Лесная банда или эльф на молочной диете

Глава 1. С нее хватит

Мысль о том, что надо бежать, пришла к Камилле в тот самый момент, когда острое каблучище мачехи больно уперлось ей в поясницу, заставляя ниже склониться над тазом с грязной посудой. От напряжения и неудобной позы по ее лицу рассыпались веснушки, обычно скрытые под загаром, а прядь длинных волос цвета темного меда выбилась из небрежного пучка и мешала обзору.

— Не мнись, дрянь! — сиплый голос Маргриты резанул по ушам. — К ужину все должно блестеть! И смотри, чтоб ни капли жира на сковородах! Иначе останешься без ужина.

«Боже правый, только не это! Останусь без твоего великолепного супа-болтушки, в котором плавает одинокий, печальный жирок, с нетерпением ждущий своей участи в моем желудке», — ядовито подумала Камилла, с остервенением скребя пригоревшее дно чугунного котелка. Ей начинало казаться, что скоро она отскребет до дырки и сможет, наконец, сбежать через нее в другую, менее идиотскую реальность. Вместо ответа она лишь покорно кивнула, чувствуя, как от наклона затекает спина. Ей шел двадцатый год, а жизнь свелась к этому: мытье полов, стирка, готовка и вечные унижения. «Карьера домработницы-мазохистки явно шла в гору».

Она украдкой взглянула на отца, сидевшего у камина. Томас перебирал струны лютни, тихо наигрывая какую-то грустную мелодию. Он слышал все, но его взгляд был устремлен куда-то вглубь пляшущих огоньков, подальше от неприятной реальности. Камилла иногда думала, что он вот-вот растворится в этом камине и улетит в трубу вместе с дымом — и, честно говоря, немного ему завидовала. Когда-то, до смерти матери, он был другим — шумным, любящим, полным сил. Теперь же от него осталась лишь тень, закованная в цепи собственной слабости. Маргрита методично вытравливала из него волю, год за годом, и в конце концов преуспела. «Процесс, судя по всему, подходил к своей кульминации — созданию идеального овоща».

— Томас, дорогой, — голос мачехи вдруг стал сладким, как подпорченный мед, — не сыграешь ли для меня ту самую балладу? Ту, что про любовь?

Отец вздрогнул и закивал с какой-то жалкой готовностью. Пальцы его забегали по грифу, извлекая фальшивые ноты. Камилла сжала губы. Эта баллада была любимой мелодией ее родителей. Слушать ее в исполнении отца для этой… женщины было пыткой хуже, чем мытье жирных сковородок.

Вечер тянулся мучительно долго. Ужин прошел в привычном напряжении: Маргрита критиковала каждое блюдо («Картошка недосолена! Я же говорила, у нее руки не из того места растут!»), отец молча клевал носом над тарелкой, а Камилла старалась дышать тише и быть невидимой. Ей почти удавалось — еще пара лет тренировок, и она, возможно, научилась бы становиться полностью прозрачной.

Наконец, мачеха, благосклонно приняв от Томаса чашу с вином, откинулась на стуле.

— Завтра, Камилла, — начала она, и в ее тоне зазвенела сталь, — ты отправишься в город. Старая вдова Хильда присматривает себе служанку. Я договорилась, что ты к ней пойдешь на смотрины.

В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине.

— На… смотрины? — не поняла Камилла. — Но… я ведь здесь живу. Это мой дом.

— Твой дом? — Маргрита фыркнула. — Это дом твоего отца. А ты, моя дорогая, становишься обузой. Тебе двадцать лет, и ты до сих пор не замужем. Кому ты такая нужна? Худая, вечно задумчивая… «Отличный список моих достоинств, надо записать», — мысленно похвалила себя Камилла. Вдова Хильда — женщина строгая, но справедливая. У нее ты научишься смирению. И будешь при деле. А здесь тебе делать нечего.

Камилла перевела взгляд на отца. «Скажи что-нибудь. Защити меня. Скажи, что я твоя дочь и останусь в своем доме. Хотя бы промычи. Сделай вид, что подавился. Взорвись, в конце концов!»

Томас поднял на нее глаза. В них плескались страх, вина и бессилие. Он потупился и прошептал:

— Может, это и к лучшему, дочка. Вдова Хильда… она… у нее хорошая репутация.

В этот миг в Камилле что-то надломилось. Окончательно и бесповоротно. Это была не злость, не ярость. Это была ледяная, кристальная ясность. С нее хватит. Хватит быть тряпкой, куклой, служанкой. Хватит ждать, что кто-то придет и спасет.

Она медленно поднялась из-за стола.

— Хорошо, — тихо сказала она, не глядя ни на кого. — Я поняла. Пойду, наведу на кухне порядок. «Последний раз, могу вас заверить».

Маргрита удовлетворенно хмыкнула. Победа была за ней.

Но на кухне Камилла действовала с невероятной скоростью и хладнокровием. Руки сами знали, что делать. Она завернула в грубый лоскут ткани краюху черствого хлеба, кусок сыра и несколько сушеных яблок — все, что смогла незаметно утаить за последние дни. Припрятанную под половицей медную монету — подарок давно умершей бабушки — она зажала в кулаке. Это было все ее богатство.

Она задула свечу на кухне и, прислушавшись к доносящимся из главной комнаты звукам — отец снова пытался играть, а Маргрита что-то ворчала, — скользнула в свою каморку под лестницей. Здесь не было ничего своего, ничего дорогого. Старое платье, теплая, хоть и потертая, шерстяная накидка.

Она стояла посреди темной комнатенки, прижимая к груди свой тощий узелок, и сердце колотилось где-то в горле. Страх сковывал ноги. А если не получится? Если поймают? Маргрита будет в ярости… Последствия были слишком ужасны, чтобы даже думать о них. «С другой стороны, что она сделает? Заставит мыть посуду? О, нет, только не это!»

Из-за стены донесся смех мачехи — резкий, фальшивый. И тут же — подобострастное поддакивание отца.

И страх отступил, сменившись жгучей, всепоглощающей решимостью. Лучше смерть в незнакомом лесу, чем еще один день в этом аду. «По крайней мере, в лесу деревья не будут читать мне нотации о недосоленной картошке».

Она накинула плащ, на мгновение задержав взгляд на узкой полоске лунного света, пробивающегося сквозь щель в ставне. Это был знак. «Или просто луна. Но в моем положении лучше считать это знаком».

Беззвучно открыв заднюю дверь, Камилла шагнула в холодную, объятую мраком ночь. Она не оглянулась. Позади не оставалось ничего, что могло бы удержать ее здесь еще хотя бы на мгновение.

Глава 2. Царапина судьбы

Холодный ветер хлестал ее по лицу, цеплялся за подол платья, словно пытаясь удержать. «Ну вот, даже природа против моего великого побега», — с раздражением подумала Камилла. Она бежала, не разбирая дороги, подгоняемая диким, животным страхом. Колючие ветки хлестали ее по рукам и щекам, оставляя тонкие красные полосы. Ноги подкашивались, в груди кололо, но она не останавливалась, пока огни родной деревни не скрылись окончательно и сзади не осталась лишь непроглядная темень леса.

Только тогда она позволила себе остановиться, прислонившись к шершавому стволу старого дуба. Сердце стучало где-то в горле, одышка вырывалась из груди белыми клубами пара. Она прислушалась. Ничего. Только шелест листьев, далекий крик ночной птицы и навязчивый, пугающий гул в собственных ушах.

«Я сделала это, — промелькнула в голове лихорадочная мысль. — Я сбежала». «Поздравляю себя. Теперь я бездомная беглянка в холодном лесу. Мачеха была бы в восторге от такого развития карьеры».

Но эйфория длилась ровно до того момента, пока ее взгляд не упал на окружающий ее мрак. Деревья стояли тесной, враждебной стеной. Каждая тень казалась притаившимся чудовищем, каждый шорох — приближающимися шагами погони. Страх, отступивший на время бега, накатил с новой, удвоенной силой. Она была одна. Совершенно одна. «Компания, надо сказать, так себе. Я сама для себя не очень интересная собеседница, особенно в состоянии паники».

Сжав свой жалкий узелок, она поплелась дальше, наугад, стараясь идти как можно тише. Ночь тянулась бесконечно. Она споткнулась о корень и чуть не упала, проклиная все на свете. «Отлично, теперь еще и синяк добавится к моей коллекции. Мачеха была права — я действительно неуклюжая». Наступила в лужу, и ледяная вода насквозь залила ее единственные башмаки. «По крайней мере, ноги теперь чистые. Или просто мокрые и холодные. Наполовину полный стакан, и все такое». В какой-то момент ей почудились голоса, и она, замирая от ужаса, просидела в колючем кустарнике почти час, пока не поняла, что это просто шумит ветер в кронах.

К утру она выбилась из сил окончательно. Голод, который она сначала игнорировала, теперь сводил желудок болезненными спазмами. «Интересно, можно ли съесть собственную руку? Слишком костлявая, наверное». Она развернула свою ношу и, дрожащими пальцами, отломила кусок хлеба. Он был черствым и безвкусным, но казался лучшей едой в ее жизни. Завтрак занял у нее считанные минуты. Теперь у нее оставалось два яблока и половина сыра. Надо было экономить.

Следующие два дня слились в одно сплошное полотно из усталости, страха и голода. Она шла, спала, снова шла. Пила воду из лесных ручьев, жевала кислый щавель и какие-то безвкусные стебли, которые показались ей съедобными. «Новое хобби — дегустация лесного мусора. Пока что ставлю твердую двойку». Ее платье превратилось в грязную тряпку, волосы спутались, а под глазами залегли темные тени. Надежда таяла с каждым часом, как последний кусочек сыра, который она съела прошлой ночью. «Если я сейчас умру, меня будут хоронить в этом платье. Последнее, что я вижу в жизни — пятно от ягод на моей юбке. Если меня найдут, конечно».

«А может, Маргрита была права? — в отчаянии подумала она, снова спотыкаясь о валежник. — Может, я и вправду ни на что не гожусь? Сдохну тут, и никто даже не заметит».

Именно в этот момент ее уныния до нее донесся тихий, жалобный звук. Что-то среднее между писком и стоном.

Камилла замерла, насторожившись. Звук раздался снова, теперь явственнее. Он доносился из зарослей папоротника чуть поодаль. Осторожно, готовая в любой момент ринуться прочь, она раздвинула колючие ветви.

И увидела его.

Маленький, полосатый лесной кот, размером с обычную домашнюю кошку, отчаянно дергал лапой, которая была мертвой хваткой зажата в деревянной петле силков. Он был исхудавшим, шерсть взъерошена, а в зеленых глазах стоял немой ужас и боль. Увидев Камиллу, он слабо зашипел и попытался вырваться, но петля лишь туже затянулась на его и без того израненной лапе.

Камилла смотрела на него, и ее собственные проблемы вдруг показались мелкими и далекими. Это существо было так же одиноко, так же напугано, как и она. И так же отчаянно цеплялось за жизнь.

— Тихо, тихо, — прошептала она, медленно приседая на корточки. — Я не причиню тебе зла. «По крайней мере, не намеренно. С моей-то координацией это не гарантировано».

Кот выгнул спину и продолжил шипеть. Камилла оглянулась в поисках палки. Ей попалась достаточно крепкая и тонкая. С замиранием сердца, боясь сделать больно, она подсунула палку в петлю и, нажав на нее всем весом, начала разжимать смертоносную хватку.

Дерево трещало, кот отчаянно царапался, проводя ей по руке кровавую полосу. Камилла вскрикнула от боли, но не отпустила. «Отлично, теперь у меня есть и синяк, и царапина. Коллекция растет».

— Сиди смирно, чертов упрямец! — сквозь зубы прошипела она, уже не зная, кого больше ругает — кота или саму себя за эту безумную затею, — Я пытаюсь спасти тебя, а ты меня калечишь! Неблагодарный пушистый комок нервов!

С последним щелчком петля отскочила. Кот, не ожидавший внезапной свободы, кубарем вылетел из ловушки, шипя и хромая, метнулся в кусты и исчез в зарослях так быстро, словно его и не было.

Камилла сидела на земле, тяжело дыша и смотря на кровь, медленно проступающую на ее царапине. Боль была острой и живой.

— И хоть бы спасибо сказал, — пробормотала она, смахивая с лица непослушную прядь волос. «Вот тебе и благодарность — царапина в награду». Но на душе, как ни странно, стало легче. Пусть на мгновение, пусть иллюзорно, но она сделала что-то хорошее. Что-то важное. «Возможно, я не так уж и бесполезна. Я могу освобождать котов из ловушек. Новая профессия? Освободитель котов. Звучит...»

Она не знала, что ей делать дальше. Не знала, куда идти. Но, поднимаясь на ноги и снова глядя в лицо голоду и неизвестности, она почувствовала неожиданную, хрупкую уверенность. Она справилась с ловушкой. Справится и со всем остальным.