Лживая снегурочка. Сказки для Тихона

1 глава. Кузнечик.

Тихон плавно отделился от подоконника и замер, как паук, ожидающий добычу. По длинному широкому коридору прямо навстречу к нему приближался, ничего не подозревающий Кузнечик.

Мирослава Кузнецова, не обращая внимания на окружающих, в прочем как обычно, уткнулась носом в телефон, зажатый в правой руке, а в левой удерживала пластиковый стакан.

Гордеев прикинул траекторию, по которой двигалась Мира, и встал так, чтобы их тела неизбежно столкнулись. Если при столкновении его окатит водой из стакана, или что там у нее, будет даже лучше. Парень даже продумал, как может в этом деле незаметно помочь.

Первый раз, Мирославу он увидел месяц назад, спустя неделю с начала занятий. Тогда Тихон забрел в корпус, отданный под разные клубы по интересам, в поисках Карины. Его бывшая была редактором университетской газеты, а еще была умной и красивой. Очень красивой, и охренеть какой умной, потому что бросила Тихона спустя два летних месяца отношений, со словами: «Что ж, повеселились, пора и разбегаться, не хочу находиться рядом, когда из тебя ебланство полезет…»

Сказано, сделано. Собственно, никто по этому поводу особо и не убивался. Но Карина, вынося себя за пределы интересов Тихона, унесла еще и флешку, которую нашла в его комнате и скинула туда совместные фотки, сказав: «Нужно, для истории.» И как оказалось, вместе с фотками на той самой флешке была еще и незаконченная научная работа Тихонова папаши, от которого, в свою очередь, Гордеев вчера и огреб.

Раздраженный, он быстрым шагом преодолевал широкий коридор, когда взглядом зацепился за дверное окошко одной из аудиторий клуба, и черт его дернул заглянуть туда.

Полу-боком к нему, придерживаясь левой рукой за станок и закрыв глаза, в вертикальном шпагате стояла девушка. Тоненькая, хрупкая, как керамическая статуэтка балерины, которую так обожала мама Тихона. Светлые волосы танцовщицы были туго стянуты на затылке, влажная кожа поблескивала, переливаясь от падающего на нее света из огромных окон.

Она глубоко вдыхала маленьким веснушчатым носиком и медленно выдыхала, складывая в подобие трубочки пухлые розовые губы. На каждом вдохе, небольшая грудь девушки, прикрытая белой майкой, приподнималась, заставляя ткань обтягивать стоячие соски.

Гордеев замер, не в силах оторвать взгляд от светловолосого наваждения. Девушка тем временем поменяла позу, и подняла в шпагат левую ногу. По напряженной оголенной спине стекали капельки пота.

«Пиздец.»

Тихон жадно впитывал каждое движение, каждую манипуляцию, которую проделывала со своим телом незнакомка. Так, со звоном в башке и пульсирующим членом, он и простоял, пока девушка не закончила сначала растяжку, а потом и тренировку какого-то странного танца, и не выключила музыку. Только тогда парень смог отлепить себя от окошка.

Весь следующий месяц Гордеев сходил с ума, он узнал ее имя – Мирослава Кузнецова, что учится она на психолога, и два раза в неделю на час занимает одну из танцевальных аудиторий. Следил за ней в универе, как полный псих, подстраивал встречи, в надежде, что маленький Кузнечик наконец обратит на него внимание или хотя бы посмотрит в его сторону, но заговорить первым так и не смог, замирая в нерешительности, каждый раз, когда по курсу начинал маячить ее силуэт.

Тихон никогда не испытывал проблем в общении с девушками. Он был очень привлекателен, и знал об этом. Сильное мускулистое тело, заработанное многолетними тренировками восточными единоборствами, которыми заставлял заниматься отец, в паре с аристократической грацией и гибкостью, приобретенной благодаря занятиям конным спортом, на которых настаивала мама, давали бы свой результат, даже без симпатичной рожи.

Но и тут ему повезло: черные, как крыло ворона, слегка волнистые волосы и темные брови резко контрастировали со светлыми, серыми глазами. Прямой нос, на удивление ни разу не сломанный, красиво очерченные губы, чаще всего изогнутые в усмешке, которая в свою очередь проявляла ямочку на левой щеке. Все это делало Гордеева просто магнитом для женского пола.

Восхищенные взгляды преследовали его с детства, правда с возрастом в них постепенно начала вплетаться похоть и жадность, отупляя глаза смотрящих и обесценивая их. Да и Тихону, собственно, на это было глубоко плевать, какими глазами на него глядят. Брал, когда предлагали, если нравилось, и забывал на следующий день. На то, что творилось в красивых головках девушек, которые желали его внимания, Тихону тоже было все равно.

Нет, он не был всеядным, и вопреки мнению окружающих, не трахал каждую предложившую себя, он выбирал тщательно, но только по внешности, и это было еще хуже.

Единственным исключением стала Карина, она изначально не собиралась спать с ним, ее заинтересовали рисунки Гордеева. И подвалила она с конкретным предложением, поработать в следующем году в газете иллюстратором. На что парень ответил отказом, но предложил сходить на свидание.

Карина оказалась умненькой и не дала, ни на первом свидании, ни на втором, ни через два месяца. А потом Карина расставила все точки над гребанной «и», оказалось, что парень ее интересовал только, как будущий работник, и все это время, она надеялась, что Тихон примет изначальное предложение. Сказав на прощание: «Что ж, повеселились, пора и разбегаться, не хочу находиться рядом, когда из тебя ебланство полезет. Надеюсь, ты встретишь ту, которая проглотит тебя целиком вместе со всем дерьмом, которое отравляет жизнь окружающим… А потом она тебя переварит… со всеми вытекающими.»

И вот спустя неделю, после расставания, проходя по пустому коридору и размышляя, как не вывалить всю нерастраченную кучу раздражения на редакторшу, Тихона накрыло. Нет, не медным тазом, это была целая, чугунная ванна.

Крышу не просто рвало, ее выворачивало наизнанку, особо хреново было по ночам. Стоило только подумать про маленькую Миру, и приходилось идти в душ, чтобы хоть как-то избавиться от напряжения. Да и по утрам тоже было не особо легче. Вот уже месяц, как он, точно по будильнику, просыпался от болезненного стояка и топал в многострадальную ванну.

2 глава. Промывка.

— Ты дебил, слепошарый идиот, — хмуро ворчал Артём Горинов, или Змей Горыныч, как ласково, прозвали его друзья. Опрокинул в себя третью рюмку, и откинулся на мягкую спинку дивана.

— Вот ты думаешь, что твоя Кузнецова, маленький нежный цветочек, а что ты вообще о ней знаешь?

— Ты о чем? — от алкоголя становилось еще хреновее, и Тихон уже пару недель, как перешел на минералку, поэтому оставался трезвым и почти постоянно злым, от зависти к собственным друзьям.

— Мы когда с Верой познакомились, она нам с Даней тоже цветочком показалась, маленькая такая, смешная, с этой своей странной проблемой в хорошенькой головке, — хмыкнул Змей.

Тихон помнил «Веркину проблему», а еще помнил, что спокойный, как каменный утес Даня пообещал выбить зубы любому, кто попытается эту самую проблему решить.

— Хотелось ее защищать, оберегать там, как сестренку младшую, что б своей вертлявой попкой в какое-нибудь дерьмо не влезла, — продолжал захмелевший друг, — Пока как-то раз ее до дома не подвезли.

— Только не говори…

— Да ты вообще не о том думаешь, — возмутился Тёмыч, — Короче, мы подъехали. Вера домой потопала, а мы в машине сидим, ждем пока в подъезд зайдет, свет там в квартире включит, ну в общем, чтобы убедится, что наша маленькая принцесса целая и невредимая.

— Ну и?

— А там, недалеко от подъезда, компашка сидела. И какой-то типок, когда Вера мимо проходила, кинул ей, что-то вроде: «Верунчик, а где наши вечерние объятья?», а она ему в ответ, так, сука, спокойно, как будто каждый день это говорит: «Отъебись Валера, я не в настроении, максимум что могу для тебя сделать, так это уебать.» Ну, примерно так. Вот тут наша принцесса Белоснежка и превратилась в принцессу Фиону, блять, — закончил Артём, опрокинул еще одну рюмку и заржал.

— А я и думаю, какого хрена, вы Веру принцессой называете? Она ж злая, как цербер, хоть башка и одна, а злости на все десять.

— Захлопнись, Вера идеальная, — зло фыркнул Тёма, и с какой-то глубинной нежностью протянул, — Наш личный маленький тролль сотого уровня.

— Фиона была огром.

— Да и по хрен.

— Ну да, и поэтому ты тут сидишь и в одиночестве алкашишь. Слишком много свободы у нашей Веры, сколько уже она ни одну девчонку к Даниле не подпускает? Он там себе девственную плеву не отрастил еще? — съязвил Тихон.

— Не подпускает, значит так надо. Понял? — обиделся Артём, — Лучше подумай, как про свою драгоценную Мирославу по больше узнать. Ее имя ни хрена не говорит о том, что она за мир во всем мире, может она по ночам мужиков в подвале пытает? Или паленую водяру из подполы алкашам впихивает?

— Кажется ты ее с Верунчиком перепутал, — зло вернул другу Тихон.

— Иди на хрен, — Горинов окончательно обиделся и опрокинул в себя еще одну рюмку.

«Трехголовому принцу змею досталась трехголовая принцесса цербер…и жили они долго и счастливо…пока не сожрали друг друга.»

На посыл Тёмыча, было пофиг, они и по жестче разговаривали. Бывало и дрались друг с другом, особенно пока учились в школе, иногда вообще из-за какой-нибудь несущественной хрени.

А вот на слова пофиг не было. Тихон отчетливо помнил, что при знакомстве Вера совсем не походила на нежную снежинку, она всегда была злобной сукой, не прощающей слов, а тем более действий. За слова на место ставила сразу и любого, за действия расчетливо мстила, иногда не отходя от кассы, а иногда выжидала месяцами, но чаще делала и то и другое. «Повторение – мать учения», чтоб её.

И чего уж там, совершенно не подходила под образ милой Белоснежки, навязанный рассказами о ней Тёмыча и Дани. Ни говоря о том, что со своей физической подготовкой могла и сама, не прибегая к помощи вышеназванных, сломать нос или снести челюсть почти любому, если допрыгнет, конечно. Нет маленькая миловидная Верочка никогда не была принцессой, она была огромным злобным берсерком, по ошибке заключенным в обманчиво хрупком девичьем тельце.

— Че, он опять нажрался? А твои гляделки, куда пялились? — прорычала над ухом Тихона запыхавшаяся Вера и плюхнулась на диван в объятья Артёма, обхватила его лицо ладонями и ласково, с нежнейшей улыбкой, протянула, — Я, когда-нибудь, брошу тебя под забором, и тебя обоссут бездомные собачки. Понял меня...котеночек?

Тихон просто не смог сдержать улыбку. Каждый раз от появления этой агрессивной малявки, на душе теплело, а в сердце расцветала надежда, что не все вокруг падкие на внешность и бабло поверхностные шкуры, что еще есть и такие. Маленькие, злые, но абсолютно честные перед собой и окружающими, самодостаточные.

Вера вообще тратить деньги не особо любила, не любила украшения и модные шмотки, а даривших ей вещи, отправляла обратно в магазин, «сдавать это бесполезное барахло». Вот и сейчас, в пафосном клубе, среди разодетых красавиц, мелкая выглядела, как белая ворона–бродяжка, в своих джинсах, которые носила, кажется, еще со школы, и жутком свитере с вытянутым оленем. Просто ей всегда и всего было достаточно, а на лишнее, в том числе и на этикет в одежде, она плевала с высокой колокольни.

— Хорошо выглядишь, мелочь. Симпатичный свитерок, — давя улыбку, протянул Тихон, уже предвкушая словесный спарринг.

— Ты тоже, ничего, прям как зомбарь из «Рассвета». Всё вату катаешь? Ну катай, катай — Вера не была «не в духе», она просто всегда была такая, — А давай, я к ней подкачу?

Малявка отклеилась от спинки дивана, оперлась на стол, открыла рот и преувеличенно облизала верхнюю губу.

«Вот же сука.»

— Ты к кому там подкатывать собралась? — подал голос Тёмыч.

— О, радость моя, неужели я тебе всё еще интересна? — ехидно ответила Вера.

— Всегда, всегда, ты мой вечный идеал, прекрасная и ужасная Вера…Выходи за меня замуж. Я буду очень, очень хорошим мужем, преданным, как волк, — прижимаясь сбоку и укладывая голову на плечо девушке, проговорил пьяный Артём.

— Иди в зад. Пока ты только на псину тянешь.

— В зад? С удовольствием, — лыбясь на пол рожи, ответил Тёмыч, и плюхнулся головой на колени девушке, утыкаясь носом между ног.