще богатого. Но на шее увидела наконец, что висит на цепочке — массивный золотой кулон. Дракон, с распахнутыми крыльями, с большим изумрудом вместо брюха. Работа тонкая, дорогая, ювелирная. Такое не носят крестьяне. Такое носят те, у кого есть деньги. Или власть.
Кто он?
Он открыл глаза.
Изумрудно-зелёные. Яркие, как те камни на кулоне. Смотрел на меня, не мигая, словно не верил, что я тут.
Губы шевельнулись, из горла вырвался хрип:
— Синие волосы… ты настоящая.
Я замерла. Что значит “настоящая”? Настоящая кто?
Только не надо снова меня пытаться убить, пожалуйста. Только не это.
Но, кажется, незнакомец был мирным.
Или так только кажется? Вообще, мир совершенно недружелюбный, среда, так сказать, не юзер-френдли. Ну, попытаемся хоть малую толику информации выудить. По крайней мере, этот человек на меня не замахивается. И ловить не собирается.
— Что настоящая? — спросила я осторожно, настороженно. — Вы в порядке? Можете встать?
Он не ответил. Просто смотрел.
Смотрел так пристально, так напряжённо, словно видел что-то невероятное в моём лице. Словно я была чем-то большим, чем просто женщина с синими волосами на пустом берегу.
Мне это не нравилось. Совсем не нравилось.
— Эй, — я щёлкнула пальцами перед его лицом, как делала с пациентами в шоке. — Вы меня слышите? Сколько лун видите над головой?
Глупый вопрос, но мне нужно было понять, в каком он состоянии.
Он моргнул, медленно перевёл взгляд с моего лица на небо, потом обратно.
— Две, — прохрипел он. — Слышу. Вижу. Ты…
Он осёкся, закашлялся снова. Я помогла ему сесть, подсунула руку под спину, придержала. Он тяжело опирался на моё плечо, дышал хрипло, но слушался. Сел, обхватил голову руками, замер. Я придерживала его, следила за дыханием, за цветом лица.
Бледный, но не синий. Хорошо.
Несколько минут сидели молча. Я слушала, как он дышит, как волны шуршат по песку, как чайки кричат вдали. Холод забирался под мокрую одежду, но я не двигалась. Пациент важнее.

Наконец он поднял голову, посмотрел на меня снова. Те же изумрудные глаза, но теперь в них была осмысленность, острота. Он изучал меня — лицо, волосы, одежду, сумку рядом.
— Синие волосы, — повторил он тихо, почти для себя, и в голосе прозвучало что-то похожее на благоговение. — Ты настоящая.
Опять это “настоящая”. Что он имел в виду? Синие волосы что-то значили в этом мире. Что-то важное. Что-то, из-за чего меня чуть не сожгли заживо. И из-за чего я не игрушчная. Опа.

Я поднялась первой, отряхнула песок с мокрого платья и протянула ему руку.
— Попробуйте встать, я помогу.
Он посмотрел на мою ладонь, словно не сразу понял, что я предлагаю. Потом кивнул, упёрся руками в песок и попытался подняться. Мышцы напряглись под мокрой рубашкой, плечи вздёрнулись — он старался, вкладывал силы, но ноги не слушались. Дрожали, подкашивались, словно не привыкли держать вес тела.
Он поднялся на колени, замер на мгновение, пытаясь поймать равновесие, потом рухнул обратно. Тяжело, неловко, ударился коленями о песок и хрипло выдохнул:
— Проклятье…
Я подхватила его под локоть, подсунула плечо ему под мышку, придержала.
— Не торопитесь, вы чуть не утонули. Организму нужно время.
Он покачал головой, медленно, упрямо.
— Нет… не из-за воды. Просто… нет сил.
Нет сил? Что это значит?
Я оглядела его внимательнее, профессионально.
Мышцы крепкие, натренированные — он явно не чужд физической работе или драке. Но ноги дрожат под весом тела, словно атрофированные. Не от травмы — травма дала бы асимметрию, одна нога была бы слабее другой. Здесь обе одинаково нестабильны. Хроническое истощение? Длительная болезнь? Голод?
Что с тобой не так?
Он снова попытался встать, опираясь на меня всем весом. Я придерживала его, чувствуя, как дрожат его мышцы, как он сжимает зубы, упорно заставляя себя двигаться. Поднялся, пошатнулся, но устоял. Я не отпускала его локоть, готовая подхватить, если упадёт снова.
— Куда вы хотите идти? — спросила я осторожно.
Он повернул голову, посмотрел утес над нами, чуть виднеющиеся огни деревни вдали — далёкие, мерцающие в сумерках точки света.
— Не туда, - возразила я.
— Почему?
Как мне сказать, что меня там чуть не убили? И что в любой момент могут найти?
В деревне ему могли бы помочь. Но он даже не дойдет, если честно. Вот, не принимая во внимание все мои причины – не дойдет. Удобно, да, Инга?
Но он не спросил, почему не в деревню.
Словно все и так знает заранее.
Впрочем, если его интересует синеволосые, может, знает?
Просто пошёл вдоль берега, туда, где начинались скалы и кусты. Я последовала за ним, поддерживая под локоть. Шёл он медленно, каждый шаг давался с трудом, но упорно. Не останавливался, не жаловался, только сжимал правой рукой кулон на шее — золотого дракона с изумрудными глазами. Сжимал так сильно, что костяшки пальцев побелели, словно черпал из этой штуковины силы.
Мы отошли метров на двести от того места, где я его нашла. Здесь было тише — деревня скрылась за изгибом берега, волны шумели громче, ветер свистел между камней. Он остановился у большого валуна, оперся о него спиной, медленно сполз вниз и сел на песок. Я присела рядом, положила сумку между нами, продолжая наблюдать за ним.
— Как вас зовут? — спросила я после паузы. — Что с вами случилось?
Он молчал, глядя в сторону моря. Волны катились одна за другой, накатывали на берег, отступали, снова накатывали — бесконечный ритм прилива. Он смотрел на них так, словно искал там что-то важное, что-то потерянное.
Наконец выдохнул:
— Релиан. Я… попал в шторм.
Релиан. Красивое имя. Аристократическое, даже.
Кстати, мой найденыш не выглядит работягой. Интеллигент? Интересно, как это устроено тут? Средневековье, монархия, ведьмы на кострах? Как по учебнику?
Я оглянулась на море, на пустой берег, на песок без следов.
— Где корабль? — спросила я прямо, потому что врачи не ходят вокруг да около. — Обломки? Другие выжившие?
Релиан молчал. Сжал кулон ещё сильнее, так, что я увидела, как побелели суставы. Не хотел отвечать. Или не мог. Или не знал, что сказать.
А я хотела знать. Нет, мне нужно было знать — потому что ситуация не складывалась. Человек тонул, но нет корабля. Слаб, но не от утопления. Не идет в деревню сам, хотя там помощь, еда, кров. Носит дорогой кулон, но одет просто. Говорит о штормах, но берег чист, как детская попка после купания.
Что-то здесь не так.
— Вы что-то скрываете, — сказала я не вопросом, а утверждением.
Релиан поднял на меня глаза — изумрудные, тяжёлые, полные какой-то внутренней тяжести.
— Да, — признал он просто. — Скрываю.
По крайней мере, честен. Это уже что-то.
— Почему?
Он усмехнулся — криво, без радости.
— Потому что если я расскажу, не знаю, как ты отреагируешь. О, нет, никакого вреда тебе не причиню. Ни за что.
Я вздрогнула. Кто он такой?
Но он отвернулся, снова уставился в море, и я поняла — больше он не скажет. Не сейчас. Может, не скажет вообще.
Что ж.
Я спасла его. Это я знаю точно. Остальное — посмотрим.
— Вам нужно в тепло, — сказала я деловито, вставая и отряхивая песок. — И поесть. Костёр разведу, пока вы не обессилели совсем окончательно. Тут есть какие-то ветки, наверное, что-то. А завтра посмотрим.
Релиан кивнул, благодарно, устало. Откинулся затылком на валун, закрыл глаза.
— Спасибо, — выдохнул он тихо. — Ты… не обязана была.
Я пожала плечами.
Врач обязан. Всегда. Даже если пациент — загадка с изумрудными глазами и тайнами, от которых хочется бежать без оглядки.

Мы шли вдоль берега, я поддерживала Релиана под локоть, он опирался на меня всем весом, дышал тяжело, рвано, но упорно двигался вперёд. Под ногами хрустел мокрый песок, волны шуршали где-то сбоку, ветер трепал мои синие волосы. Я соображала, где бы устроить стоянку — нужно найти место с дровами, защищённое от ветра, где огонь не будет виден из деревни.
И тут в голове раздался голос.
Низкий. Рычащий. Шипящий, как змея перед броском.
—Наше, наше, не отдадим.

3. Синеволосый лекарь для рептилий

Пещера оказалась небольшой — метров пять в глубину, три в ширину, с низким сводом, но сухой и защищённой от ветра. Мы нашли ее почти сразу.
Я завела туда Релиана, он опустился на песок у стены, откинул голову назад и закрыл глаза. Измотан до предела — видела по дыханию, по бледности кожи, по тому, как безвольно свесились руки.
Хорошо. Пусть отдыхает. А я займусь делом.

Я вышла из пещеры, огляделась — кусты, сухая трава, коряги, выброшенные приливом. Достаточно для костра.
Собрала охапку веток, потом ещё одну, притащила всё внутрь и принялась складывать. Руки двигались сами — укладывала хворост пирамидкой, подсовывала под низ сухую траву, словно делала это тысячу раз.
Тело Индары помнило.
Полезная штука, мышечная память.
Потом полезла в сумку — и снова удивилась, потому что рука сама потянулась в нужный карман, нащупала холодный камень и кусок металла, вытащила без раздумий. Будто знала заранее, где лежит. Кремень. Мозг Инги не помнил, но тело Индары — помнило.
Девочка, видимо, спасалась от таких крестьян не один раз.
Интересно, делала она хоть что-то плохое?

Я высекла искру, подула на тлеющую траву, раздула огонёк, подложила тонких веток. Пламя вспыхнуло, осветило пещеру тёплым оранжевым светом, отбросило длинные тени на стены.
Стало теплее. Уютнее. Безопаснее.

Релиан открыл глаза, посмотрел на огонь, потом на меня.
— Ты спасла меня дважды за один вечер, — произнёс он тихо.
Я пожала плечами, подкладывая в костёр ещё веток.
— Это мой долг.
Долг врача, ага. Но точно не долг продрогшей до нитки женщины, которая вместе с тобой тут сушится у костра и пахнет тиной. Крепкое здоровье у малышки, кстати. Я продрогла, но не чувствовала себя больной. В прежнем мире уже бы свалилась. Хорошее тело.
Релиан покачал головой медленно, упрямо.
— Нет. Ты могла пройти мимо.
Я села напротив него, протянула руки к огню, грея замёрзшие пальцы. Платье ещё мокрое, холодное, липло к телу неприятно, но у костра согреюсь быстро.
— Не могла, — ответила я просто. — Не умею проходить мимо.
Релиан молчал, смотрел на меня долго, изучающе, словно пытался прочитать что-то написанное мелким шрифтом. Потом тихо, почти шёпотом:
— Синие волосы… говорят, это знак. Лекаря для драконов.
Я подняла взгляд, встретилась с ним глазами.
— Драконов?
Здрасьте, приехали. Еще и драконы.
Веселенькое место. Две луны, средневековые верования в ведьм, драконы.
Навязчивые мысли о магии. Которой нет!!! Прекрати, Инга. Прекрати! Логика. Где-то тут была логика.
Он кивнул.
— Редкость. Встречается раз в сто лет. Если встречается вообще.
Драконов. Лекарь для драконов. Я задумалась — значит, драконы здесь не сказки, а реальность? Погодите. Тут, наверное, просто не вымерли рептилии. Динозавры.
И синие волосы — не просто косметический дефект, а… метка? Вот такого ветеринара для ящериц. Очень опасных ящериц.
Я коснулась пряди волос, провела пальцами по мокрым, холодным локонам.
— Я не знала, — призналась я честно.
Потому что Инга, хирург из Питера, никогда не слышала о лекарях для драконов. И честно говоря, не хотела становиться ветеринаром для могущественных рептилий. Ни капли.
А Индара… Индара, судя по обрывкам воспоминаний, тоже не особо разбиралась в собственной природе. Жила в деревне, лечила людей.
Интересно… Индара во мне тоже есть?
Все, Инга, не думай, успокойся, а то эта круговерть сведет тебя с ума.

Релиан встал — медленно, с трудом, опираясь о стену. Подошёл ближе, сел рядом со мной у костра. Так близко, что я чувствовала тепло его тела, слышала дыхание — глубокое, ровное, успокоившееся.
Он смотрел на меня долго, изучающе, не отрывая взгляда. Изумрудные глаза отражали пламя, мерцали, как живые. Потом шепнул:
— Ты настоящая.
Я не успела спросить, что он имеет в виду.
Потому что он поцеловал меня.
Медленно. Осторожно. Словно боялся, что я исчезну, если надавит сильнее. Губы коснулись моих — тёплые, солёные от морской воды, нежные. Умелые.
Я замерла.
Должна была оттолкнуть. Должна была отстраниться, спросить, что он себе позволяет, дать пощёчину, как полагается приличной девушке. Но не могла. Не двигалась. Просто сидела, чувствуя, как его губы медленно, бережно скользят по моим, как сердце колотится в груди, как внутри что-то вспыхивает — не страсть, нет, что-то другое. Узнавание. Будто я ждала этого всю жизнь, не зная, что жду.

И я ответила на поцелуй.
Тело действовало само, без разрешения мозга. Я приоткрыла губы, позволила углубить поцелуй, ощутила вкус соли, моря, чего-то пряного, дикого. Рука сама потянулась к его лицу, коснулась щеки — холодной, шершавой от щетины.
Релиан отстранился, посмотрел мне в глаза — растерянно, виновато.
— Прости. Не должен был.
Я молчала. Сердце колотилось так громко, что, казалось, слышно в соседней деревне. В голове хаос — мысли путались, обрывались, сталкивались друг с другом. Почему я ответила? Почему не оттолкнула? Что со мной? Это тело Индары управляет мной или я сама сошла с ума? Хотя, честно говоря, целоваться с таким красивым и молодым мужчиной чертовски приятно.
В Питере мне такое бы не светило точно. Что у меня там было - работа да пустая квартира. Пациенты. Шоколадные концеты на праздники.
А тут, видишь, как все непредсказуемо! Не то,чтобы я получала удовольствие, нет! Но после толпы, желающей убить, должно быть что-то хорошее.
А поцелуй был хорош, что ни говори.
Релиан откинулся к стене, закрыл глаза, выдохнул тяжело.
— Нужно поспать. Утром решим, что делать.
Я сидела у костра, смотрела на огонь, пыталась понять, что только что произошло. Языки пламени плясали, подбрасывали искры к потолку пещеры, трещали, шипели. Гипнотически, успокаивающе. Но я не успокаивалась. Внутри бурлило.
Я врач. Врачи не теряют головы от одного поцелуя. Врачи рациональны, прагматичны, не поддаются эмоциям.
Но этот поцелуй… он был как разряд тока. Короткий, но пробивший насквозь.
Ладно, у меня просто стресс. Проклятье, а он целуется великолепно. И… боже. Он знает только мое имя, и все. И то, что я его спасла. Определенно, нужно посмотреться в зеркало. С чего я на него так действую. На маньяка не похож, а пожалуйста, рраз, и целоваться.
Я украдкой посмотрела на Релиана. Он спал — или делал вид, что спит. Лицо расслабилось, дыхание выровнялось, рука лежала на груди, сжимая золотого дракона.
Он целовал меня. Я ответила. Почему я ответила?
Голос в голове снова прошелестел — тихо, довольно, почти мурлыкающе:

4. Костер для лекаря

Площадь встретила меня запахом дыма, смолы и свежеспиленного дерева — острым, едким, въедающимся в нос так, что захотелось чихнуть. Я попыталась сглотнуть, но во рту пересохло, язык прилип к нёбу, и в горле застрял комок размером с кулак.
Посреди площади торчал высокий деревянный столб, потемневший снизу, обугленный в нескольких местах — использовали не раз, судя по всему. Вокруг него аккуратной горкой сложены поленья, солома, хворост, какие-то тряпки. Костёр. Готовый костёр. Нужна только жертва.
И этой жертвой буду я.
Мозг включил врачебный режим — автоматически, как при поступлении пациента в критическом состоянии. Оценка ситуации. Анализ рисков. Поиск выхода. Но выхода не было. Абсолютно никакого.
Меня подвели к столбу, развернули спиной к нему, руки грубо заломили назад, обмотали верёвкой — толстой, жёсткой, пропахшей рыбой и солью. Затянули так туго, что пальцы сразу онемели, кровь перестала поступать к кистям, запястья заныли острой, пульсирующей болью.
Толпа стояла полукругом — человек сорок, может больше.
Лица суровые, настороженные, кто-то смотрел с жалостью, кто-то отводил взгляд, словно стыдясь происходящего, но никто не вмешивался. Несколько женщин прижимали к груди детей, прикрывая им глаза ладонями, хотя дети всё равно выглядывали из-под рук с любопытством и страхом одновременно.
Староста поднял руку, призывая к тишине. Площадь замерла. Даже ветер стих, словно природа затаила дыхание перед казнью.
— Индара-целительница обвиняется в колдовстве! — голос его гремел, торжественный, обвинительный, полный праведного гнева.
Я дёрнулась вперёд, насколько позволяли верёвки:
— Это неправда!
Но староста даже не посмотрел в мою сторону, продолжал, повышая голос:
— Марта, жена кузнеца, умерла после твоего лечения! Ты отравила её своими зельями! Наслала порчу!

Марта.
Жена кузнеца.
Я лихорадочно пыталась вспомнить — какие-то обрывки воспоминаний, не мои, чужие, словно просмотренные через мутное стекло. Старая женщина, кашель, травяной отвар… Но детали размыты, ускользают, как сон после пробуждения.
Что я ей давала? От чего она умерла? Была ли это моя вина — вина Индары? Или просто старость, болезнь, естественный конец? Я не знала. Совершенно не знала. И это пугало больше всего — отвечать за действия, которых не помнишь, за последствия, которых не понимаешь.
Из толпы вышел мужчина — высокий, широкоплечий, с седой бородой и руками, покрытыми шрамами от ожогов. Кузнец, должно быть. Муж той самой Марты.
Он посмотрел на меня долго, изучающе, затем повернулся к старосте и сказал тихо, но твёрдо:
— Марта умерла, потому что пришёл срок. Она была стара. Больна давно. Индара пыталась помочь, но не всех можно спасти.
Сердце ёкнуло от облегчения. Хоть кто-то с мозгами!
Хоть один человек, способный мыслить логически!
Он помолчал, добавил с горькой усмешкой:
— И, кажется, Марта сама подколдовывала. Так что, если уж искать ведьму, то не здесь.
Толпа зашептались, загудела — кто-то согласно кивал, кто-то возражал, несколько голосов поддержали кузнеца:
— Правда! Марта варила зелья от сглаза!
— Моя корова сдохла после её “помощи”!
— Индара честная! Лечила всех!
Надежда вспыхнула, тёплая, почти обжигающая. Может, всё обойдётся? Может, здравый смысл победит?
Но староста перебил, повысив голос до крика:
— Синие волосы — знак проклятия! — он ткнул в меня пальцем, словно указывая на неопровержимое доказательство. — Вспомните, как она пришла полгода назад! Ни имени, ни рода! Откуда? Зачем? Кто она?!
Я попыталась вспомнить. Напрячь память, извлечь хоть что-то из глубин сознания Индары. Но там была пустота. Абсолютная, зияющая, пугающая пустота. Словно Индара действительно появилась из ниоткуда — без прошлого, без семьи, без истории.
Амнезия? Травма? Или что-то хуже — магия, стирающая воспоминания?
Я не знала. И это делало обвинения старосты ещё более убедительными.

— Сжечь ведьму! — крикнул кто-то из толпы.
— Она лечила моего сына бесплатно! — возразил другой голос. — Не трогайте её!
— Но Марта умерла! — третий, истеричный, женский. — Кто-то должен ответить!
Толпа раскололась — одни за меня, другие против, третьи просто наблюдали, выжидали, кто победит. Классическая ситуация из истории медицины: когда лечение не помогает, врач становится виноватым. Неважно, что болезнь неизлечима.
Неважно, что сделано всё возможное. Кто-то должен ответить. И ответит тот, кто под рукой.
Староста поднял обе руки, заставляя толпу замолчать. Его лицо перекосилось от злобы, от уверенности в собственной правоте, от желания доказать свою власть:
— Виновна!
Сердце ухнуло вниз, в живот, где свернулось холодным комком. Дыхание перехватило. Ноги подкосились, но верёвки держали, не давали упасть.
Кто-то из мужчин взял факел — длинную палку с намотанной на конце тряпкой, пропитанной чем-то горючим. Поднёс к огню в жаровне, стоявшей у края площади. Пламя зашипело, вспыхнуло, заплясало на ветру, отбрасывая оранжевые блики на лица толпы.
И тогда я поняла: это не угроза. Не запугивание.
Они действительно собираются меня сжечь.
Прямо сейчас.

Дыши. Просто дыши. Ровно. Глубоко. Как перед операцией, когда пациент на столе, состояние критическое, секунды на счету, а ты должна оставаться холодной, собранной, логичной.
Я закрыла глаза, попыталась сосредоточиться. Факты. Только факты.
Марта умерла. Старая женщина. Болела давно. Я — Индара — пыталась помочь. Не смогла. Естественная смерть. Не моя вина. Никакого колдовства. Никакой порчи. Просто печальный, но неизбежный итог.
Синие волосы. Редкость, да. Странность, возможно. Но не проклятие. Генетика. Пигментация. Или магия этого мира, если уж на то пошло. Но не признак злодейства.
Логика. Железная, безупречная логика.
Но толпе плевать на логику.
Толпе нужна жертва. Кто-то, на кого можно свалить горе, страх, бессилие перед смертью и болезнями. Кто-то чужой. Непонятный. Удобный.
И этим “кем-то” оказалась я.
Открыла глаза. Молодая женщина с ребёнком на руках стояла в стороне, у самого края толпы, качала головой медленно, печально. Губы шептали что-то — издалека не расслышать, но по движению можно было разобрать: “Прости. Прости. Прости.”
Просишь прощения, но не помогаешь. Типично.
Мужчина — тот самый, что защищал меня раньше, — попытался снова:
— Её волосы — знак сильного целителя! — голос дрожал, но он говорил громко, настойчиво. — Вы сжигаете дар! Вы губите того, кто может спасать жизни!
Староста развернулся к нему, лицо перекосилось от ярости:
— Молчи! — рявкнул он, шагнув вперёд, нависая над мужчиной. — Или хочешь разделить её участь?
Мужчина замолчал. Отступил назад, растворился в толпе, опустив голову. Бессилен. Запуган. Сломлен.
Я смотрела на лица вокруг — страх, злость, жалость, равнодушие. Целый спектр человеческих эмоций, но ни одной, способной меня спасти. Никто не выступит. Никто не рискнёт. Потому что страх — самая сильная эмоция из всех. Он парализует разум, убивает совесть, превращает людей в стадо. Кто-то принёс факел — высокий парень с перекошенным от волнения лицом, держал его двумя руками, словно боялся уронить. Пламя извивалось на ветру, яркое, жадное, жаркое. Оранжевые языки плясали, отбрасывая тени на землю, на лица, на мои связанные руки.
Староста кивнул:
— Начинайте.
Парень подошёл ближе, факел опустился к поленьям. Солома вспыхнула мгновенно — с треском, шипением, взрывом искр. Дым поднялся вверх густым, удушливым облаком, ударил в нос, в горло, в лёгкие. Я закашлялась, зажмурилась, дёрнулась вперёд, пытаясь отстраниться от жара, но верёвки держали крепко.
Это не сон.
Это происходит по-настоящему.
Я сейчас умру.
Снова.
Только в этот раз — в огне, от ожогов, от удушья. Медленно. Мучительно. Ужасно.
Мозг предательски подкинул воспоминание из учебника по медицине: смерть от ожогов — одна из самых болезненных. Нервные окончания горят, кожа лопается, мышцы сокращаются от жара. Если повезёт — потеряешь сознание быстро. Если нет — будешь в сознании до самого конца.
Отличная информация. Очень вовремя, мозг. Спасибо.
Никто не ответил. Толпа молчала, смотрела, как огонь пожирает дрова, как дым поднимается к небу, как жертва корчится в предсмертных судорогах.

5. Сокровище королевства

Дым душил.
Не просто раздражал глаза и горло — душил. Каждый вдох превращался в пытку, лёгкие отказывались работать, воздух превращался в раскалённое месиво, которое невозможно было втянуть внутрь.
Я пыталась дышать ртом — не помогало. Носом — ещё хуже. Кашляла, задыхаясь, чувствуя, как слёзы текут по щекам, смешиваясь с сажей и потом.
Огонь добрался до моих ног.
Не сразу — сначала просто жар, неприятный, но терпимый. Потом горячо. Потом — обжигающе. А теперь… теперь пламя лизало подол, поднимаясь выше, и я чувствовала, как кожа на лодыжках начинает краснеть, вздуваться волдырями. Боже, как больно.
Ожоги второй степени. Скоро будет третья.
Мозг продолжал работать на автомате, выдавая медицинские термины, словно это имело хоть какое-то значение.
Дым токсичен. Угарный газ. Потеря сознания через две-три минуты при такой концентрации. Смерть — через пять.
Я дёрнула руками — верёвки впились в запястья, не давая пошевелиться. Попыталась сдвинуть ноги — бесполезно. Привязана намертво.
Отлично. Умру, как средневековая ведьма. Хотя бы опыт новый.
Циничная мысль мелькнула откуда-то из глубин сознания, вызвав короткую, истеричную усмешку. Ну а что делать еще в такой ситуации. Паниковать, конечно! Но незачем. Бесполезно.
Толпа вокруг молчала. Просто стояла и смотрела. Некоторые отвернулись, но никто не двигался. Никто не пытался остановить. Я кого-то из них лечила, кажется.
Трусы. Или просто запуганные до смерти.
Я закрыла глаза, пытаясь хоть как-то отгородиться от реальности, но это не помогло. Жар стал сильнее, дым гуще, воздуха не хватало катастрофически.
Всё. Конец.
И вдруг — звук.
Громкий. Резкий. Звон металла, топот множества ног, крики.
Я с трудом подняла голову, пытаясь разглядеть что-то сквозь дым и слёзы.
На площадь вбежали люди.
Нет, не люди — воины. Человек двадцать, в тёмных доспехах, с мечами на боку. Двигались быстро, организованно, как боевая единица.
Кто это?
Следом за ними появилась фигура — высокая, опирающаяся на трость. Шла медленно, шатаясь, но не останавливаясь. Я с трудом узнала светлые растрепанные волосы.
Релиан?
Я замерла, не веря глазам.
Он выглядел… иначе. Не так, как на пляже. Одежда дорогая, тёмная, с золотым шитьём. Трость в руке — полированное дерево, набалдашник в виде драконьей головы.
И осанка. Даже шатаясь, даже еле держась на ногах, он выглядел… властно.
Кто он, чёрт возьми?
Релиан сделал ещё несколько шагов, остановился у края площади, и голос его прозвучал так громко, так резко, что я вздрогнула:
— Остановить немедленно!
Не просьба. Не мольба. Приказ.
Капитан стражи — высокий мужчина со шрамом на щеке — мгновенно выхватил меч, развернулся к костру, крикнул своим людям:
— Тушите огонь! Сейчас же!

Стражники бросились к костру — кто-то сбивал пламя плащами, кто-то лил воду из вёдер, схваченных у крестьян тут же. Ведра были – с нелепой усмешкой констатировал мозг. На всякий случай? Огонь зашипел, задымил ещё сильнее, но начал гаснуть.
Я кашлянула, задыхаясь, пытаясь втянуть хоть немного свежего воздуха. Не получалось. Дым стелился по площади густым слоем, забивая лёгкие.
Дышать. Просто дышать.
Но не получалось.
Мир поплыл перед глазами, потемнел по краям. Ноги подкосились, я повисла на верёвках, удерживающих меня у столба.
Всё. Сейчас отключусь.
И тут кто-то разрезал верёвки.
Я упала вперёд — руки не держали, ноги не слушались. Кто-то подхватил меня, осторожно, под локти, не давая рухнуть на землю.
— Осторожнее! — резкий окрик прозвучал откуда-то сбоку.
Релиан. Это был его голос.
Меня опустили на землю, кто-то набросил на плечи тяжёлый плащ — тёплый, пахнущий кожей и дымом. Я дёрнулась, пытаясь стряхнуть его — жарко, слишком жарко после огня. При этом меня трясло. Пережитые эмоции, паника, меня просто колотило.
Мне хотелось сказать что-то внятное, поблагодарить… Какой благородны порыв после костра. Но говорить не получалось. Горло саднило, голос пропал, дыхание всё ещё сбивалось.
Я подняла голову, пытаясь разглядеть его сквозь слезы.
Релиан стоял рядом, опираясь на трость и руку помощника — светловолосого парня, который придерживал его за локоть. Лицо бледное, губы сжаты, но взгляд… взгляд был таким, что захотелось отвернуться.
Зелёные глаза. Те самые.
— Ты… — прохрипела я, не узнавая собственного голоса.
Он кивнул, коротко, смотря на меня:
— Ты в безопасности, лекарь драконов.
Меня аж передернуло.
А потом резко отвернулся, отступив на шаг, словно боялся подойти ближе.
Что за…
Я целовалась с этим мужчиной сегодня ночью!
Рядом появился пожилой маг в сером плаще, с посохом в руке. Склонился надо мной, провёл рукой перед лицом, затем осмотрел руки, ноги, коротко кивнул:
— Ожоги лёгкие. Отравление дымом. Ваше Высочество, с ней все будет хорошо.
Спасибо, доктор Очевидность. Сама знаю.
Ваше… Кто ты???
Релиан развернулся к толпе.
Выпрямился — настолько, насколько мог, опираясь на трость. Голос прозвучал холодно, властно, так, что все на площади замерли:
— Кто посмел поднять руку на лекаря с синими волосами?
Толпа молчала.
Ваше Высочество….Он… он принц?
Мозг начал медленно складывать картину воедино. Дорогая одежда. Стражники, подчиняющиеся мгновенно. Властный голос. Трость с драконьей головой.
Тот мужчина с пляжа — принц.
И он пришёл за мной.
Итак, я спасла местного принца.
Маг и тот светловолосый помогли мне встать, держа, как хрупкую вазу.
— Вот так, милочка, осторожно, сейчас он разберется с вашими обидчиками. А вы в безопасности, дышите, дышите. Нас ждет корабль, мы отправимся в столицу. Вы спасли принца, так что все с вами будет теперь хорошо, - уговаривал маг. – Вейрис, да что вы так сжали ее локоть, это же женщина. Хрупкая, только что пережившая такое.
Вейрис, тот самый парень-помощник, достал из кармана белоснежный платок. Меня перестало трясти, но теперь я понимала, что все лицо заливал пот… Я с благодарностью приняла кусок тончайшего шелка и приложила к лицу. Потеки грязи и пота остались на ткани.

А потом я посмотрела на Релиана.
Просто посмотрела, потому что говорить всё ещё не могла — горло саднило, голос пропал, дыхание сбивалось при каждой попытке вдохнуть глубже.
Он стоял в центре площади, опираясь на трость, и молчание вокруг него плотным и непробиваемым. Высокая, величественная фигура, состоящая целиком из гнева.
Он принц. Чёрт возьми, он принц.
Мысль крутилась в голове, не укладываясь. Тот мужчина с пляжа, который шатался от слабости, едва держался на ногах, смотрел на меня с такой болью, что захотелось обнять его и не отпускать — он принц.
И я нашла его на пустынном пляже, наглотавшегося воды. Боже мой. Куда они все смотрели, как так вышло вообще? Мне с ним, что и говорить, очень повезло. Но и ему со мной, надо признать. Не окажись я рядом, он бы не выжил уже.
Деревенские, меж тем, молчали.
Из толпы вышел староста — тот самый, который велел привязать меня к столбу. Пытался держаться уверенно, но руки дрожали, взгляд бегал.
— Ваше высочество, — голос звучал надломленно, — она убила Марту, жену кузнеца.
Опять. Я напряглась, пытаясь вспомнить хоть что-то. В голове был полный туман — обрывки чужих воспоминаний, смутные образы, но ничего конкретного. Будто пыталась схватить воду руками.
Индара лечила кого-то. Кто-то умер. Я об этом ничего не знаю.
Релиан посмотрел на старосту.
Просто посмотрел — долго, молча, холодно. И староста съёжился, отступив на шаг.
— Объясни подробнее, — голос Релиана был тихим, но в нём слышалось столько власти, что я невольно выпрямилась.
Староста сглотнул, облизал пересохшие губы:
— Она… лекарка… лечила Марту от лихорадки. Марта умерла через три дня. Значит, она её убила.
Отличная логика. Врач пытался спасти — виноват.
Во мне проснулась злость за эту хрупкую девушку, которая пыталась им помочь.
Я хотела что-то сказать, но вместо слов вырвался только сухой кашель. Маг, стоявший рядом, протянул мне флягу с водой — я жадно глотнула, пытаясь хоть как-то успокоить горло.
Релиан обернулся, и я заметила, как к нему подошёл мужчина - тот самый, что заступался за меня, муж Марты.
— Позвольте, Ваше Высочество, — голос кузнеца был глухим, но твёрдым. — Марта умерла по естественным причинам. Индара ничего не сделала ей. Она талантлива. Лечила всех в деревне полгода, бесплатно. Сына мне на ноги подняла. Еще до того, как с Мартой случилось.
Полгода.
Вот так благодарность. Да вы – прям гении благодарности.
Релиан кивнул, коротко, но взгляд не отводил:
— Марта была так больна?
Кузнец качнул головой:
— Нет, ваше высочество. Марта была стара, и ещё… моя жена немного колдовала. Я знаю, она была проклята. Лекарь не может снять проклятие.
Проклятие.

6. Милости принца - не просто так

Релиан выпрямился, отпустив трость на мгновение — всего на мгновение, но я заметила, как дрогнули его пальцы, прежде чем он снова ухватился за рукоять, словно она была единственной опорой в этом покачивающемся мире.
— Вейрис, — голос прозвучал спокойно, властно, с той интонацией, которая не предполагала возражений, — выделите госпоже третью гостевую каюту.
Я моргнула, не сразу поняв, что он обращается ко мне, и в груди что-то сжалось от неожиданности.
Гостевая каюта? Мне? Деревенскому лекарю, которого только что сняли с костра?
Я спасла принца, он спас меня в ответ. На этом разве не заканчивается милость?
Вейрис кивнул.
Из тени у мачты возник мужчина — высокий, черноволосый, в дорогом тёмном камзоле с серебряной вышивкой, которая переливалась в свете фонарей. Лицо надменное, скулы острые, губы тонкие и презрительно поджатые, словно он только что учуял что-то неприятное.
Его взгляд скользнул по мне медленно, оценивающе, от спутанных волос до грязных босых ног, и я почувствовала, как холодок пробежал по спине, заставляя сжаться внутри в комок.
Не нравлюсь я ему. Совсем не нравлюсь.
Причём не просто как незнакомка. А как угроза.
— Этой оборванке? — голос был ровным, ледяным, каждое слово отчеканено с такой отточенной презрительностью, что можно было резать стекло. — Гостевую? Да она должна быть благодарна, что её с костра сняли.

Ого. Прямо в лоб, без церемоний.
Не прошло и пяти минут на борту, а меня уже презирают открыто.
Ну что ж, я на костре уже побывала сегодня, пережила попытку убийства толпой религиозных фанатиков. Чем хуже презрение аристократа с завышенным самомнением?
Я выдохнула, заставив себя выпрямиться — насколько позволяло саднящее горло и дрожащие от усталости ноги — и посмотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда:
— Я действительно очень благодарна.
Голос вышел хриплым, но твёрдым, с той интонацией, которую я отработала за двадцать лет работы в операционной, когда нет времени на сантименты, и все нужно делать четко.

Черноволосый поморщился, словно я оскорбила его самим фактом своего существования, самим дыханием в его присутствии:
— Хоть бы склонилась перед его высочеством. Совсем этикета не знает, дикарка деревенская.
Склониться? Поздновато, да он и не требовал.
Как-то было не до того.
Рядом со мной возник маг, тяжело опираясь на посох.
— Господин Тайрон, девушка только что с костра, где её едва не сожгли заживо. Я бы своё имя забыл на её месте, не то что придворный этикет.
Тайрон повернулся к нему, губы скривились в презрительной усмешке, в которой читалось столько яда, что можно было травить целую армию:
— От неё ожидаемо. Она выглядит как… ну, вы сами видите.
Он не закончил, но интонация говорила всё, что нужно было знать о его мнении.
Как оборванка. Как нищенка. Как грязь под сапогами знати. Ладно, с этим не поспоришь. Я действительно выгляжу как труп после неудачной эксгумации, проведённой студентами-первокурсниками. Грязная, вонючая, с синяками, ссадинами и следами верёвки запястьях. Красавица, ничего не скажешь.
Только вот как бы ты выглядел на моем месте, благородный ты наш!
Релиан не пошевелился, даже бровью не повёл, но я видела, как напряглась его челюсть, как пальцы сильнее сжали рукоять трости. Он просто стоял и смотрел на Тайрона — долго, молча, с тем холодом в глазах, который заставлял думать о зимних ночах и ледяных ветрах.
- Он нападает на наше, - снова этот шипящий голос в голове. – Растерзать когтями. Когтями!
О господи, он сейчас его уничтожит.
Я видела такой взгляд. Главный хирург перед тем, как выгнать идиота, убившего пациента халатностью.А потом Релиан повернулся к Вейрису, и голос прозвучал спокойно, почти задумчиво, словно он размышлял о чём-то несущественном:
— Вейрис, не находите, граф Тайрон прав в своём наблюдении?
Тайрон расцвёл, словно ему только что вручили королевскую награду, плечи расправились, губы растянулись в самодовольной улыбке победителя. Ага, сейчас начнётся унижение. Классика жанра: принц поддержит знатного придворного против деревенской никчёмности.
Я приготовилась к удару, напрягая мышцы, чтобы не дрогнуть, не показать, как больно. Ну давай, принц. Но Релиан продолжил, не меняя ровной, спокойной интонации, словно обсуждал погоду:
— Ей действительно нужны новые платья, граф прав в этом. Вейрис, мы можем что-то сделать? У нас есть ресурсы на корабле?
Что?
Тайрон застыл, улыбка исчезла с лица так быстро, словно её стёрли мокрой тряпкой, оставив только растерянность и нарастающую ярость.
Вейрис кивнул, коротко, деловито, с лёгкой улыбкой в уголках губ, которая говорила о том, что он прекрасно понял манёвр принца:
— Да, мой принц. У нас остались платья, сшитые для вашей кузины, леди Лееле. К сожалению, госпожа отказалась от них заранее, сославшись на неподходящий фасон, но мы сохранили весь гардероб. И, если я правильно оцениваю, они должны подойти госпоже по размеру.
Релиан слегка поморщился — еле заметно, на долю секунды, но я увидела, как дрогнул уголок его рта.
Кузина. Леди Лееле.
Что-то между ними явно не так. Или с платьями не так.
Семейные дрязги? Неудачная помолвка? Или просто капризная родственница?
Тайрон шагнул вперёд, и голос стал резким, почти яростным, с плохо скрытым возмущением:
— Платья герцогини? Этой простушке? Вы не можете быть серьёзны, ваше высочество! Это оскорбление леди Лееле, оскорбление её рода!
Релиан медленно повернулся к нему, и в его движении была такая холодная отчётливость, что Тайрон невольно отступил на шаг, словно почувствовав опасность.
— Граф Тайрон, — голос был тихим, но в нём слышалась сталь, отточенная и беспощадная, — я прошу вас уважать мою гостью. Это не просьба, это требование.
Гостью.
Я стояла, молча, не зная, что сказать, и в груди росла странная, непонятная тревога, смешанная с чем-то тёплым и пугающим одновременно.
Он защищает меня, как будто я действительно что-то значу.
Но почему? Из-за того поцелуя? Из-за того, что я нашла его на берегу, вытащила, спасла?

7. Целовалась с огнедышащим ящером

Но я не целительница! Я хирург, да, врач — но в мире с современной медициной, с оборудованием, с лекарствами, с диагностикой! Я не знаю местных болезней, не знаю, что вообще здесь лечат и как! У меня нет способностей!Я пропала! Я просто пропала!

Они ждут, что я вылечу принца от неизлечимой болезни?! Я же умру! Опять! Только на этот раз не просто умру, а сгорю на костре, как обещают!
Тайрон увидел моё замешательство — мгновенную потерю контроля, страх, мелькнувший в глазах — и его губы растянулись в торжествующей улыбке, злой, довольной:
— Вот так, простолюдинка. Теперь ты понимаешь, в какую ловушку попала. Принц спас тебя не потому, что влюблён или очарован, а потому что отчаянно ищет любого, кто мог бы помочь. Синие волосы — знак лекарей древности, легендарных, способных творить чудеса. Но ты? Ты не более чем обманщица, которая прикидывается тем, кем не является. И когда ты провалишься, а ты провалишься, принц сам бросит тебя обратно на костёр.
Он выпрямился, отступил на шаг, всё ещё улыбаясь триумфально, словно уже видел меня горящей заживо, и развернулся, чтобы уйти, бросив через плечо:
— Наслаждайся своей временной свободой, лекарка. Она продлится недолго.
Он ушёл, оставив меня стоять на палубе, в красивом платье с откровенным вырезом, с развевающимися на ветру синими волосами, которые, как оказалось, были не просто красивым украшением, а проклятым знаком, меткой, которая обрекла меня на новую смерть.
Я закрыла глаза, стараясь дышать ровно, считая вдохи и выдохи, как делала перед сложными операциями, пытаясь вернуть контроль, найти хоть какую-то точку опоры в этом хаосе.

Мне нужна информация. Нужно узнать, чем именно болен Релиан. И тогда я решу, что делать дальше. Потому что другого выбора у меня нет. Костёр позади меня, костёр впереди. И костер, это ужасно больно.

Я шла по палубе дальше, чувствуя, как ветер трепал мои волосы и края платья, и старалась не думать о словах Тайрона, которые засели в голове занозой — острой, болезненной, не дающей покоя. Неизлечимая болезнь. Костёр. Провал.

Нужно поговорить с Релианом.
Я подняла голову, осматривая палубу — матросов, снасти, мачты, блестящие на солнце медные детали — когда взгляд наткнулся на фигуру у штурвала. А вот и принц.
Он стоял, повернувшись вполоборота, разговаривая с высоким седым мужчиной в капитанском мундире — жёсткое лицо, изрезанное морщинами, глаза цвета стали, руки, привыкшие держать штурвал в любой шторм. Капитан что-то говорил, указывая на карту, которую держал перед собой, и Релиан кивал, слушая внимательно, серьёзно, по-деловому.
Принц, который спас меня с костра.
Потому что ему нужен лекарь из этого мира.
Индара ему нужна! А я – не она. И что мне с этим делать?

Я замедлила шаг, наблюдая за ним со стороны, пытаясь понять — что он чувствует, о чём думает, зачем на самом деле вытащил меня из огня. После того поцелуя в пещере, после той близости, которая казалась настоящей, живой, я ожидала… чего-то. Хоть какого-то продолжения, хоть намёка на то, что между нами есть что-то большее, чем просто сделка. И вообще, речь о сделке-то не шла. Но сейчас, глядя на его спину, на прямую осанку, на официальную манеру разговора с капитаном, я вдруг почувствовала холодок в груди.
Может быть, я ошиблась.

Может быть, тот момент в пещере был всего лишь вспышкой, импульсом, который ничего не значил. И теперь у меня дорога исключительно на костер.
Паника, отступи!
Релиан повернул голову, словно почувствовав мой взгляд, и наши глаза встретились — на мгновение, короткое, но достаточное, чтобы я увидела что-то в его взгляде, что-то тёплое, почти мягкое, прежде чем он отвернулся обратно к капитану, закончив фразу.
Значит, заметил.
Ну что ж.
Идём выяснять отношения, доктор Громова.
Хотя какие там отношения, если ты для него просто инструмент.

Релиан закончил разговор с капитаном, кивнул ему на прощание и направился ко мне — уверенной походкой, без спешки, но и без замешательства. Он был одет в тёмно-синий камзол с серебряными пуговицами, в высокие сапоги, волосы слегка растрепаны ветром, и выглядел он так, как должен выглядеть принц — благородно, красиво, недоступно. Он остановился передо мной, кивнул вежливо, и голос прозвучал ровно, официально, словно мы были просто знакомыми, которые обмениваются любезностями:
— Лекарь Индара. Хорошо отдохнули?
Лекарь Индара? Ну вот тебе и ответ. Лекарь Индара. Сначала ты спрашиваешь, настоящая ли я, потом целуешь, потом с костра спасаешь, а теперь, здрасьте, забор покрасьте.
Я моргнула, чувствуя, как внутри поднимается смесь растерянности и раздражения.
— Да, спасибо, — я ответила так же вежливо, сдержанно, стараясь не выдать смятение. — Каюта очень удобная.
Релиан кивнул, повернулся к капитану, который всё ещё стоял у штурвала, наблюдая за нами с любопытством, и произнёс громко, уверенно, обращаясь не только к нему, но и к матросам, которые замедлили работу, прислушиваясь:
— Торген, это Индара. Она вытащила меня с того света, когда я едва не утонул.
В голосе звучала гордость, почти удовольствие, словно он рассказывал о славном подвиге, и я увидела, как капитан Торген внимательно оглядел меня сверху вниз — оценивающе, но без пренебрежения, скорее с уважением.
О, я чувствую себя богатыршей, которая победила… Не важно, в общем, победила кого-то.
— Благодарим, госпожа, — он кивнул мне, и в голосе прозвучала искренность. — Принц под вашей защитой теперь.
Под моей защитой? Еще один звоночек. Защита, вероятно, от болезни. Это было бы смешно, если бы не было так грустно. Я не могу защитить даже себя в этом мире.
Релиан добавил твёрдо, повернувшись к команде, и голос прозвучал жёстче, не терпящим возражений:
— И она — под моей. Запомните все. Индара спасла мне жизнь. Кто тронет её — ответит передо мной лично.
Матросы, которые замерли, слушая, переглянулись, кивнули уважительно и разошлись по своим делам. Релиан смотрел им вслед, убеждаясь, что слова дошли до всех, потом повернулся ко мне, и на мгновение в его взгляде мелькнуло что-то тёплое, почти мягкое — словно он хотел сказать что-то ещё, что-то личное, но передумал.
— Прошу, осмотритесь на корабле, — он произнёс, возвращаясь к официальному тону. — Если что нужно, обращайтесь к боцману.
И ушёл обратно к штурвалу, больше не оглядываясь.
Я стояла на палубе, глядя ему вслед, и чувствовала, как внутри нарастает непонимание, смешанное с лёгкой паникой.
Что он от меня хочет?
Зачем эта дистанция?