Лев и Роза. Год спустя

Я проснулась от того, что его половина кровати была уже пуста. Это само по себе было необычно — Лев обычно спал дольше меня, особенно в те дни, когда допоздна сидел над рукописью, правя строчку за строчкой, пока у меня уже слипались глаза. Я потянулась к нему по привычке, но рука наткнулась на остывшую простыню, и это родило во мне смутную тревогу.

За окном стояло серое зимнее утро, снег шёл уже третий день подряд, завалив двор пушистыми сугробами до самого крыльца. В комнате царил полумрак, только щель между шторами пропускала тонкую полоску молочного света. Я слышала, как внизу, на кухне, звякала посуда — значит, он уже встал, уже возился с завтраком, пока я валялась в постели. Это успокаивало. Почти.

Я натянула его свитер, который давно считала своим, и побрела вниз босиком, шлёпая по холодному полу. Мотя, как всегда, встретил меня на лестнице — он сидел на верхней ступеньке, свернувшись рыжим клубком, и при моём появлении приоткрыл один глаз, недовольный, что его утренний сон нарушили.

— Доброе утро, толстячок, — прошептала я, наклоняясь, чтобы почесать его за ухом. Он довольно заурчал, но с места не сдвинулся — только проводил меня взглядом, полным кошачьего превосходства.

Я спустилась на кухню. Лев стоял у плиты, спиной ко мне, и я сразу заметила, что он не в своей обычной домашней одежде — растянутых джинсах и старой фланелевой рубашке, которую я уже год пыталась выкинуть. На нём была та самая рубашка, которую я купила ему на прошлый Новый год — тёмно-синяя, с тонкими светлыми полосками, из мягкой, приятной на ощупь ткани. Он берёг её «для особых случаев», как он говорил. И ещё я заметила, что в руке у него был телефон. Он смотрел в экран с таким напряжённым, сосредоточенным выражением, что не услышал моих шагов.

— Доброе утро, — сказала я, и он вздрогнул. Телефон мгновенно исчез в кармане брюк, и Лев обернулся с улыбкой, которая показалась мне чуть натянутой.

— Проснулась? — Он подошёл, поцеловал меня в лоб. — А я кофе сварил. Садись.

Я села за стол, обхватила ладонями кружку с дымящимся напитком, смотрела, как он хлопочет у плиты — мешает кашу, режет хлеб, наливает молоко Моте в миску. Всё как всегда. Всё как сотни раз до этого. Но сегодня что-то неуловимое меня беспокоило.

— Куда-то собираешься? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Да, в Питер, — ответил он, не оборачиваясь. — Встреча с редактором, потом в типографию хочу заскочить. Цветопробу обложки новой книги проверить.

— А чего так рано? Обычно ты выезжаешь после обеда.

— Там… ну, у редактора окно только на утро. Ну я так и договорился.

Я молчала, помешивая ложкой кофе, хотя никогда не клала в него сахар. Мотя, насытившись, потёрся о ноги Льва, требуя добавки или просто внимания. Лев наклонился, почесал его за ухом, но я видела, что мысли его далеко — взгляд был рассеянным, рука двигалась механически.

— Во сколько вернёшься? — спросила я, когда он сел за стол напротив меня.

Лев пожал плечами.

— Как освобожусь, позвоню.

Он почти никогда так не говорил. Обычно называл точное время: «часам к восьми», «если успею, то к девяти». А тут — «позвоню». Странно.

Но всякое бывает, чего уж там… Так что я кивнула, сделала глоток кофе, обожглась. Лев ел кашу, но я видела, что он почти не притрагивался к тарелке — просто водил ложкой, создавая видимость.

— У тебя всё в порядке? — спросила я прямо, глядя ему в глаза.

Он поднял взгляд, и в нём мелькнуло что-то — испуг? вина? — но тут же исчезло, сменившись привычной теплотой.

— Да, всё хорошо. Просто дел много. Книга, сама знаешь… — Он улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз.

Я не поверила, но промолчала. Потому что не знала, как спросить о том, что действительно меня мучило. Как сказать: «Лев, у тебя кто-то есть?» Как произнести это вслух, не разрушив всё, что мы строили целый год?

После завтрака он собрался. Я сидела на диване в гостиной, делая вид, что читаю книгу, но на самом деле следила за ним краем глаза. Он поправил воротник рубашки перед зеркалом в прихожей. Снова посмотрел в телефон, что-то напечатал, быстро убрал.

— Я пошёл, — сказал он, заглядывая в гостиную. — Люблю тебя.

— И я тебя, — ответила я автоматически.

Он ушёл. Я слышала, как хлопнула входная дверь, как отъехало такси, как звук мотора затих вдали.

Я осталась одна. Мотя, почувствовав моё тревожное настроение, запрыгнул на диван и улёгся на коленях, глядя в лицо своими янтарными глазами с таким выражением, будто спрашивал: «Что случилось? Почему ты грустишь?»

Я гладила его тёплую пушистую шерсть, и это привычное движение немного успокаивало. Но мысль, уже впущенная в голову, не отпускала. Я начала прокручивать в памяти последние недели.

Он стал часто уезжать. Повезло, что у издательства, где его печатали, был офис не только в столице, но в Петербурге. Вот только раньше поездки в Питер случались раз в месяц, иногда реже. Теперь — раз в неделю, а то и чаще. Всегда с разными предлогами: встречи с редактором, переговоры с отделом маркетинга, презентация книги. Я не проверяла, не следила — зачем? Я доверяла ему. Я любила его.

Лев возвращался задумчивый. Не то чтобы отстранённый — он со мной разговаривал, обнимал, целовал. Но в глазах — какая-то тень. Телефон Лев всегда носил с собой. Даже в туалет. Раньше он мог оставить его на столе, а теперь когда я входила, он его убирал в карман. Не демонстративно, а как-то… неуловимо. Я замечала это краем глаза, но до сегодняшнего дня не придавала значения.

А сегодня утром он смотрел на меня… но сквозь меня. Будто мыслями был где-то далеко. С кем-то другим.

Сердце сжалось от этой мысли. Я запретила себе думать об этом, но мысли лезли, как сорняки, заполняя собой всё пространство.

— Мотя, — прошептала я коту, — что мне делать?

Мотя посмотрел на меня, моргнул и начал умываться — значит, дела не так уж плохи, по его кошачьим меркам. Но мне от этого не стало легче.