Леший

Глава 1. Кедровый

Служебная «Волга» дёрнулась на ухабе, и папка с делом съехала с пассажирского сиденья на пол. Дмитрий не стал её поднимать. Он и так знал содержимое наизусть: три тонких рапорта, девять протоколов опроса, ксерокопия карты посёлка и три фотографии детей — чёрно-белые, с уголками, как на доску почёта. Двадцать три страницы на троих пропавших. Для краевой прокуратуры — пустяк, очередная папка на краю стола, которую спихнули тому, кто не отобьётся.

Дмитрий Соколов не отбился.

Он вёл машину уже шестой час. Из Красноярска выехал затемно. Трасса была узкая, двухполосная, с ухабами и латками на латках — обычная районная дорога, по которой ходили лесовозы и раз в день автобус «ПАЗ». С каждым километром от города деревья подступали ближе, а небо — то серое, плоское зимнее небо — опускалось ниже. К четырём часам дня стало темнеть. К половине пятого фары стали единственным источником света на много километров вокруг.

Дмитрий закурил, приоткрыв окно на палец. Морозный воздух ударил в щель, перемешался с дымом «Явы». На кассете в магнитоле крутился Шевчук — «Что такое осень» — но плёнку зажевало ещё под Канском, и теперь из динамика шло только шипение и треск помех. Дмитрий не стал перематывать. Шипение подходило к пейзажу больше, чем музыка.

По обеим сторонам дороги стояли сосны и ели — огромные, плотные, заваленные снегом. Стволы чёрные, нижние ветки провисали до земли. Свет фар выхватывал из темноты ближайшие деревья, и они мелькали, как столбы, а за ними начиналась сплошная чернота, в которую не проникал ни один луч. Тайга не просматривалась — она угадывалась, как стена в тёмной комнате: не видишь, но знаешь, что она рядом.

Табличка «Кедровый — 3 км» вынырнула в свете фар неожиданно. Кривая, жестяная, пробитая дробью — кто-то стрелял в неё, и не раз. Дмитрий сбросил скорость. ГАЗ-3102 — машина городская, для ровных дорог, и последние два часа по этой дороге он жалел, что не выбил у начальства УАЗ.

За поворотом тайга расступилась, и открылся посёлок.

Дмитрий ожидал чего-то другого. В рапортах писали «посёлок городского типа», и он представлял себе пятиэтажки, клуб, площадь с памятником Ленину — обычную советскую глухомань. Но Кедровый оказался даже не посёлком, а скорее скоплением домов, наваленных вдоль одной длинной улицы, как дрова у забора. Деревянные двухэтажные дома, потемневшие от времени. Несколько панельных пятиэтажек — серых, с потрескавшейся штукатуркой, с тёмными окнами. Покосившиеся заборы. Столбы электропередач, с которых свисали провода — некоторые оборванные, другие просто провисшие до земли. Снег был грязный, перемешанный с угольной крошкой и следами гусениц. Из труб тянулся дым — где печной, серый, а где угольный, чёрный и тяжёлый.

И ни одного человека.

Дмитрий посмотрел на часы — без четверти пять. Зимой в Сибири это уже ночь, но не настолько, чтобы улица была совсем пустой. Ни лыжника, ни мужика с ведром, ни бабы с санками. Даже детей не видно — а ведь каникулы на носу, конец декабря.

Зато окна жили. За мутными стёклами, за занавесками, мерцали огоньки — свечи, керосинки, где-то просто коптилка из консервной банки. Электричество не работало. В одном из окон мелькнула тень — кто-то отодвинул занавеску, посмотрел на машину и тут же отпустил ткань обратно.

Дмитрий проехал по центральной улице до конца, развернулся у здания, которое по вывеске было магазином, и медленно покатил назад, высматривая гостиницу. В рапорте было сказано: «Гостиница «Таёжная», ул. Советская, 14». Он нашёл её по номеру на доме — цифры были написаны масляной краской прямо на брёвнах. Двухэтажный деревянный дом, крыльцо занесено снегом до половины двери. Вывески не было.

Он заглушил двигатель. В наступившей тишине стало слышно, как потрескивает мотор, остывая, и где-то далеко — может, в километре, а может, в трёх — лает собака. Лай был ровный, монотонный, без перерыва, и Дмитрий подумал, что собака лает не на кого-то, а просто так, от тоски. Или от страха.

Он подобрал папку с пола, сунул под мышку, закурил ещё одну «Яву» и вышел из машины.

Мороз был градусов тридцать, может, больше. Дмитрий почувствовал его не сразу — первые секунды показалось, что на улице просто прохладно, — а потом холод взялся за лицо и пальцы разом, без предупреждения. Он втянул дым, и тот вошёл в лёгкие вместе с ледяным воздухом, царапнул горло. Снег под ботинками скрипел так громко, что звук казался неприличным — как будто он нарушил что-то, чего нарушать не следовало.

Крыльцо гостиницы не чистили. Дмитрий поднялся по ступеням, утопая в снегу по щиколотку, дёрнул дверь. Заперто. Постучал — сначала костяшками, потом кулаком. Подождал. Постучал ещё раз.

За дверью послышались шаги — медленные, шаркающие, — и щёлкнул замок. Дверь открылась на ладонь, и в щель выглянула женщина лет шестидесяти в толстой вязаной кофте и пуховом платке. Она смотрела на Дмитрия снизу вверх, моргала, как будто он разбудил её, хотя глаза были совершенно ясные.

— Закрыто, — сказала она.

— Капитан прокуратуры Соколов, — Дмитрий полез за удостоверением. — Мне нужен номер. Я из Красноярска, по делу о пропавших детях.

Женщина посмотрела на удостоверение, потом на Дмитрия, потом опять на удостоверение. Открыла дверь шире.

— Заходите. Только свет у нас отключили в три часа, раньше обычного. Я вам свечку дам.

Внутри пахло сыростью, варёной картошкой и керосином. Стойка регистрации представляла собой обычный письменный стол, заставленный банками с солёными огурцами. За столом на стене висела доска для ключей — на ней болтались три ключа из восьми. Линолеум на полу вздулся пузырями. У батареи сушились валенки.

Женщина записала его данные в толстую тетрадь, не торопясь, аккуратно выводя каждую букву.

— Комната на втором этаже, третья дверь направо. Туалет в конце коридора. Вода есть, но холодная. Горячую грели утром, может, ещё тёплая. Если замёрзнете — внизу кухня, я чай согрею, у меня газовая плитка.