Лиходеева. Игры с нечистью

Глава 1

Смотрела я на Глеба Ивановича Панфилова – моего непосредственного начальника, как всегда, с «нежностью»: то закатывала глаза, сидя на кожаном диванчике в его кабинете, то закидывала ногу на ногу, чего женщине здесь делать не просто нежелательно, а даже нельзя. Но женщина я была не обычная, не среднестатистическая, а потому позволяла себе многое.

— У них там такая свистопляска, Анна Львовна… Закрыть надобно сей притон, но сначала неплохо бы проверить эту самую…

— Блаватскую, — подсказала я фамилию дамы, о которой речь шла вот уже минут пятнадцать.

— Вот-вот, именно! Пооткрывали свои богомерзкие салоны, людей туда, значит, приглашают приличных, деньжищи такие из них выманивают, обещая недостижимые свои услуги…

Глеб Иваныч очень любил странные словосочетания, и на этот раз мой «словарик» пополнился его «недостижимыми услугами».

— Ой, да чего там проверять? – Лука, сидящий рядом со мной на диване в еще более расслабленной позе, ковырял ногтем в зубах. — Заигралась баба и все. Ничего там сверхъестественного не происходит. Приходит к ней скорбящая вдова, просит с мужем «соединить», ну, вроде как по телеграфу. А Блаватская ей: «Извольте, связь обеспечу, но вы двадцать рубликов оплатите, а то кошек стало нечем кормить». А потом, как получает в руки ассигнации, наболтает, мол, и там, в горних кущах, супруг ее, вместо того чтобы в котле кипеть, сидит на облаке, ногами качает, да супругу свою вспоминает добрым словом, ждёт – не дождётся в общем, чтобы дальше вдвоем сибаритствовать.

— Анна Львовна, вы чего замерли? Не слушаете меня совсем! – голос Глеба Иваныча стал строже.

— Никак нет, Глеб Иваныч. Задумалась просто.

Тут надо прояснить ситуацию, и объяснить, что Лука – не сотрудник, не друг и не товарищ, и даже не мой любовник. Лука – мой личный подчиненный. Бесправный, хоть и наглый с виду. И еще – вид его доступен только мне, поскольку обычный человек подобных Луке не видит.

Лука – бес.

Вероятнее всего, вы подумаете, что бес — это такая тощая фигурка на копытцах, покрытая шерстью, с пятаком свиным во всю морду и обязательно хвостом. И здесь вы тоже будете не правы.

Некоторые бесы выглядят как люди, потому что большинство бесов – и есть люди. Ну, не живые конечно, из костей и мышц, а уже умершие, не прошедшие душевной ревизии на том свете по причине отягощения этой самой души грехами.

Нет, не все люди становятся бесами. А почему, и кто из грешников обретает такую вот необычную форму и возвращается на землю, я планирую рассказать позже.

Сейчас же я сижу в кабинете ротмистра Панфилова, как его подчиненная, и выслушиваю очередное задание. Проверить нужно тот самый спиритический салон Блаватской. На мой взгляд, отправить туда стоило бы совсем другую стражницу – ту, которая слышит или видит духов. Только вот, две тысячи двадцать пятый после Рождества Христова, из которого я прибыла, и одна тысяча восемьсот восемьдесят четвертый, в котором оказалась, похожи начальниками как братья близнецы. Лучше не спорить!

Луку мой руководитель не видит, и мне иногда от этого очень грустно: хотелось бы поделиться с обществом этим представителем бесовского братства. Ну, во-первых, Лука – интересный, хоть и назойливый собеседник. Я ему никогда этого не озвучу, но, если бы не он, умерла бы здесь от тоски смертной на второй неделе. Лука – мастер томно смотреть на меня, шутить грязно, обижаться и пить водку. В последнем мы с ним сошлись грандиозно.

Нет, я не алкоголичка, хотя… чего уж тут? Серый Петербург, беспрестанный дождь, сырость, плесень, вонь – все, что меня окружает. Я и в прошлой своей жизни не отличалась позитивным настроем, а тут – и подавно.

А вот с алкоголем тесно я сдружилась именно здесь, в девятнадцатом веке. Странным образом он не действует на меня так, как действовал в родном две тысячи двадцать пятом году: первая пара рюмок расслабляет и рассредотачивает слишком уж собранные мысли, а последующие помогают поддаться некоему сплину – смеси грусти и смирения. В общем, нет, на столе я пьяная не танцую. Наблюдаю за людьми и веду пространные беседы с Лукой.

Новое дело нужно было принять, откланяться и приступать к выполнению оного. Но на улице лило, как из ведра, а моя прическа, к слову, выполненная искусным парикмахером для поднятия личного настроения, не была прикрыта шляпкой.

Если с корсетом я смирилась, и даже благодаря этому предмету гардероба рассмотрела в своей фигуре чрезмерно женственные черты, то шляпы моя голова отторгала: либо выглядела я в них как гриб с глазами, либо они попросту не держались на моей голове.

— Сутки вам, Анна Львовна. Ровно сутки на осмотр помещения, беседу с этой самой Блаватской и отчет мне, — ротмистр никогда не озвучивал очередность задач, но, вот таким образом, завуалированно, давал указания.

— Задача понятна, Глеб Иваныч. Разрешите…

— Разрешаю выполнять, — отрезал он и встал с рабочего места, поправляя мундир.

— Хочешь, я ему внушу чувство вины… или желание еще обсудить пару вопросов? – Лука скалился, прекрасно чувствуя мое настроение – выходить в дождь страшно не хотелось.

— Всего доброго, — я хотела сделать вид, что у меня к нему дело, но потом поняла, что желание воспользоваться способностями Луки вот-вот победит, и решила выйти из кабинета, щедро облицованного красным деревом и уставленного удивительно удобной мебелью.

Хотелось кофе, вытянуть ноги на диване, смотреть в окно, зацепившись взглядом за шпиль здания напротив, а не ехать по сырому городу в салон, где меня ждала максимум шарлатанка.

— Не смей мне больше мешать, обезьяна адова! А если начнешь применять свои эти штучки, наш с тобой уговор считай разорванным! – Шикнула я, как только мы покинули кабинет, и спускаясь по широкой лестнице, следила за своим «помощником», явно чему-то радующемуся.

— Ну, обезьяна из меня, допустим, никакая, поскольку…

— А я не спрашивала тебя ни о чем, так что, рот закрой, думать мешаешь, — настроение, и без того мерзостное, все больше портилось.

Глава 2

В 1884 году в Петербурге самым модным развлечением скучающей знати были спиритические сеансы. Клевали на этот вид развлечения и средние слои. Но, если мужчины приходили в подобные места группами, то дамы предпочитали частные встречи. Уж очень хотели уточнить у умерших некоторые детали.

В доходном доме на Мойке и был устроен салон мадам Блаватской. О Лидии шептались, обсуждали ее умение говорить голосом из загробного мира, говорили, что она дальняя родственница «той самой Елены», но дар её куда темнее, осязаемей.

Лидия была женщиной монументальной. Грузная, с рыхлым лицом, покрытым толстым слоем белил, она передвигалась тяжело, опираясь на трость с набалдашником в виде черепа. Её необъятное тело всегда было затянуто в черный шелк, который трещал по швам, а запах тяжелых духов «Пачули» не мог перебить кисловатый дух пота и тлена, витавший в её комнатах.

Все эти вводные я узнала не от своего начальника, а от прислуги из доходного дома, где промышляла «Пифия». Потребовалось только облачиться в простенькую одежду, подкатить к молоденькой девушке, выходящей из нужного дома с черного входа с корзиной для белья.

— А тебе зачем про нее узнавать? Послал кто? — сощурилась, внимательно рассматривая меня светловолосая, симпатичная, но прыщавая особа, когда я в лоб спросила о Лидии.

— Дык, это… Робить к ней вроде как пришла, да боюсь немало. Разговоры ходят такие, что… — старательно имитировала я говор простушки, приехавшей в Петербург недавно.

— И правильно боишься, — девушка расслабилась, и даже глаза выпучила, чтобы выглядеть куда более убедительно. — Нечистое там дело, ох нечистое. Раньше-то Лидия Ивановна была женой стряпчего, а как муж заболел, то и началось: вонь из квартиры стояла такая, что жильцы жаловались купцу. Хозяину, значит, дома этого… оказалось потом, что муж ейный заживо гниёт. Худеет, сам на себя похожим быть перестал. А Лидия наоборот – раздобрела, да только как-то нехорошо, оплыла, как свеча, словно бы раздулась от водянки.

— Ну, болтает она, конечно, складно, да только от болезни могла Блаватская так вот пухнуть, или от… щей – такое тоже случается, коли пучит опосля. Тут ведь знаешь, как бывает, один раз… — Лука промолчать не мог, да и знал, что заткнуть я его при беседе с людьми не могла – не поймут, коли начну говорить в сторону пустого места.

Но я глянула на беса достаточно выразительно, чтобы тот заткнулся.

— Значит… думаешь, бесовское что-то там? Страшно, сил нет, а как без работы? — Голосом, срывающимся на плач, прогундосила я.

Девка выболтала все, что знала, а я, сделав вид, что перепугана до чертей, убежала не оглядываясь.

Дома переоделась, с особой тщательностью нанесла макияж, выбрала шляпку с черной сеточкой, которую часто видела на похоронах. Да, да, похороны, особенно похороны важных особ я старалась не пропускать. Ну, во-первых, нравились мне подобные мероприятия, а во-вторых, мой род деятельности подразумевал анализ странных происшествий в городе. По смертям многое можно узнать о запредельной жизни Петербурга.

«Запредельная жизнь»? А это обратная сторона бытия! Предел – это мир, в котором обитает все потустороннее, выпавшее, или изгнанное из ада. Да, и из ада могут изгнать, как бы это странно не звучало.

Вся эта нечисть из Предела постоянно стремится выбраться в наш мир. И открываются для нее двери в том случае, если человек слабеет: грехи, особенно грехи высшего порядка, разверзают в человеке некую кормушку – притягательная для бесов питательная среда из бывшей некогда бессмертной, души.

Пришла я к мадам Блаватской под видом обычной клиентки — молодой вдовы, ищущей утешения. Бес мой в этот день, надо сказать, был в скверном настроении: слова я ему не давала сказать с момента встречи с ротмистром Панфиловым.

— Здесь воняет дешевым театром, — проворчал Лука, дергая себя за ухо. — И жареной капустой. — Ему не нравилась теснота и обилие в прихожей квартиры икон, занавешенных черными тряпками.

Нас не встретили, но трескучий голос из большой комнаты с распахнутыми двустворчатыми дверьми и явно занавешенными окнами пригласил пройти.

Вонь, та самая вонь, не похожая ни на что другое, встретила меня, как только я перешагнула порог комнаты. Темные обои едва просматривались сквозь плотно развешенные на стене картины и фотографии, большой обеденный стол в центре комнаты был заставлен свечами и подносами с тлеющими на них травами.

И как бы запахи горящих трав не старались скрыть вонь, я ее чувствовала. Ту самую вонь...

Бес здесь был! Ротмистр не ошибся. Я пришла по адресу.

Описанная утром прислугой женщина предстала передо мной во всей своей отвратительности. В тот момент в моем сознании, кроме оплывшего телосложения отложилось одно – ее мутные, будто рыбьи, глаза. Когда я, спустя время вспоминала этот момент, видела только их.

Мадам Лидия, тяжело дыша, смотрела на меня. Я пыталась не смотреть на ее огромный горб на спине.

Она мотнула головой на стул, стоящий на другом конце стола. А когда я присела, вдруг завалилась назад и закатила свои белёсые глаза. Массивный подбородок затрясся, и она начала издавать гортанные звуки.

Домом это место назвать было трудно. Грязь, вонь, и ощущение, что вокруг тебя болотная жижа, и она все больше затягивает, заливается тяжелым запахом внутрь. И как женщины, даже ведомые своим горем, могли приходить сюда?

Борясь с отвращением, я внимательно посмотрела на медиума, булькающую горлом. Вонь шла прямо от нее.

А потом я заметила, что Лука обходит женщину со спины, рассматривая горб. Он стоял со сложенными на груди руками и завороженно смотрел на ее спину, словно там висела картина, детали которой хочется внимательно изучить.

— Ты видишь? — шепнула я, не разжимая губ.

— Вижу, — Лука перестал кривляться и запрыгнул на спинку стула. Этот товарищ мог балансировать хоть на острие шпаги, но если в первые дни нашего знакомства это меня забавляло, то сейчас уже только раздражало. — Жирный какой. Не меньше года он до размеров бобра отъедался! Обычный бес-паразит!

Глава 3.

Лука любит пожрать, поговорить, и давать советы. А еще, он любит свободу. Но в нашем с ним случае, его свобода – понятие крайне размытое. Этот бес, и правда, больше нужен мне, чем я нужна ему. Но я ни за что в этом не признаюсь. Манипуляции – наше с ним любимое занятие, и мне приходится постоянно учитывать, что я этому делу училась у отца, а он, вероятно, в самом Аду.

Поэтому, когда, попав в специальную службу, я, наученная в монастыре кое-каким методам борьбы с этими самыми бесами, впервые вышла на охоту, меня ждали ошибки и разочарование. Ровно до того момента, когда я решила посетить место, о котором мне рассказывала моя бабушка Тамара Леонидовна.

Она в нашей семье, да и среди прочих, слыла несколько «не от мира сего», потому что корчила из себя дворянку. Нет, я поверила бы, что ее мама могла застать то время, и даже оказаться рафинированной особой с долей голубой крови в организме, но бабуля моя – дочь инженера и учительницы французского, родилась в Советском союзе!

В общем, жила бабушка с нами, и, если быть откровенным, скрашивала мою жизнь. Ее рассказы о дворянстве уносили меня в сказочные дворцы, где я вальсировала с широкоплечими военными на балах, носила шелковые платья с кружевом, ездила верхом на лошади, играла на фортепиано так, что все окружающие проникались и плакали.

Рассказывала она о старом поместье под Петербургом, где родилась ее матушка, а потом и она. В детстве я верила этому безоговорочно, но, когда побольше узнала историю и смогла вычесть ее возраст из текущего года, поняла, что она все это допридумала.

Возможно, в детстве, ее мать – дворянка, не понятно, как оставшаяся после революции в России, рассказывала ей эти истории, и маленькая Тамара привыкла считать эти истории своими? Считать эти истории полной выдумкой я не могла, поскольку в семье хранились фото Татьяны Иосифовны и Бориса Ильича – родителей моей бабушки.

Потрескавшиеся фото, которые тщательно прятались, и которые я впервые увидела лет, наверное, в восемнадцать. Это значило, что бабушка, конечно, со странностями, но не совсем «ку-ку».

Поместье я нашла не скоро. Экипаж, нанятый мной, проехал, вероятно, пару часов, прежде чем я оказалась перед трехэтажным, помпезным, с колоннами и огромным зеленым полем, особняком. Я примерно посчитала, и вышло, что, если бабуля не привирала, ее матушка сейчас должна быть в Москве, куда сразу после замужества уехала, продав дом. Родители ее рано умерли, и воспитывалась она под опекунством престарелой тетушки.

— Чем могу быть полезна? — женщина с доброжелательным лицом в одежде прислуги подошла к воротам.

— Я подруга Татьяны… — фамилия какого-то черта вылетела из головы, и я уже хотела плюнуть, извиниться и отправиться восвояси, отдать большую часть оставшейся на жизнь суммы извозчику и забыть эту историю навсегда. К слову, нам ни в коем случае нельзя было обращаться к нашему прошлому, и, давая присягу, я обещала не искать своих предков, не менять прошлого, чтобы не вызвать необратимых изменений.

— О! Подруга нашей Танюши, — глаза девушки моментально приобрели форму домика, и умиление и любовь пролились на меня такими теплыми лучами радости, что в сердце защемило.

— Да, вы ведь жили здесь при ней? Я уезжала, и вернувшись, узнала, что Татьяна вышла замуж, — грусть мне изображать не пришлось. Мысли о том, что я не верила бабушке, моментально заставили глаза увлажниться.

— О, да… А вы…

— Я Анна… Анна Лиходеева, вы меня не помните? — уверенно спросила я, и женщина сощурилась, словно вспоминая.

— Ох, память у меня не особо хорошая… Да чего это я вас держу у ворот, проходите. Хозяйки новой дома нет, но чаем я вас напою, дорогая, и даже пирогом со сливами угощу, проходите! — она суетилась, а я в этот момент не понимала, зачем мне нужно попасть в этот дом. Что-то тянуло, но в то же время пугало.

Если бы позже меня попросили описать дом внутри, я не смогла бы. Потому что, как только мы ступили на порог, ноги сами повели меня к лестнице. Смогла осознать, что стою в центре хозяйской спальни только тогда, когда та самая, приведшая меня в дом прислуга, со слезами на глазах не начала дергать меня за руку.

— Барыня, Анна… Как вас по батюшке-то? Ну чего это вы сюда-то сразу? Не надобно в хозяйскую-то спальню, мне же от Василисы Дмитриевны за это ой как достанется, — причитала женщина, а я смотрела на нее, чувствуя, что за спиной моей кто-то есть еще.

Резко обернувшись, я чуть не упала, когда увидела в кресле мужчину лет двадцати пяти – тридцати. Первое, что бросилось в глаза – его гримаса. Так мужчины смотрят, когда добиваются своего, и если бы можно было описать это выражение лица словами, то значило бы оно одно: «Я же говорил, что будет так»!

— Лучше молчи, душечка, а закричишь, эта дура тебя и вовсе выгонит. Чувствую, что кровь Лиходеевская, но точно не нынешняя. Ты кто? — бархатным баритоном с красивыми остановками проговорил мужчина.

Его глаза цвета янтаря, подсвеченного солнцем, не отрывались от моего лица. Он словно искал на нем какие-то знаки, или пытался узнать человека, которого где-то видел, но вспомнить не мог.

Чуть взъерошенные волосы цвета мокрого льна, острые скулы, брови, поднимающиеся в удивлении – настолько гармоничное лицо легко могло попасть на обложку журнала. А в сочетании с голосом, и в телевизор. Но здесь еще и речи не было о телевидении.

— Ты кто? – спросила я, морщась от вони, которая исходила от красавчика.

Одет он был странновато, но в этом была своя прелесть: мундир, явно с чужого плеча, распахнут на груди, белая сорочка под ним расстегнута на груди явно затем, чтобы золотистые завитки волос на груди были оценены вместе с рельефными мышцами и острыми ключицами.

— Вы с кем это говорите? — испуганно спросила женщина, стоящая теперь за моей спиной.

— Ответь ей, дорогая. Скажи, что говоришь сама с собой. Она меня не видит, как, в прочем, и остальные. Позволь мне пойти с тобой, иначе, придется вековать здесь, в комнате, хоть и с доброй, но такой неприятной с виду старухой, — его красиво очерченные губы скривились.

Глава 4

О бесах я знала уже предостаточно, но в этом Луке было что-то… неизведанное, и одновременно что-то своё. Так бывает, когда ты встречаешь человека, и вы с первых слов понимаете друг друга, тянетесь друг к другу.

Даже когда вы интроверт до мозга костей, согласитесь, бывает, встречаются люди, моментально притягивающие как магнит. В моем случае, такими были моя бабушка и один единственный друг – Костя. Работал Костя барменом. Познакомились мы, естественно, в баре, куда я приходила пару раз в неделю после работы.

Заговорили мы с ним, наверное, только через полгода после первого моего шота текилы в его баре, да и говорили потом очень мало, но молчали мы настолько тепло, настолько дружески, что понимали потом каждый вздох.

Лука явно интровертом не был, да и хамства в бесе было не занимать, но, когда прислуга, так щедро распахнувшая изначально ворота особняка, наконец, закрыла их за мной, я ощутила чувство потери. Бес мог просто больше не показаться мне.

— Потеряла меня, сладкая? — сначала пахнуло смрадом, и только потом я услышала самодовольный голос.

— Ага, и как раз переживала: как буду дальше жить без самовлюбленного хама! — стараясь не выказывать своего облегчения, ответила я.

— Я здесь, — колебания воздуха за кованой решеткой ограды приобрели сначала очертания, а после в них материализовался бес. Сейчас мы находились с ним по разные стороны ограды. Или же мое разрешение действительно имело для него ограничения, или он умело играл сейчас со мной, чтобы получить побольше информации. Хотя, судя по тому, что он заявил о моей службе в специальном отделе, даже сидя в спальне пожилой леди он интересовался происходящим, владел не просто информацией, а какой надо информацией!

Почему-то я думала, что он предстанет в другой одежде, причесанный, но Лука выглядел точно так же, как я увидела его в комнате. Даже расстроилась, честно говоря. Этот малый напоминал фокусника, и его типаж, если я не ошиблась, как раз склонен к фееричным выходам.

— О чем хотел поговорить? Времени у меня, не сказать, чтобы много… — я даже зевнуть смогла, чтобы показать, что он мне совершенно не интересен.

— Вот только давай без этого дешевого театра, Анна Львовна… Вы тем самым только даете мне в руки больше козырей! Не заставляйте в вас разочаровываться, дорогая. Я же увидел ваши глаза в первую секунду, когда вы меня заметили. Не встречали вы бесов, подобных мне, и знаете о таких очень мало. Или вовсе ничего не знаете. Хитрее надо быть, хитре-ее, — протянул он.

Извозчик, к радости моей, все еще ожидающий меня, начал посматривать в нашу сторону. Я отошла от изгороди и со скучающим видом начала рассматривать фасад дома. Мало ли мне зачем это нужно… И говорить следовало тише.

— Значит, прозорливый?

— Умный, хитрый, внимательный и изобретательный! — добавил Лука.

— А от меня что нужно такому самодостаточному господину? Поговорить? Так мне за это не платят. Тебя же, понимаю, кроме меня никто не слышит, а для такого самовлюбленного балабола это смерти подобно, правильно? Давай короче, а то у меня все деньги на извозчика уйдут.

— Я тебе нужен, Анна Львовна…

— Да, да, как собаке пятая нога. Я вот думаю, надо помощницу привлечь, чтобы вернуть тебя за Предел. И всего делов. Там наговоришься от души, там ваших много, — я даже сделала вид, что приняла решение идти к экипажу.

— Я родовой бес, Анна Львовна, я Лиходеевский. Меня кроме вас ни один охотник на демонов не увидит, ни одна ведьма не услышит. Я ж бес выше среднего уровня, если простыми словами. Хоть не разобрался еще кто ты такая, но кровь чую. Думал, мне ждать придется, когда у Татьяны кто-то родится, вырастет. Она сама-то лишена дара. Он ведь то через род, то через пару родов выскакивает, дар-то.

— И?

— В общем, от вас мне нужна свобода. Опротивело тут сидеть. Хозяйка новая такую гадость ест, что не приведи… в общем, не приведи. А я бы сейчас бражки выпил, цыпленка на углях приготовленного откушал. Да и скука тут смертная, понимаешь? — глаза беса, до этого смотревшие на меня даже с некоторым уничижительным прищуром, наконец, округлились и выражали полное отчаяние.

— Значит, я должна беса выпустить на свободу, так? И жить себе дальше? Нет уж, дорогой, так дело не пойдет…

— Не выпустить, — Лука взялся за кованую ограду и прижался лицом к железным прутьям. Теперь он походил на арестанта, на самого настоящего арестанта, сидящего за решеткой. — Ты меня с собой забери. Ты же можешь мне дать как права, так и обязанности, Аннушка… Ну… — теперь я прекрасно видела, что бес пытается не проговориться, не дать мне весь объем знаний, чтобы не стать моим рабом. И отвернувшись от него, пошла к экипажу.

— Вспомнишь, напишешь в письме, — тихо сказала я, не оборачиваясь и махнула рукой.

— Стой, ну стой, хватит измываться. В общем, ты можешь приказать мне возвращаться по твоей просьбе, можешь приказать быть от тебя в ста метрах, да хоть в ста верстах, можешь призвать в любой момент…. Стой, а.

— Та-ак, — я остановилась, и развернувшись сделала шаг назад к ограде. — Я сейчас кое-что скажу, а ты либо соглашаешься, либо будешь тут сидеть остаток жизни, как мастиф. Чтобы скучно не было, лаять научишься.

— Говори, — выдохнул бес и в его глазах опять зажегся огонек надежды.

— Сейчас прикажу быть возле меня, а дома другие приказы испробуем. Но ты будешь говорить только в том случае, если я попрошу. Договорились?

— Да, клянусь! – моментально ответил бес и сглотнул слюну.

— И больше никаких вот этих: «сладенькая», «Аннушка». Понял? Я Анна Львовна!

— Да, Анна Львовна. Принял к сведению, и от меня вы больше ничего подобного не услышите. Никогда!

— Беру тебя с собой, и от меня ни на шаг, но молчком. Усвоил?

— Есть, ни на шаг, Анна Львовна, — довольная рожа беса словно растворилось в воздухе и материализовалась уже рядом с экипажем. Естественно, с телом.

Лошадь фыркнула, но, поведя ушами, как будто успокоилась.

Глава 5

На тот момент я вовсе не планировала ничего в своей новой жизни, но понимание, что привязываюсь к этой ироничной твари несколько пугало.

Пара мы с ним, конечно, странная: один — практичный и, возможно, слишком аскетичный борец со злом, другой — гедонист в теле беса, который искренне не понимает, почему спасение мира должно пахнуть сыростью и дешевым мылом.

Петербург встретил август так, будто хотел утопить его в Мойке. Небо цвета нестиранных подштанников нависло над крышами, а из щелей в окнах тянуло такой сыростью, что, казалось, в углах вот-вот заведутся если не русалки, то как минимум плесень с зачатками разума.

После завтрака, кривясь от ужасной погоды, я встретилась со своим начальником, который всегда присылал мальчишку, если я была нужна для очередного дела. Если бы не Лука, мне светило весь день наводить справки о некоем Николае Петровиче – перспективном чиновнике из Министерства путей сообщения.

В течение полугода у него проблема с ногой: врачи ставят нервную болезнь, но, с другой стороны, болезный стал уж больно удачлив.

Я стояла перед треснувшим зеркалом, пытаясь застегнуть воротник своего приличного рабочего платья — шерстяного, цвета «петербургской тоски». Ткань кололась, а пуговицы, казалось, сопротивлялись самому факту своего существования. Навестить чиновника вечером у него дома не казалось мне хорошей идеей, но Глеб Иваныч уже договорился с супругой Николая Ивановича о приеме. Я должна была представиться учительницей рисования, поскольку пятилетняя дочь их имела особую тягу к калякам – малякам, а молодые родители верили в ее гений.

— Если ты, Анна Львовна, сейчас скажешь, что это подчеркивает твою индивидуальность, я подам в отставку, — раздался дребезжащий голос.

— Ты же обещал не подглядывать, когда я переодеваюсь, — рука было дернулась чтобы замахнуться и швырнуть в беса домашним платьем, но потом подумала, что слишком много чести и продолжила сборы. — Служба выделила это жилье как конспиративное, Лука. Мы не можем привлекать внимание излишней роскошью, — спокойно ответила я, борясь с последней пуговицей.

— Излишней? — Бес прошел в комнату и развалился на табурете, насколько это можно было сделать. — Анюта, радость моя, здесь даже тараканы выглядят так, будто собираются совершить коллективное самоубийство из сострадания к нам. Эти обои... они не просто желтые. Они цвета предсмертной икоты больного чахоткой. А матрас? Я вчера пытался на нем пристроиться, так мне показалось, что я сплю на мешке с битым кирпичом и грехами мелких чиновников.

— Ты совсем берега потерял? На моем матрасе? Лежал? А еще, ты должен понимать, что моя жизнь – служба, а не развлечения!

— Мы здесь, потому что твоё начальство – кучка скупердяев, которые путают «секретность» с «нищетой», — Лука подошел ко мне сзади и критически осмотрел наряд. — Это платье. Анна, умоляю. В нем ты похожа на гувернантку, которую выгнали из дома за излишнее целомудрие. Даже бесы не захотят в тебя вселяться — побоятся умереть со скуки прямо в астральном теле.

Я вздохнула и повернулась к нему. Ругаться и расставлять все те же рамки и границы, которые уже обсуждались не хотелось – мне нравилось его настроение, а еще больше нравилась его манера добиваться своего. Наверное, мне недоставало в себе именно этой черты.

— Что ты предлагаешь? Написать рапорт с просьбой выдать нам субсидии на шелка и омаров?

— Рапорт? О, нет. Бюрократия — это изобретение моих коллег из круга пониже, там всё завалено бумажками, — Лука ухмыльнулся, обнажив белоснежные зубы. — Я предлагаю восстановить справедливость. Понимаешь, в чем проблема этой квартиры? В ней нет жизни. И вина. И хрустящих ассигнаций.

Он подскочил с табурета и в пару секунд оказался на подоконнике. Уставившись на тоскливое марево, что в Петербург называлось небом, продолжил:

— Есть одно заведение на Большой Морской. Называется скромно: «Клуб любителей тишины». На деле — самое развеселое гнездо порока, где карты летают быстрее, чем сплетни в Летнем саду. Там сегодня будет Николай Петрович, тот самый чиновник с дергающейся ногой, к которому твой ротмистр советовал присмотреться… Но прежде, чем мы займемся его «пассажиром», нам нужно немного... реквизита.

— О! Так ты не с пустой болтовней? А по поводу твоего предложения… У нас нет денег на игру, Лука.

— У тебя нет. А у мироздания — завались, — бес, поняв, что я слушала его, и даже обдумывала предложение, подмигнул мне. — Слушай внимательно. Ты наденешь свою дурацкую мантилью — ту, что с кружевом, она хоть немного скрывает это суконное недоразумение. Мы пойдем туда. Я буду сидеть у тебя на плече и шептать, у кого из этих надутых индюков на руках флеш-рояль, а кто блефует так жалко, что даже мне стыдно.

— Это мошенничество, — заметила я, — на плече? А больше ты ничего не хотел?

— Хотел мяса. Уже неделю, хотел до судорог, душа моя, но вы, Анна Львовна, наученная кем-то, считаете, что сытый бес – к беде. А про мошенничество…это не оно, это перераспределение излишков в пользу малоимущих борцов с нечистью! — патетично воскликнул Лука. — Как ты собираешься ловить Вертуна, если у тебя урчит в животе? Твой желудок скоро начнет подавать сигналы в преисподнюю, и они придут на звук, решив, что это их вызывают. Нам нужен ужин. Настоящий. Стерлядь, шампанское и... может быть, те маленькие пирожные, которые ты так любишь, но делаешь вид, что нет.

— Вертуна? — я даже плюнула на то, что бес в курсе о моей любви к пирожным. Дело, которое мне утром передал ротмистр было сложным, и с Лукой я его еще не обсуждала. Чиновник, которого следовало проверить, и правда, был игроком, но при всем этом, не должен никому, денег огромными суммами не проигрывал – все в рамках. А мой бес уже навел все нужные справки. Безусловно, он был полезен мне, но я старалась не забывать и о том, что Лука все выворачивал так, чтобы ситуация была на руку в первую очередь для него лично.

Служба действительно платила гроши, считая, что «особый дар» — само по себе вознаграждение.

Глава 6

Вечер на Большой Морской обещал быть либо триумфальным, либо позорным. Клуб, как я и подозревала, встретил нас тяжелым духом дорогого табака, пота и азарта. Хрустальные люстры дрожали от гула голосов. Дорогие ковры на полу чуть гасили бормотание игроков и смешки сопровождающих их женщин. Я была уверена, что это не жены.

Проходящие мимо нас официанты бросали на меня настолько уничижающий взор, что мне, человеку далекому от чувства неловкости, стало неудобно за свой «наряд».

Я, затянутая в свое «платье вдовствующей добродетели», сжимала в руках ридикюль. И чувствовала себя не в своей тарелке. Впервые!

— Ты выглядишь так, будто идешь на опознание собственного трупа, — проворчал Лука, шагающий рядом с таким видом, словно он Император, заглянувший на огонёк в это пристанище разврата. — Расслабь лицо, Анюта. Мы идем в элитный вертеп, а не в приют для кающихся грешниц. И ради всего святого, если я скажу «ставь на зеро», не спрашивай «почему», просто ставь. Твоя интуиция сейчас спит, а моё чутье на чужую жадность — в самом расцвете.

— Я не собираюсь проигрывать казенные деньги на твои капризы, Лука, — шепнула я, осматриваясь.

Да, за суммы, полученные для дела, приходилось отчитываться. Мое же содержание считалось по местным меркам немалым, но удобства, о которых я скучала, как и хороший кофе с коньяком стоили недешево. Я могла отказать себе в хорошей еде, но не в хорошем матрасе, удобном шкафе и… да, алкоголе.

— Это не капризы, это инвестиции в моё душевное равновесие! Если я еще раз пообедаю той серой массой, которую ты называешь едой, я сам превращусь в кашу, а я нам ещё нужен! — Лука вдруг замер, его щека дернулась, будто он пытался отогнать невидимую муху. — Вон туда, — его голос стал резким, лишенным привычной иронии. — К третьему столу. Там сидит наш клиент. Только… Анна, будь осторожна. Там пахнет не просто грешком.

Я посмотрела в указанном направлении. За столом сидел нужный нам Николай Петрович. Чиновнику было около сорока, и природа явно отдохнула на его чертах: низкий лоб, глаза-бусинки, крупный нос в белых точках прыщей и постоянно влажные губы. Он был неестественно подвижен: руки постоянно теребили пуговицы жилета, шея дергалась, словно воротничок был ему нестерпимо мал.

Но как только я подошла ближе, увидела больше. Точнее, почувствовала. От него исходила густая, липкая вонь разложения, которую не могли скрыть лучшие парижские духи.

— Я его не вижу, — шепнула я Луке, пробираясь к столу. — Беса нет снаружи.

— Вот и я о том же, — Лука заерзал. — Он слишком глубоко. Анюта, может, ну его? Давай просто обчистим вон того графа в углу и купим тебе платье, которое не вызывает желания немедленно начать панихиду? Потом заглянем в ресторацию, откушаем рябчика. Жизнь, знаешь ли, не должна состоять из одних только смирений. Кстати… ты так и не рассказала откуда ты взялась, а самое главное – откуда в тебе Лиходеевская кровь? — Лука, в момент, по моему взгляду понявший, что тема закрыта, продолжил по делу: — Этот чинуша… он как мешок с тухлятиной, в котором затаилась гадюка.

Бес так искренне морщился от вони других бесов, словно сам им не являлся, и, если бы не некоторая моя неуверенность в хорошем исходе сегодняшнего дела, я бы искренне посмеялась над его брезгливостью к сородичам.

Рассматривая нашего «клиента», вспомнила наставление, данное мне в монастыре: «Если человек долго и с упоением лелеет свою тьму, бес перестает быть гостем. Он становится хозяином, прорастая в каждую кость, в каждый нерв».

Да, да, мне еще предстоит рассказать об отрезке моей жизни, где был монастырь, и я обещаю, что мы к этому обязательно придем.

— Мы работаем, Лука, — отрезала я, как всегда, себе под нос, и присела за стол. Игра началась.

Благодаря подсказкам Луки, который бесцеремонно заглядывал в карты соседей, за час я выиграла больше ста рублей. Стопка ассигнаций передо мной росла, привлекая внимание.

Николай Петрович, до этого поглощенный своей игрой, наконец повернулся ко мне. Я еще не обогнала его в выигрыше, но дело шло к этому. Мы с ним становились самыми жирными рыбками за этим игровым столом. Я ждала его внимания, поскольку пришла сюда, в отличие от моего спутника, не за деньгами.

Взгляд чиновника, масляный и тяжелый, прошелся по моей фигуре. К слову, я никогда не считала ее притягательной, но у этого времени было кое-что, с чем я не просто смирилась, а полюбила всем сердцем. Это были корсеты! Хороший корсет, как оказалось, мог сделать из обычной женщины с симпатичной мордашкой настоящую чаровницу. Этим своим открытием я не делилась ни с кем, но по чуть-чуть начинала пользоваться, и мне нравилось мое отражение в зеркале все больше и больше.

— О, прелестная вдова решила испытать судьбу? — проскрежетал он. — Надеюсь, ваша удача в картах не означает, что в любви вам суждено лишь оплакивать усопших? Знаете, такие строгие наряды только разжигают воображение… интересно, что под этим слоем шерсти? Кожа, белая как мрамор, или сердце, холодное как лед?

— Он сказал, что твоя кожа как мрамор? — хмыкнул Лука мне на ухо. — Скажи ему, что под платьем у тебя спрятан диплом по экзорцизму и очень плохой характер. Или просто наступи ему на ногу, я добавлю веса.

Объект моей сегодняшней охоты пододвинулся ближе, и запах гнили стал почти невыносимым.

— А не боитесь, сударыня, что фортуна — дама капризная и может потребовать... иных закладов?

— Он только что предложил тебе то, о чем я думаю? — взвился Лука. — Анюта, скажи ему, что его физиономия напоминает мне задницу старой мантикоры после несварения! Ну же, оскорби его, это будет весело!

Я невольно фыркнула от сравнения Луки. Услышав мой смешок, Николай Петрович подался вперед, думая, что я заигрываю. И в этот миг маска соскользнула. Его черты исказились, кожа на лице словно натянулась на чужой, слишком острый череп, глаза блеснули багровым. Это был уже не чиновник. Это была оболочка.

— Пора, — прошептала я, выставив на стол все свои выигрыши, а сверху положила небольшую шкатулку, обитую потертым бархатом. — Ва-банк, милостивый государь, — мой голос был тверд. — Против вашего... внимания.

Глава 7

Утро в Петербурге выдалось на редкость колючим. Один из тех дней, когда город словно пытается выжить тебя со своих улиц: туман липнет к лицу, а ветер с Невы норовит забраться под самое добротное сукно.

Я шла по набережной, чувствуя в ридикюле приятную, но тревожную тяжесть серебряной шкатулки. Внутри неё, запертый между иконами и заговорённым бархатом, бесновался мелкий паразит, которого мы вчера так удачно извлекли из несчастного чиновника. Отчет я заполнила утром наскоро, и совсем не по форме рапорта, как нас учили. Вечер, проведенный в ресторане с Лукой, закончился почти утром, и перепела с шампанским не стали единственным его украшением.

Сейчас я думала о том, о чем стоило подумать вчера еще до второй бутылки игристого: официант, пребывающий в шоке от количества снеди, принесенной им к моему столу, скорее всего, сегодня с самого утра рассказывал друзьям о вдове, съевшей не менее трех перепелов, одного фазана и пять профитролей, размером с кулак. О количестве выпитого я даже вспомнить боюсь – Лука пил, как пожарная лошадь.

Сейчас же, мой бес, в совершенно прекрасном расположении духа, невидимый для прохожих, кружил вокруг меня, как перекормленный ворон.

— Анюта, ну признай, я был великолепен! — зудел он мне прямо в ухо. — Как я его подсек? Как он дернулся, когда понял, что колье — это не подарок судьбы, а высоковольтный капкан? Правильно ведь я повторил? «Вы-со-ко-вольт-ный»! Прекрасное новое слово, Анна. Спасибо тебе за него. А запах? Ты чувствовала, как пахнет жареный бес? Напоминает старые сапоги, брошенные в камин. Клянусь, я заслужил хотя бы фунт трюфелей. Или хотя бы не жить в этой конуре, где из щелей дует так, что ноги по утрам сводит судорогой. Дворник либо топит свою дворницкую так, что, вспотев, аки крестьянин на пахоте, воняет похуже любого из наших, либо выстудит ее до температуры смертницкой. Никакой тебе золотой середины!

— Лука, угомонись, ноги у тебя не мерзнут. А спать в моей квартире ты не будешь никогда! — тихо ответила я, едва шевеля губами. — Ты подождешь меня в парке. У меня к ротмистру есть разговор, который тебе слышать совершенно не обязательно.

— Опять секреты? — Он картинно обиделся и кувыркнулся в воздухе. — Я, можно сказать, жизнь за тебя кладу, в морды мерзким чинушам вцепляюсь, а она меня — за дверь! Это дискриминация по видовому признаку, вот что это такое.

Мы подошли к тяжелым дверям Управления жандармерии. К нему вела красивая аллея, где сейчас гуляла молодежь. Мой руководитель занимал должность вполне банальную, но за ней скрывалось его основное, главное дело. Я остановилась и строго посмотрела в пустоту, где, как я знала, болтался мой бес.

— Жди меня в сквере на скамье. И не вздумай пугать голубей или подглядывать в окна. Это приказ, Лука. Он что-то пробурчал про «неблагодарных смертных», но послушно спикировал в сторону ближайших деревьев.

Я проследила, как Лука, приняв облик серой дымки, примостился на спинке скамьи прямо над плечом молодого офицера. Юноша, лет двадцати двух, в расстегнутой шинели, с лихорадочным блеском в глазах, в десятый раз перечитывал измятый листок бумаги.

— «Мой милый Алеша, обстоятельства сильнее нас...» — вслух прочитал Лука, принюхиваясь к запаху дешевых духов, исходящему от письма. — Фу, какая пошлость. Алеша, дружок, она же тебе врет. У неё почерк человека, который спит и видит, как бы выскочить замуж за лабазника с тугим кошельком. А ты тут сидишь, сопли на кулак наматываешь. Жизнь, юноша — это не гербарий из засохших чувств, это скотобойня. Либо ты ешь, либо тебя.

Я грустно улыбнулась. Офицер, конечно, его не слышал. Он лишь тяжело вздохнул и уставился на серые воды фонтана. Лука раздраженно дернул щекой.

— Посмотрел бы ты на меня, — продолжал бес. — Я вот существую без диеты и выходных, служу одной заносчивой девице с замашками инквизитора, и ничего, не жалуюсь. А у тебя — и мундир приличный, и зубы все на месте. Эх, мне бы твои возможности, я бы этот Петербург на уши поставил за одну ночь...

Этот бес знал, что я его слышу, да и говорил он это явно для меня. Выдохнув, я прошла медленно мимо них и дернула тяжелую дверь.

В здании пахло воском, казенным табаком и какой-то особенной, архивной тишиной. Глеб Иваныч ждал меня в своем кабинете. Это был человек старой закалки: сухой, как вобла, высокий, с глазами цвета невского льда, седой, хотя имел достаточно роскошную шевелюру.

Когда я вошла, он даже не поднял головы от бумаг, лишь указал пером на стул напротив. Я молча достала шкатулку и поставила её на полированную поверхность стола. Серебро тускло блеснуло в свете газовой лампы.

— Дело закрыто, господин ротмистр, — сказала я. — Объект захвачен. Николай Петрович пришел в себя, хотя, боюсь, головная боль будет мучить его еще неделю. Панфилов наконец взглянул на шкатулку. Его пальцы, унизанные старыми шрамами, осторожно коснулись крышки. Он не открывал её — знал, что ловушка одноразовая и вскрывать её здесь опасно.

— Хорошая работа, Лиходеева, — его голос звучал глухо. — Чисто сработали.

— Что с ним будет? — я кивнула на шкатулку. — С тем, кто внутри. Ротмистр устало потер переносицу. Выглядел он сегодня совсем не так, как всегда: круги под глазами, рассредоточенный взгляд.

— Через пару дней он уйдет за Предел. Шкатулка устроена так, что внутри создается своего рода вакуум для подобных сущностей. Он просто… растворится, вернется в ту пустоту, из которой пришел. Не беспокойся, мучений не будет. Просто небытие.

Я кивнула, хотя на душе все равно было неспокойно. Несмотря на всю мерзость этих существ, в моменты поимки я чувствовала их животный, почти человеческий страх. Но правила есть правила. Я открыла ридикюль и достала пачку ассигнаций.

— Вот остаток средств. На посещение клуба и «вдовий» наряд ушло меньше, чем предполагалось. Здесь сто четырнадцать рублей. — Спокойно расшифровала я свои расходы.

Панфилов замер. Он явно не ожидал, что я верну деньги. Обычно агенты списывали всё до копейки на «непредвиденные расходы». Он молча взял деньги, пересчитал их с профессиональной скоростью и пододвинул мне ведомость. Я расписалась, чувствуя на себе его странный, изучающий взгляд. Деньги исчезли в недрах массивного сейфа, и тяжелый щелчок замка поставил точку в этой финансовой части.

Глава 8

Я присела на соседнюю свободную скамью, стараясь не привлекать внимания, и открыла ридикюль, делая вид, что ищу платок. Но на самом деле я смотрела на молодого человека глазами профессионала, который слишком много времени провел в анатомическом театре.

Мужчине было едва ли двадцать пять. Красивое, тонкое лицо с той особой бледностью, которую в свете называют «благородной», а врачи — признаком глубокого истощения. Глаза, то ли голубые, то ли зеленые, в этом сером питерском свете совершенно не читались точно.

Его пальцы, сжимавшие измятый лист письма, мелко дрожали. Он не просто читал — он впивался глазами в строчки, будто искал в них приговор или прощение. Внезапно воздух вокруг нас словно замер. По затылку пробежал знакомый ледяной сквозняк, от которого волосы на шее встали дыбом. Пространство на мгновение подернулось маревом, и я почувствовала этот запах — тяжелый, металлический, отдающий серой и старым подвалом.

Я замерла, инстинктивно сжав пальцы на ручке ридикюля. Неужели я ошиблась? Неужели за этим юношей уже пришел кто-то из Бездны, почуяв его слабость и отчаяние? Тень за его спиной показалась мне слишком длинной, слишком живой...

Но через секунду я выдохнула. Ощущение было острым, но поверхностным. Это не был живой бес. Это был «шлейф». Лука сидел здесь совсем недавно, изводя бедного парня своими нравоучениями о несовершенстве жизни, и его энергия пропитала даже старые доски скамьи. Это был всего лишь едкий озоновый след моего собственного демона, который он оставляет повсюду, как отпечатки пальцев.

Я посмотрела на Алексея. Он выглядел так, будто еще один порыв ветра — и он просто рассыплется в прах. Игнорировать такое состояние я не могла — профессиональная привычка спасать то, что еще можно спасти, всегда была сильнее осторожности.

— В Петербурге письма редко приносят добрые вести в такую погоду, — негромко произнесла я, обращаясь скорее к небу, чем к нему.

Офицер вздрогнул и повернул голову. Его взгляд, блуждающий и туманный, медленно сфокусировался на мне. Он посмотрел на меня так, будто я была привидением, вышедшим из тумана.

— Простите? — голос мужчины звучал сухо и надтреснуто, как старый пергамент. Ох уж эти низкие, бархатные мужские голоса, от которых мурашки бегут по спине. Редко в набор к такой внешности дают еще и голос, но этому экземпляру повезло. Но, что-то подсказывает, что он не в курсе.

— Я говорю, почта в нашем городе обладает удивительным талантом выбирать самые мрачные дни для своих откровений, — я слегка повернула голову и мягко улыбнулась ему из-под вуали. — Вы так крепко сжимаете это письмо, поручик, что боюсь, чернила скоро останутся у вас на ладонях.

Он посмотрел на свои руки, будто только что их заметил, и поспешно, неловко спрятал письмо в карман шинели. Его щеки тронул едва заметный, болезненный румянец.

— Виноват, сударыня. Я... я не заметил, как увлекся.

— Увлечение — это когда читают стихи, — заметила я, внимательно изучая его зрачки. Они были расширены, несмотря на дневной свет. — А у вас на лице написано решение, которое вы приняли, и боюсь, оно вам самому не нравится.

Он замер, пораженный моей прямотой. В ином случае он мог бы счесть это дерзостью, но в моем голосе, вероятно, было достаточно того спокойного авторитета, который всегда действовал на людей отрезвляюще.

— Вы очень проницательны, — пробормотал он, опуская голову. — Но иногда решений просто не остается. Есть только... обстоятельства.

— Обстоятельства — это декорации, Алексей, — я намеренно использовала его имя, которое услышала от Луки, надеясь, что он не заметит этой странности в общем замешательстве. — А актер здесь вы. И сцена пока не закончилась.

Он резко вскинул голову, в его глазах промелькнуло изумление, смешанное с испугом.

— Откуда вы... откуда вы знаете, как меня зовут? Мы знакомы?

Я позволила себе легкий, почти беззвучный смешок.

— Город тесен, а моя память на лица — это мое проклятие и дар одновременно. Кажется, я видела вас в обществе... общих знакомых. — Я поднялась со скамьи, поправляя перчатки. Нужно было оставить его в том состоянии, когда любопытство перевесит желание страдать. — Меня зовут Анна. И если вам когда-нибудь покажется, что «обстоятельства» слишком сильно сжимают горло — заходите на чай. Я знаю отличный рецепт от петербургской хандры, и в нем совсем нет лауданума.

Я сделала небольшой шаг в сторону, чувствуя, как он провожает меня взглядом — теперь уже живым, зацепившимся за реальность. И еще раз порадовалась, что не поленилась утром, и оделась с особой тщательностью. Молодой человек, которого утром выбрал то ли от скуки, то ли по какой-то совсем другой причине мой бес, был очень красив.

В этот момент я почувствовала, как рядом материализовался Лука, буквально вибрируя от возбужденности.

— Нет, ты видела? — Лука зашагал рядом, его полупрозрачный силуэт едва заметно мерцал в тени домов. — Столько драмы из-за одного клочка бумаги. Эти смертные так любят купаться в собственных слезах, что я иногда удивляюсь, как вы еще не эволюционировали в жаб.

— Хватит, Лука, — отрезала я, прибавляя шагу. — Что в папке у Панфилова? Бес картинно выждал паузу, поправил лацкан пиджака и произнес с каким-то почти религиозным восторгом, смакуя каждый звук:

— Ма-ни-и-ак.

Я остановилась так резко, что какой-то разносчик газет едва не врезался в мою спину, пробормотав извинения. Я обернулась к Луке и посмотрела на него так, как обычно смотрят на очень запущенную гангрену — с профессиональным интересом и легкой брезгливостью.

— Что ты сказал?

— Ну, «мани-ак»! — повторил он, явно довольный произведенным эффектом. — Новое слово, Анна! Модное! Пахнет порохом, безумием и очень длинными протоколами. Глеб Иваныч прямо так и подумал, когда читал рапорт.

Я проигнорировала его энтузиазм.

— Как они умерли?

Лука замер. Его брови взлетели вверх, исчезая где-то в районе призрачной шевелюры.

Глава 9

Утренний Петербург встретил меня колючим, пропитанным сыростью ветром, который так и норовил раскидать мою кое-как собранную прическу. Шляпки я ненавидела, и знаю, что думали обо мне прохожие, но в крайнем случае я могла надеть платок, но не шляпку, и это смотрелось еще более странно.

Вчерашний вечер, проведенный в новой ресторации, куда мы якобы зашли погреться с моим бесом закончился там же. Шампанское, каре ягненка и мясной рулет благополучно улеглись в наших желудках, чуточку отвлекая от неудачи в поисках нужной нам информации о новом деле ротмистра.

Записка от Панфилова, пришедшая с самого утра, была очень некстати. Собиралась я долго, ругая на чем свет стоит все, что творится вокруг, проклиная это время, в котором наличие душа – признак богатства.

— О, посмотрите-ка на неё, — раздался в моей голове вкрадчивый, пропитанный ядом голос Луки, как только я вышла за пределы квартиры. Он стоял на лестничной клетке, прислонившись к перилам и курил. Да да, курил! — Снова бежим на зов нашего доблестного жандарма. Платье подобрано кое-как, на щеке залом от подушки… Анна, Анна, не знаешь ты себе цену и совершенно не умеешь пользоваться своими данными.

Я проигнорировала его, стараясь не шевелить губами. К присутствию Луки, когда он невидим, привыкнуть не получится, и мне всегда будет казаться, что в голове моей живет кто-то еще. Но я научилась сосуществовать с этим саркастичным бесом, который видел мир как шведский стол, где главным блюдом были человеческие пороки.

Здание управления жандармерии встретило меня привычной суетой. Стук пишущих машинок, беготня курьеров, запах табака и чернил. Я поднималась по широкой лестнице, погруженная в свои мысли, когда на площадке второго этажа в меня буквально врезался высокий мужчина в офицерском мундире.

От неожиданности я едва не потеряла равновесие. Его руки, затянутые в безупречно чистые перчатки, вовремя подхватили меня за локти.

— Простите, ради Бога! Я был так невнимателен... — начал он, и замолчал на полуслове. Я подняла взгляд и узнала его. Алексей. Тот самый офицер, которого я вчера пыталась утешить и отвлечь от дурных мыслей.

— Гляди-ка, — тут же оживился Лука. — Это же наш вчерашний страдалец! Анна, смотри, как он на тебя пялится. У него на лбу написано: «Я готов писать тебе плохие стихи при свечах». Совсем одурел от своей любовной истории, даже дороги перед собой не видит. Может, подтолкнуть его? Лестница высокая, лететь будет красиво.

— Перестань, — мысленно шикнула я на беса.

Алексей тем временем не спешил отпускать мои локти. В его глазах вспыхнул живой, неподдельный интерес.

— Вы... — он запнулся, припоминая имя, которого я не называла. — Какая удивительная встреча. Я весь вечер корил себя за то, что вчера, после вашего приглашения, я совершенно растерялся и не спросил вашего адреса. Я ведь не против прийти к вам на обещанный чай, честное слово. Я даже искал вас...

Его тон был мягким, почти умоляющим, но мне сейчас было совершенно не до романтических прогулок и чаепитий, хотя внешность этого мужчины притягивала, чего уж там!

Панфилов ждал, и, скорее всего, уже рвал и метал, потому что прошло уже не меньше трех часов, как его посыльный доставил мне «приглашение».

— Алексей, я рада, что вы в порядке, — я мягко высвободила руки, стараясь улыбнуться как можно вежливее, но при этом сохраняя дистанцию. — Но сейчас я очень спешу. Дела, знаете ли...

Я уже приготовилась проскользнуть мимо него, когда из двери на лестницу раздался громовой голос Глеба Ивановича:

— Алексей Петрович! Я вас заждался в кабинете, а вы тут, оказывается, с девушками беседы ведете!

Я обернулась и Панфилов замер, увидев меня. Его брови поползли вверх, а лицо на секунду приняло выражение крайней озабоченности. Я видела, как он напрягся. Мое присутствие здесь было секретом полишинеля, но для обычных сотрудников я должна была оставаться либо случайной просительницей, либо назойливой дамой, хлопочущей по какому-то мелкому делу.

— Ну же, Анна, не упускай шанс, — прошептал Лука, буквально захлебываясь от восторга. — Посмотри на лицо этого старого сухаря. Он боится, что ты сейчас испортишь ему всю дисциплину. Давай, подожги этот фитиль!

Внутри меня проснулся бес — и на этот раз не только в лице Луки. Мне захотелось немного встряхнуть Панфилова, который вечно пытался загнать меня в рамки приличий и секретности.

— Дядюшка! — воскликнула я, придав голосу капризные, звенящие нотки. — Наконец-то я вас нашла! Простите, что отвлекаю от ваших государственных забот, но та сотня, которую вы мне давали на прошлой неделе, совершенно закончилась. А мне ведь не только за жилье платить, мне котов кормить нечем! Вы же знаете, как Маркиз страдает без свежих сливок!

Панфилов на мгновение лишился дара речи. Его лицо начало медленно наливаться густым багровым цветом. Алексей Петрович, стоявший рядом со мной, переводил ошарашенный взгляд с «дядюшки» на «племянницу». Ситуация балансировала на грани абсурда.

Глеб Иванович, к его чести, сориентировался быстро, хотя я видела, как у него дергается глаз. Он понял, что я ерничаю, но подыграть было единственным способом не выглядеть идиотом перед подчиненным.

— Алексей Петрович, — процедил Панфилов, стараясь не смотреть на меня. — Проследуйте ко мне в кабинет. И не берите в голову. Это... дочь моей дальней кузины. Ужасная особа, совершенно невоспитанная и, признаться, не очень приличная. К сожалению, семейные узы заставляют меня терпеть её выходки. Вам с ней лучше дружбы не водить — она испортит вам репутацию быстрее, чем вы закончите эту беседу. Ступайте, я сейчас буду.

Алексей, бросив на меня еще один взгляд — на этот раз полный недоумения и какого-то странного сочувствия, — начал подниматься. Как только он скрылся за поворотом, Панфилов спустился ко мне.

— Ты что творишь? — прошипел он. — «Дядюшка»? «Котов кормить»? Анна, ты в своем уме?

Лука в моей голове просто заходился в приступе хохота. — «Не очень приличная особа»! Слышала, Анна? Тебя только что официально признали падшей женщиной в глазах этого юнца. А Панфилов-то каков! Какая драма, какой накал! Пожалуй, он сегодня тебя переиграл, и я «снимаю шляпу»!

Глава 10

Я выбрала скамью в самом дальнем углу сада, там, где совершенно желтые уже ветви лип сплетались в причудливую сень, скрывая нас от любопытных глаз из окон жандармерии.

Мне нужно было время, чтобы переварить услышанное в управлении, и, что еще важнее, мне нужно было дождаться Алексея Петровича так, чтобы «дядюшка» Глеб Иванович, поймав нас снова вместе, не испортил мою игру. Лука, усевшийся рядом, и раскинувший руки по спинке скамьи просто заходился в экстазе.

— О, посмотри, как он семенит! — завывал бес, и тут же, вполне профессионально поменял голос, которым он пытался передразнить офицера: — О, Анна, свет моих очей, я лечу к вам на крыльях своей неопытности, едва не теряя по дороге шпагу и остатки здравого смысла! Позвольте мне упасть в эту лужу у ваших ног, лишь бы вы соизволили взглянуть на мои начищенные сапоги!.

Я едва сдерживала смех, прикрывая рот кончиком шелкового платка. Алексей действительно шел быстро, почти бежал, его шинель развевалась на ветру, а лицо выражало ту степень благородного смятения, которая так свойственна молодым людям, возомнившим себя героями романтических повестей.

— Анна! — он запыхался, когда наконец дошел до моей скамьи, и замер, не решаясь сесть без приглашения. — Простите мне мою навязчивость... и еще раз прошу прощения за Глеба Ивановича.

Я милостиво кивнула на место рядом с собой.

— Присаживайтесь, Алексей Петрович. И не стоит извиняться за дядюшку. Он человек суровый, военная косточка. Видимо, сегодня он действительно встал не с той ноги... или его расстроил какой-нибудь особенно дерзкий отчет.

Алексей с облегчением опустился на скамью, стараясь не задеть меня полой шинели. Было еще не так уж и холодно, чтобы прибегать к верхней одежде. Во всяком случае, мне лично достаточно было шерстяного платья.

— Вы удивительно великодушны, — горячо произнес он. — Глеб Иванович... он предан делу, но иногда забывает о приличиях даже с близкими. Его слова о вашей... э-э... «неприличности»... Это было совершенно излишне. Я уверен, он просто хотел уберечь меня от вашего очарования, понимая, что против него у простого офицера нет шансов.

— О, как тонко зашел! — хмыкнул Лука. В этот момент он картинно приложил ладонь к груди и закатил глаза. — Ваше очарование, сударыня, подобно удару обухом по голове — так же внезапно и оставляет приятный звон в ушах. Анна, он же просто ходячий сборник комплиментов из дешевых журналов. Но посмотри, как он краснеет!

Я взглянула на Алексея и улыбнулась. На самом деле, мне было смешно именно из-за комментариев беса, но офицер принял мою улыбку на свой счет.

— Вы часто улыбаетесь, когда молчите, — заметил он с каким-то благоговейным придыханием. — Кажется, в вашей голове роятся только самые добрые и светлые мысли. Это так редко встречается в Петербурге, где все только и думают, как бы выслужиться или не проиграться в карты.

— Светлые мысли? — Лука расхохотался так, что у меня в висках застучало. — Анна, скажи ему, что ты сейчас думаешь о том, как бы незаметно вытащить у него из кармана то письмо, не повредив его нежную психику. Или о том, что у него левый ус дрожит, как крыло мотылька, а правый вроде как вообще приклеен, — как хорошо, что только я видела, как Лука почти вплотную приблизил свое лицо к его, и рассматривал усики над губой офицера. — Ах, нет, это его собственный... Какая жалость, — Лука сел, сделав вид, что и правда, расстроился, но тут же вскочил и присев передо мной продолжил: — Слушай, а давай я предстану перед ним в образе ангелочка? Ну, знаешь, крылышки, арфа, пухлые щечки? Он же тогда окончательно решит, что ты — святая, и отдаст тебе не только сердце и тайны следствия, но и ключи от казенного сейфа.

Лука и вправду попытался состроить «ангельскую» мину — выпятил губы, сделал глаза огромными и невинными, что в его бесовском исполнении выглядело как пародия на херувима с тяжелым похмельем. Я кашлянула, возвращая себе серьезность.

— Алексей Петрович, вы мне льстите. Я всего лишь женщина, которая пытается найти свое место в этом огромном городе. Но скажите... вчера, когда мы столкнулись... вы были так расстроены. Это письмо, что вы держали в руках... Оно как-то связано с вашим дурным настроением?

Лицо Алексея мгновенно потускнело. Он опустил взгляд на свои перчатки, и я увидела, как его пальцы непроизвольно сжались. — Вы удивительно проницательны, Анна. Да, это письмо... Его передал мне мой старый друг. Мы вместе росли в одном имении. Его младшая сестра, Наденька... — он замолчал, подбирая слова. — Она написала это письмо за три дня до того, как... как слегла. Странная болезнь, врачи разводили руками, а потом полное истощение сил. И самое страшное, что теперь, когда я начал разбираться в делах управления, оказалось, что она не единственная. Барышни из хороших семей, молодые люди, полные жизни... они словно гаснут, как свечи на сквозняке.

Он вдруг осекся и испуганно посмотрел на меня.

— Простите... я не должен был... Это ведь тайна следствия. Я просто... я так виноват перед ней. Я не придал значения ее первым жалобам, думал — девические фантазии, меланхолия...

— Не казни себя, мой маленький принц, — промурлыкал Лука. — Ты просто был занят, по всей видимости, какой-то лирикой? Анна, лови его на слове! Он сейчас в том состоянии, когда мужчине нужно выговориться на груди у понимающей женщины, — бес бросил взгляд на мою грудь, и тяжело выдохнув, закончил: — но в этом платье у тебя нет ни малейшего намека на ее существование…

Я чуть подалась вперед, глядя на Алексея из-под ресниц, придавая своему взгляду смесь искреннего сочувствия и легкого, едва уловимого флирта.

— О боже, как это ужасно... — прошептала я. — Алексей Петрович, мне так жаль вашу знакомую. Вы знаете, я ведь тоже недавно переехала из...

— Из Москвы? — перебил он меня, подавшись навстречу. В его глазах вспыхнул азарт. — Вы ведь из Москвы, правда? Я чувствую в вас что-то, что так отличает от присущей Петербургу чопорности. Я и сам перебрался сюда всего пару недель назад. Специально ради этого дела. Отец был категорически против, он прочил мне место в Гвардии, спокойную службу, балы... Но я поставил условие. Я сказал: «Батюшка, если я не разберусь, что происходит с этими несчастными детьми, я не смогу спокойно носить этот мундир».

Глава 11

— Анна, я... я бы с радостью провел с вами ещё немного времени, но меня действительно ждут. Глеб Иванович, полагаю, уже недоволен моей задержкой. — Мой новый знакомый поднялся из-за стола, оправил мундир. — Я прошу вас, не принимайте близко к сердцу всё, что он мог сказать раньше. Он человек прямой, но... не злой. И он очень гордится вами, поверьте. Просто не любит показывать этого.

— Ну, что вы, Алексей Петрович, — я махнула рукой. — Я себя знаю куда лучше, чем кто-либо со стороны. Не переживайте.

— Я... я пошел. До свидания, Анна. Надеюсь, до скорой встречи? Вот здесь мой адрес. Полагаю, вы пока не хотите открывать вашего, но я буду ждать весточки, — он протянул мне бумажку, которую, вероятно, заполнил красивым, ровным, каллиграфическим почерком еще в кабинете Панфилова.

Он выглядел таким милым и неловким в своем смущении, что мне даже стало немного жаль.

— До свидания, Алексей Петрович, — я кивнула.

Он поспешно развернулся и зашагал прочь, но, сделав пару шагов, обернулся и еще раз мне поклонился, прежде чем выйти из ресторана.

— Ну вот, — ехидно промурлыкал Лука, — и весь роман. Даже на чай не оставил, не говоря уж о каких-то более существенных поступках. Хорошо, хоть еду не заказал! А ты-то, я смотрю, уже размечталась о молодом офицере, поцелуях под луной и прочей любовной дряни, от которой у меня зубы сводит. Согласен, экземпляр великолепный, но только обертка. Если у тебя есть желание любить красивую пустоту, дерзай, но ты представлялась мне натурой полной, и даже богатой внутренне…

— Да ничего я не размечталась! — я фыркнула. — И вообще, тебе бы только о еде думать.

— А что тут думать, — ответил Лука, и я заметила, как по моей тарелке с только что принесенным официантом бифштексом скользнула вилка. Кусочек мяса исчез.

Я перехватила вилку и поковыряла ею в тарелке, стараясь придать более-менее приличный вид процессу исчезновения мяса.

— Теперь еду тебе будем брать на вынос.

— Фу! — Лука скривился. — Есть на ходу, как какой-то лавочник. Что за пошлость? Ресторация — это особое место. Здесь и аппетит иной, и вкус острее.

— Твой аппетит всегда прекрасный, — напомнила я, — ты и на помойке лакомиться готов, если допрежь этого недельку поголодаешь.

— Недельку голода, Анна, ты забываешь, что для меня это вечность, — обиженно протянул бес, проглатывая остатки огромного куска. — Но не будем отвлекаться, твоя старушка ждёт.

Я взяла экипаж и назвала адрес, указанный Панфиловым. Поездка заняла чуть больше часа, но в карете мы хотя бы могли говорить без опасения быть подслушанными. Лука, не уставая, пересказывал эпизоды своей вечной жизни, то и дело сбиваясь на рассказы о каких-то диковинных яствах, которые ему доводилось пробовать. — А ещё, Анна, вы только представьте, однажды в Вавилоне... — начал он, но я его перебила.

— Лука, сосредоточься. Мне нужна твоя помощь. Как ты чувствуешь след беса?

— След беса, Анна, это не след лошади, — насмешливо протянул он. — Его не видно на росе и не почувствовать ноздрями. Но я чувствую все же. Это стоить, конечно же усилий, и, разумеется, потребует компенсации…

Я мысленно пожалела о вопросе, но боялась озвучить тайну о своем страхе, что когда-то, как в случае с ним в первый раз, просто не почувствую опасность заранее, и пообещала ему ещё один бифштекс.

Наконец, экипаж остановился у добротного дома, окруженного кованой оградой. Адрес соответствовал. Дом выглядел респектабельно, даже роскошно. Я вышла из кареты, осматриваясь. Во дворе цвели поздние осенние астры, а на окнах виднелись кружевные занавески, сквозь которые пробивался свет уютного внутреннего убранства. Нас встретила пожилая служанка в накрахмаленном чепце. Я представилась:

— Анна Добро… Доброходова, из Общества защиты брошенных детей.

— Проходите, барышня, — служанка провела нас в гостиную. Гостиная поразила меня. Это был не дом сумасшедшей старухи, одержимой демонами.

Это была обитель образцовой русской интеллигенции прошлого века. Тяжелые портьеры, натертый до блеска паркет, фортепиано в углу, на стенах — в золоченых рамах фотокарточки: румяные карапузы с бантиками, юные барышни с мечтательно приподнятыми бровями, бравые офицеры с Георгиевскими крестами.

Целая галерея счастливой семьи, казалось бы. И посреди всего этого великолепия, в глубоком кресле с высокой спинкой, сидела она. Вдова генерала. Аккуратная седая причёска, тонкие пальцы с обручальным кольцом, лежащие на книге в кожаном переплете. Она была одета в строгое, но изящное платье из темного бархата, а на ее груди лежала камея.

— Не откажетесь ли вы от чаю, милая барышня? — она улыбнулась. Её улыбка была ледяной, но совершенной. — Дорога, должно быть, утомила вас.

Я согласилась, чувствуя, как вдруг накатывает странная усталость. Служанка принесла чай в тончайшей фарфоровой чашке. От чая исходил тонкий, непривычный аромат. Я сделала глоток, затем ещё один. Тепло растеклось по телу, и я почувствовала, как мышцы расслабляются.

— Я слушаю вас, сударыня, — видимо, дав мне время, чтобы согреться напитком, начала она, а её голос был не по-старчески тверд, без малейшей дрожи. — Какое дело могло привести Общество защиты детей в мой скромный дом?

Я начала свою заготовленную речь про беспризорных сирот, про то, как важно им обрести семью, про то, какие благородные люди посвящают себя этому делу. Вдова генерала слушала меня внимательно, не перебивая, только едва заметно кивая головой. Но я не видела в её глазах ни капли сочувствия, ни тени эмпатии.

Она была словно статуя – красивая, безупречная, но равнодушная. Её взгляд скользил по мне, оценивая, словно я была предметом антиквариата, а не человеком.

— Ваша речь весьма трогательна, сударыня, — наконец произнесла она. — Но, боюсь, я ничем не могу помочь вашему Обществу. Да и слышу о нем впервые. Мои собственные дети и внуки вполне благополучны, и я не вижу причин тревожиться о чужих.

Я почувствовала, как между словами Луки в моей голове промелькнуло: «Анна, она лжёт. В этом доме что-то не так». Но я не успела отреагировать.

Глава 12

Темнота внутри шкафа была настолько плотной, что казалось, её можно резать ножом. Прошло, наверное, минут пятнадцать. Я считала удары собственного сердца, пытаясь подавить нарастающую панику. Мочевой пузырь мой - хорошо тренированная мышца, потому что работу свою я любила, и терять время на его прихоти не могла.

— Лука, — прошептала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты собираешься что-то делать или мы будем ждать, пока я окончательно превращусь в предмет мебели?

Бес молчал. Это было на него не похоже. Обычно он затыкался только в двух случаях: когда набивал утробу или когда замышлял очередную пакость. Но сейчас тишина была иной — тяжелой, раздумчивой. Я чувствовала его присутствие где-то на периферии сознания, он словно свернулся клубком, переваривая ситуацию.

Когда моё терпение уже готово было лопнуть, и я открыла рот, чтобы выдать всё, что думаю о его полезности, он подал голос. И этот голос заставил меня похолодеть. В нём не было привычного ёрничанья и сарказма. Он звучал сухо, низко и пугающе серьезно.

— Анна, — произнес он, и я поняла, что сейчас случится разговор, который бывает раз в жизни. — Давай заключим сделку. Я, хоть и считаюсь личным бесом твоей семьи, знаю о Лиходеевых гораздо больше, чем все вы, вместе взятые, за последние три поколения.

Я замерла. Внутри всё напряглось.

— Что за сделка? — спросила я, стараясь подражать его ледяному тону.

— Я готов рассказать тебе об одной семейной реликвии. Старая штука, её давно спрятали, потому что некому было пользоваться. Дар у семьи уж больно истончился. Она называется «Узда Асмодея». С ней ты сможешь ловить бесов покрупнее этой вдовушки. Эта старушенция… она не просто одержима, Анна. То, что она из себя представляет, на порядок выше меня по иерархии. Если бы у тебя была Узда, ты бы учуяла её еще на пороге, и не пила бы этот чертов чай.

Волна гнева захлестнула меня. «Ах ты дрянь такая!» — едва не закричала я, но вовремя прикусила язык, вспомнив, где нахожусь.

— То есть ты знал? Ты знал, что это за вещь, знал, как она работает, и молчал? Мы сидим в этом вонючем шкафу только потому, что ты решил поиграть в тайны? Да я бы тебя… если бы я могла до тебя дотянуться, я бы тебя по молекулам разобрала! —Я дернулась, веревки больно впились в запястья. Но потом холодный рассудок взял верх. Это я оказалась в таком положении. Это я доверилась внешнему благополучию генеральской вдовы. — Не забывай, — прошипела я, — что, если мы не выберемся, ты просидишь остатки веков в этом шкафу. Твоя энергия иссякнет без подпитки. А когда на этом месте возведут каменные стены — а их возведут, вот тебе крест, Петербург перестраивается каждое десятилетие — ты окажешься вмурован в них заживо. Будешь вечным пленником фундамента. Тебе это нравится? И еще… в самом начале нашего с тобой знакомства ты обещал мне артефакт! — вспомнила вдруг я наш уговор у стен дома, где жили мои предки.

Лука помолчал, я прямо чувствовала, как он взвешивает мои слова на своих невидимых весах.

— Я подумаю над твоим предложением про фундамент, — наконец ответил он, и в его голос вернулась крохотная толика привычного сарказма. — Но не забывай, дорогая, что наш доблестный Панфилов ждет тебя. Если ты не вернешься к вечеру, он поднимет на ноги всё управление. И он придет сюда. Только вот беда — он не сам пойдет по квартирам. Он отправит кого-то вроде этой… как её… Бесовой. Если она обнаружит меня в этом шкафу, — продолжал Лука, — она не станет разбираться, чьих я буду, чей род охраняю и какие у нас с тобой высокие отношения. Она отправит меня на тот свет по прописке в ту же секунду. И сделает это очень болезненно. Так что я спокоен только потому, что знаю точно – сюда придут. Но сделка… сделка — это другое.

Я поняла, что он прав. Он не боится шкафа, он боится моих «коллег» из надзора. Но его сделка – отдельная тема, на которую он готов говорить только сейчас. Я, конечно, могла поставить условие: тайна про артефакт, или его жизнь, но сейчас сама была заинтересована в целости и сохранности этого беса. И уверена, он это тоже понимал.

— Хорошо, — выдохнула я. — Как только я услышу голоса помощи, как только пойму, что мы спасены, я позволю тебе удалиться на десять километров. Гуляй, дыши, ешь что хочешь, я не буду тебя призывать. Но сначала — Узда.

— Нет, Анна, — отрезал он. — Сделка совершается сейчас. И свою часть ты выполнишь сразу, здесь, в этой темноте.

— И что ты хочешь взамен за информацию об артефакте? Золото? Душу? — я горько усмехнулась.

— Мне не нужны твои побрякушки и твоя душа, которая и так наполовину принадлежит не тебе, — Лука сделал паузу. — Я хочу знать твою историю. Всю. Кто ты на самом деле? И какое отношение ты имеешь к роду Лиходеевых? Я чувствую, что ты… другая. Ты пахнешь не так, как те, кто был до тебя. В тебе есть стержень, который не выковать в этой реальности. Да и нет у этой семьи незаконнорожденных! Расскажи мне, откуда ты пришла, Анюта.

Сердце пропустило удар. Он знал. Или догадывался. Рассказать правду о будущем, о моей службе, о том, как я оказалась здесь? Это было запрещено всеми мыслимыми законами. Но «Узда Асмодея»… инструмент, позволяющий работать в одиночку, не оглядываясь на Панфилова и не боясь таких вот «вдовушек»… Это было слишком заманчиво.

— Узда позволит мне… подчинять их? — спросила я, надеясь выиграть время.

— Она позволит тебе их видеть, ловить и удерживать. Это как поводок для таких, как я, только гораздо жестче. С ней ты станешь истинной хозяйкой положения. Но цена — твоя искренность. Здесь нет никого, кроме нас. Шкаф надежно хранит секреты. Рассказывай. Кто ты?

Я закрыла глаза, вдыхая пыльный воздух. Интересно, сколько сейчас времени? Глеб Иванович наверняка уже посматривает на часы.

— Ладно, — прошептала я. — Слушай. Но если ты хоть слово… Приказываю ни слова не говорить другим о том, что услышишь сейчас, — вспомнив, что власть у меня какая-никакая перед ним имеется, с пафосов сказала я.

— Клянусь пеплом своих предков, Анна. Рассказывай. Да и кому? Кроме тебя, меня, считай, никто не видит и не слышит!

Глава 13

На какое-то время я зажмурилась, чтобы снова посмотреть на Луку, и понять – увижу ли его опять вот так – как в прибор ночного видения. Открыла глаза. Бес сидел передо мной в прежней позе – сложив ноги под собой. Руки его упирались в колени. Он молча наблюдал за мной.

— И? Петроглифы, говоришь? Что-то я о них знаю, Анна Львовна, но не помню, что именно, — бес даже глаза прикрыл, будто пытаясь считать информацию откуда-то с изнанки черепа.

— Да, поехала в Карелию, на Онежское озеро. С первым попавшимся туроператором. А когда на месте оказалась, почувствовала внутри тишину. Впервые, Лука! Впервые сама с собой в мыслях не спорила, ничего не обсуждала. Пустота и тишина… и сосны шумят как-то…как-то особенно мирно, что ли… А когда к камню прикоснулась, лечь на него захотелось.

— Легла? – бес аж шепотом заговорил.

— Присела на землю, а к нему спиной прижалась. И заснула, кажется. А проснулась – вокруг ночь и тишина. Филин только один ухает…

— А может это сова ухала?

— Может, но это не важно.

— Еще как важно, Анюта! Филин это…

— Рот закрой, а то я рассказывать брошу, орнитолог мамкин!

— Почему это мамкин? — бес похоже, даже обиделся такому сравнению.

— В общем, детали, пожалуй, опущу, иначе, неделю еще придется рассказывать. Говорю с тобой только потому, что узда твоя нужна как воздух. А долги я отдаю! Монахи меня там ждали. А я голая…

— Прям целиком? Вся? – Лука аж присвистнул и встал на ноги.

— Сядь, дурак. Мне тебя там не видно. Шею выверну. И так не ворочается уже. Конечно вся! Мне потом объяснили, что одежда не может во времени переместиться – только живой организм. И с этими монахами я пришла ночью в монастырь.

— Голая? С монахами? – бес не только не сел, но и принялся суетно мельтешить, местами пропадая, но я видела колебания воздуха, похожие на пары от бензина, и всегда знала, где он находится.

— Сядь, а то ты когда активизируешься, воняешь еще сильнее. Ся-адь! — приказала я и он вернулся в прежнюю позу. — Как долго я была в монастыре, и чему меня там учили рассказать не могу, но видела я вашего брата достаточно, и одержимых вами тоже видела. Ну, ты и сам прекрасно знаешь, что от меня бесу не скрыться.

— Знаю, Анна Львовна, а как же, я ведь вам потому и доверился…

— Потому что или стать моим помощником, или вернуться на малую Родину тебе светило, поближе к адскому пламени, а ты не больно работать любишь, так ведь?

— Ну, вы не особо меня унижайте, знаете, — бес надулся и отвернулся, — я ведь тоже честь имею и…

— Хвост ты имеешь, да. А вот честь – это не про нас с тобой, слушай дальше. А будешь дуться, закрою разговор. Да, и осталось-то того рассказа, на пару минут. В общем, сначала мне попытались дать учителей этикета, письменности, но, когда эти две премудрые женщины увидели, что я и без них обхожусь, частично отстали. Единственное, танцам обучили на кой-то черт…

— Не поминай отца моего…

— Рот закрой, и не перебивай, а то я тебе с ним встречу обеспечу. Экстренную. И последнюю… перед твоей смертью, — прервала я очередное словоблудие беса. — На чем я там остановилась? А! после обучения меня привезли на... не важно, в общем… Так я стали подданной Российской империи, — этими словами хотела я закончить уже разговор, но Лука, все еще, кажется, обдумывающий слова «голая с монахами», цокнул языком.

— А про Победоносцева не хотите рассказать? Обер-прокурор Святейшего синода Константин Петрович Победоносцев… — Лука встал, заложил руки за спину, и принялся с видом университетского преподавателя расхаживать по шкафу. — Вы ведь все его протеже? Он начальник службы, в которой вы работаете? Он? Ви-ижу, как глаза у вас позеленели, значит я в точку попал. Слышал, он, с самим государем эту вашу службу планировал…

— Закрой рот и сядь. И вот эти имена, которые сейчас озвучил, не произноси больше, а лучше и вовсе забудь. Ирина Петровна, коли узнает, что ты в курсе тайной информации, даже разговаривать со мной не станет, — прошипела я, чувствуя, как внутри разгорается огонь: откуда этот недоумок узнал о тайне, и чем это грозит лично мне?

Константин Петрович Победоносцев – единственный, кто владеет полной информацией о нас – Невских стражницах, призванных из будущего, и странным образом оказавшихся женщинами. Все до одной!

Кроме меня в этой организации еще четверо, и увидела впервые каждую из них я только на присяге, после обучения в монастыре. Охарактеризовать их в тот момент я не пыталась даже, поскольку, несмотря на то что все были разными, я думала только об одном – возможности вернуться назад.

Наверное, я была единственной, кто так тяжело переживал эти перемены. Жить там, где нет хороших собеседников, коим в моей прошлой жизни являлся друг – бармен, жить там, где ты видишь на улице не только людей, но и бесов, плетущихся следом, а то и сидящих на шее, и все туже, туже заматывающих на этих шеях удавку из навязываемых грехов, я не желала.

— Удивительно, — наконец выдохнул он. — Значит, ты — гостья из будущего. Это объясняет твою странную манеру общения и то, почему ты так легко манипулируешь многими.

— Твоя очередь, — напомнила я. — Где Узда?

— Она в одном укромном месте, — тихо ответил Лука. — В одном из тайников. Правда, тебе придется покопать немного… пару метров в глубину… Но, чтобы её достать, тебе придется очень сильно постараться. Я расскажу подробности, когда мы выйдем. Думаю, сейчас самое время приказать мне удалиться подальше от этого дома, да и вообще, от Петербурга, — абрис беса колыхнулся и пропал в темноте.

В этот момент где-то в глубине квартиры раздался грохот выбиваемой двери и резкий, командный голос:

— Именем императора! Обыскать здесь всё! Каждую щель!

Я узнала этот голос. Панфилов.

— Приказываю покинуть пределы Петербурга, Лука! И вернуться, как только я окажусь в своей квартире одна! — быстро приказала я.

— Благодарствую, — выдохнул бес, и я почувствовала, как его энергия начала отдаляться, готовясь к рывку.

Глава 14

Колеса кареты мерно постукивали по булыжной мостовой, и этот ритмичный звук, обычно усыпляющий, сейчас отдавался тревогой в моей груди. Хотелось срочно оказаться дома, помыться после пребывания в чреве этого чертового шкафа и улечься на свою дорогущую перину, купленную чуть ли не за половину месячного содержания.

Панфилов сидел напротив. Я видела, как он несколько раз глубоко вздыхал, собираясь что-то сказать, как шевелились его усы, предваряя очередной вопрос или нравоучение. Но стоило ему приоткрыть рот, как я, не глядя на него, резко подняла руку. Ладонь замерла в воздухе коротким, рубящим жестом.

— Не надо, — выдохнула я, глядя в окно на проплывающие мимо серые фасады домов, тонущие в вечерних сумерках. — Помолчите, ротмистр. Просто... дайте мне доехать в тишине.

Он замер, обиженно засопел, но уступил. В карете воцарилась тяжелая, липкая тишина, нарушаемая лишь скрипом рессор. Я прислонилась лбом к холодному стеклу. Ритм движения кареты начал играть со мной злую шутку, проваливая память в прошлое.

Закрывая глаза, я видела не темные улицы Петербурга, а тот самый день, когда такая же карета — только более казенная, строгая — везла меня к высокому, величественному зданию Синода. Помню, как меня поразил контраст: снаружи — строгое административное здание, символ государственной мощи, а внутри — храм. Меня вели длинными коридорами, где эхо наших шагов казалось слишком громким, почти кощунственным.

Когда тяжелые дубовые двери распахнулись, я замерла. Это был не просто зал для собраний. Высокие своды, лики святых, глядящие со стен с суровым осуждением, и тяжелые паникадила, чьи свечи едва разгоняли густой, почти осязаемый полумрак. Нас рассадили странно. Не кучно, как обычно сидят, а на большом расстоянии друг от друга. Мы переглядывались в этой полутьме — украдкой, короткими, пугливыми взглядами. Мы ждали присяги.

Это слово тогда казалось мне слишком тяжелым, военным. Но это была именно она — клятва, которая должна была навсегда связать наши судьбы со службой, о которой мы имели лишь смутное представление.

Девушки были похоже одеты, да и шляпки, прикрывая лица, заставляли думать, что все они на одно лицо. В отличие от меня, которая еще в карете сорвала и отбросила на сиденье дурацкий головной убор — ту самую «фиговину», которая мешала дышать и колола лоб.

Я сидела тогда на своей скамье, чувствуя себя самозванкой. Мои ладони потели, а в голове набатом стучало: «Зачем я здесь? Что я здесь делаю?». Мы все были там как на заклании, выбранные по каким-то тайным критериям, о которых нам не потрудились сообщить. В том полумраке Синодального храма я впервые почувствовала, что за нашими спинами стоят тени.

Карета подпрыгнула на выбоине, и я больно ударилась плечом о стенку. Видение рассыпалось. Я снова была здесь, рядом с сопящим Панфиловым.

— Анна Львовна, вы побледнели, — не выдержал мой начальник, который, я была уверена, всю дорогу станет меня отчитывать и в хвост, и в гриву. Его голос был полон искренней тревоги. — Может, велим остановиться у аптеки? Я заставлю открыть, провизор живет этажом выше… Нашатыря? Или воды?

Я медленно повернула к нему голову. Его лицо, доброе и немного нелепое в этом тусклом свете, вернуло меня в реальность.

— Нет, — я постаралась, чтобы голос звучал твердо. — Просто воспоминания. Знаете, Глеб Иваныч, мне кажется, я не справлюсь с чем-то серьезным. Думаю, мое призвание сюда было ошибкой.

Панфилов нахмурился, не совсем понимая, о чем я, но сочувственно кивнул.

— Это только кажется, Анна… Анечка. Ведь остальные стражницы тоже были не совсем удачливы сразу… А ваше прошлое, оно как незаживающая рана, тянет назад, — философски заметил он. — Но сейчас вы дома. Возврата нет… Ой, и правда дома. Почти приехали. Позвольте мне проводить вас до дверей, — он, как всегда, стараясь преподнести беседу максимально глубоко и философски, путался в понятиях, а потом, и вовсе, терял нить беседы. А сейчас, похоже, был рад, что меня можно высадить.

Пока я входила в парадную, поднималась на свой этаж, открывала двери квартиры, и завалившись в нее, сидела в кухне, перед глазами проносилась история того дня. Той самой присяги.

Возле алтаря стоял сам Победоносцев и священник в золотом облачении. Обер-прокурор кивком указал на девушек, они поднимались и подходили ко входу в алтарь. Дальше нас, естественно, не впускали.

— Вот и пришло, барышни, ваше время начать служение Империи. Вы, избранные, ныне стоите на пороге новой жизни. Вам дан дар видеть то, что сокрыто от обычных глаз. Но помните: великая сила — это и великое бремя. Бремя, которое отныне вы будете нести во имя высшей цели - защиты Державы от её невидимых врагов. Вы станете щитом, отражающим тьму. И помните, барышни, ваша плоть и дух отныне принадлежат Русской Земле и Православной церкви. Можете представиться друг другу.

— Полина Андреевна Туманова, - представилась немного дрожащим голосом красивая, худощавая, с русой косой, голубоглазка. Она какое-то время щурилась, а затем смешно пучила глаза, а потом хихикнула и добавила: — Я раньше видела плохо. Сейчас зрение наладилось, а вот привычка щуриться осталась.

— Татьяна Фёдоровна Ведовская, — эта заявила о себе громко и четко. Она мне понравилась сразу, наверное, потому, что мы были чем-то похожи: и ростом и цветом волос, и этой ехидной улыбкой.

Я не сдержалась и выступила из темноты, чтобы высказаться:

— Ну что, поздравляю, барышни. Теперь мы официально государственное имущество. Надеюсь, статус «священного инвентаря» хотя бы подразумевает приличный обед после мероприятия?

Полина с Татьяной посмотрели на меня, потом друг на друга. но хоть улыбнулись, и то вперёд!

— Анна Львовна Лиходеева, — представилась я. — Вас тоже бесит шляпа? — спросила у Ведовской, окинув ее более внимательным взглядом.

— Невероятно, — ответила Ведовская, и тоже скользнула по мне взглядом. — Антенна для приёма галлюцинаций. В моём случае в виде давно почивших граждан.

Глава 15.

— Ну и долго ты будешь изображать соляной столп, Аннушка? — голос раздался так внезапно, что я даже не вздрогнула. Слишком устала для испуга.

Лука сидел напротив. Табурет был в кухне один, но он умело делал вид, что под ним тоже есть мебель, и сидел сейчас, закинув ногу на ногу. Его полупрозрачный силуэт в полумраке кухни казался чуть более плотным, чем обычно, но всё равно в нем чувствовалась какая-то изможденность. Он не кривлялся, не прыгал по шкафам. Сидел тихо, разглядывая свои длинные пальцы.

— Я тебя не звала, — буркнула я, хотя знала, что это ложь. Мысленно я тянулась к нему всю дорогу, хотела быстрее обсудить тот самый артефакт, хоть мысли и блуждали вокруг моего недавнего прошлого.

— Звала, дорогая, еще как звала. Твой ментальный фокус так искрил, что я едва не оглох, — он поднял на меня взгляд, и в его глазах, обычно полных насмешки, промелькнуло что-то похожее на осторожность. — Я сидел тихо, потому что не хотел тебя задевать. Вижу же, что ты сейчас как оголенный нерв — тронь, и либо убьешь, либо сама рассыплешься. Жаль, мысли твои читать не умею, устав не позволяет, да и силы не те, но по твоей физиономии понятно: состояние у тебя, мягко говоря, не сахарное.

Я перевела взгляд на печку. Холодная, черная пасть. Чтобы сварить кофе, нужно было вставать, тащить щепки, возиться со спичками... Мысль об этом отозвалась в челюсти тупой ноющей болью, словно у меня разом воспалились все зубы. Я издала какой-то неопределенный звук — не то стон, не то рычание.

— Ох, эти страдания по бытовому комфорту. А могли бы жить в хорошем доме со слугами, есть из хрусталя с позолотой… — Лука картинно вздохнул, но с места не сдвинулся. — А ведь раньше, Аннушка, в мои лучшие годы, когда я не был заперт в этой чертовой спальне на десятилетия, я бы щелкнул пальцами — и твоя печка запела бы, а твой этот... как ты его называешь? Отвратный черный напиток… Он бы уже дымился в чашке. Но увы. За годы вынужденного простоя я, знаешь ли, подрастерял былую прыть. Ослаб, усох, превратился в тень самого себя.

Он наклонился чуть ближе, и в его голосе зазвучали медовые нотки, за которыми всегда скрывался подвох.

— Это я к чему... Неплохо бы госпоже стражнице подумать о том, как помочь своему верному спутнику набраться сил. Ты ведь понимаешь, что сытый бес — это не только, как ты выражаешься: «ценный мех», но и куча решенных проблем?

— Сил ему набраться, — я наконец заставила себя встать и поплелась к ящику с дровами. — Еду я тебе точно не доверю. Зная твою натуру, после твоего «приготовления» меня ждало бы как минимум жесточайшее расстройство желудка, а как максимум — я бы начала плеваться серой. Так что сиди и не отсвечивай.

Я начала растапливать печь. Щепки были сухими, и вскоре веселое пламя заплясало на поленьях, отбрасывая на стены длинные, дергающиеся тени. Лука наблюдал за моими манипуляциями с каким-то странным выражением лица — смесью голодного интереса и легкого презрения к моему ручному труду. Когда джезва наконец оказалась на огне, а я снова рухнула на табурет напротив беса, я припечатала ладонью по столу.

— Всё, хватит прелюдий, Лука. Не исчезай, сиди здесь. Пришло время тебе выполнять свою часть нашего уговора. Я тебе всё выложила: и про прошлое, и про свою работу, и про то, как сюда попала. Теперь твоя очередь.

Бес заерзал на табурете. Он вдруг стал очень внимательно изучать трещину на кухонном столе, начал поправлять воображаемые манжеты, потом и вовсе попытался изобразить глубокую задумчивость.

— Ну, Аннушка, ты ведь так устала... Столько времени в путах, в этом шкафу... Это тебе не ерунда какая-то, это, знаешь ли, серьезная психологическая травма для существа твоего порядка. Может, сначала кофе? А потом, когда силы вернутся... Глядишь, я бы даже переодеться смог во что-то более приличное, а то этот облик уже приелся...

— Лука! — я повысила голос. — Об артефакте. Живо. Ты обещал.

Он втянул голову в плечи и как-то по-детски шмыгнул носом, хотя это выглядело в его исполнении крайне фальшиво.

— Какая ты всё-таки деспотичная женщина. Вся в прабабку свою, Аграфену. Та тоже, помнится, если чего втемяшит в голову — хоть святых выноси. Ладно, ладно, не сверли во мне дыру взглядом.

Я налила себе кофе, обжигающе горячего и горького, и впилась в Луку глазами. Тот наконец перестал кривляться, хотя вид у него был такой, будто его заставляют признаться в краже ложечек из монастырской трапезной.

— Артефакт этот... Узда Асмодея, чтоб его черти в аду побрали — хотя они и так его там берут, — начал Лука, и его голос стал непривычно серьезным. — Твои пра и прапрабабушки с этой штуковиной управлялись так ловко, что мне до сих пор икается при воспоминании. Для них ловля нашего брата была сущим пустяком, утренней разминкой перед завтраком. Они выходили на охоту, как на прогулку.

Он замолчал, поглядывая на меня. Я видела, что ему неудобно. Даже больше — ему было как будто стыдно. Бес, которому стыдно? Это было что-то новое.

— И что в ней такого особенного? — спросила я, прихлебывая кофе. — Почему ты так мнешься, будто я тебя спрашиваю о размере твоего... ну, ты понял… хвоста!

— Остроумно, Лиходеева, очень остроумно, — Лука поморщился. — Скрывать мне особо нечего, просто... обидно это. Понимаешь, это приспособление... оно… ну… узда с цепочками. Тонкими такими, из особого сплава, который в вашем мире и не встретишь. И секрет там в составе. Благодаря какому-то алхимическому вареву, которым эти цепи пропитаны, мы, бесы, не воспринимаем их как угрозу. Представь: ты видишь перед собой просто кусок железа. Никакой опасности, никакого магического фона. Мы не чувствуем ловушки, пока она не коснется кожи.

Он замолчал и как-то зябко передернул плечами. Я терпеливо ждала, хотя душило желание огреть его чем-то тяжелым прямо поперек довольной рожи. Чуяло мое сердце, что подвох есть в каждом его слове. Ведь должен же быть кроме этого артефакта какой-то талмуд – хоть какая-то-то, написанная этими самым моими прабабками инструкция по применению Луки. Внутренний голос говорил, что бес знает о записях, но ни за что не расскажет – будет по чуть выдавать тайны, но только если ему это будет выгодно. Вот, допустим, сейчас, проговорился про то, что силы может иметь побольше, даже такие, чтобы легко огонь разжечь и переодеться. А украсить себя – для него, считай, одно из самых важных деяний. Но этим я собиралась воспользоваться позже.

Глава 16

Мы вышли из ресторана, и я почувствовала, как вечерний петербургский воздух, пропитанный сыростью и запахом табака, мгновенно выдувает остатки тепла. Вид у меня был, мягко говоря, специфический. Для похода в приличное заведение я выбрала наряд, который в приличном обществе назвали бы «катастрофой». Плохенькое платье из дешевой саржи, купленное на Сенном рынке специально для маскировки, сидело на мне так, будто его шили на испуганное привидение.

Но возвращаться домой переодеваться времени не было — копать землю в саду старой усадьбы в шелках было бы верхом идиотизма, а эта тряпка всё равно была предназначена на заклание грязи и дерну. Рядом, едва не светясь от удовольствия, семенил Лука. Его полупрозрачная физиономия выражала такое блаженство, какое бывает только у бесов, соприкоснувшихся с грехом чревоугодия.

— Нет, Аннушка, ты как хочешь, а расстегаи с куропаткой — это единственное оправдание существования этого города, — он довольно кряхтел, поглаживая себя там, где у нормальных людей находится желудок. — А борщ? Ты видела этот навар? Это же не еда, это поэма, написанная жиром и свеклой. Понимаешь, в чем твоя беда? Ты относишься к пище как к топливу, а ведь хорошая, со вкусом поданная трапеза — это фундамент для здорового духа. Даже если этот дух, как я, временно лишен плоти.

— Фундамент моего банкротства — вот что это такое, — огрызнулась я, кутаясь в поношенную шаль. — Ты сожрал мой недельный запас на дрова и свечи за один присест. Надеюсь, куропатка не встанет у тебя поперек твоей нематериальной глотки.

Я молчала, обдумывая планы на вечер. Выбора не было. Нам придется вернуться в тот самый игорный дом, где я уже имела сомнительное удовольствие играть в карты. Лука, при всей его невыносимости, был прав в одном: жить хочется на широкую ногу, а не на ту хромую конечность, которую мне предлагала моя нынешняя финансовая ситуация. Держать себя в черном теле только ради того, чтобы когда-нибудь купить приличный комод — идея так себе. Если уж я ввязалась в эту историю со стражницами, то хотя бы должна выглядеть как женщина, у которой есть деньги на прислугу, а не как та, что сама выносит помои.

Возница, завидев мой решительный взмах рукой, притормозил у тротуара. Экипаж был под стать моему платью — разболтанный, пахнущий старым овсом и мокрой кожей, но выбирать не приходилось. Только такие согласятся уехать за город, подождать сколько нужно и привезти обратно.

Последние копейки исчезли в кармане возницы с тихим, почти издевательским звоном, напоминающим звук маленькой гильотины для моего бюджета.

— На окраину, — бросила я, называя адрес усадьбы, из которой когда-то вытащила этого рогатого прощелыгу.

Мы ехали в тишине, если не считать бесконечного дребезжания колес и трескотни Луки. Он знал, мерзавец, что при вознице я не стану на него шипеть и требовать заткнуться, поэтому пользовался моментом на полную катушку.

— Игорный дом — это твой шанс, Аннушка, — вещал он, устроившись на сиденье напротив так вальяжно, будто это был его личный выезд. — Там кошельки у господ такие толстые, что у них одышка начинается, когда они их достают. Но! В этом твоем... наряде... тебя пустят разве что на кухню, кости обгладывать. Тебе нужны платья. И не просто платья, а такие, чтобы декольте заканчивалось где-то в районе здравого смысла, а кружева было столько, чтобы у мужчин рябило в глазах. Ты должна выглядеть как доступная вдовушка, понимаешь? Скорбящая, но готовая к утешению. Это состояние полностью лишает мужчин остатков ума. Они смотрят на вырез, а не в карты. И вот тогда мы их тепленькими и возьмем. Суммы нам нужны крупные, душа моя. Очень крупные. Я, знаешь ли, привык к определенному уровню сервиса.

— Если ты не замолчишь, я прикуплю не платья, а экзорциста на полставки, — прошептала я одними губами, глядя в окно.

Возницу я попросила остановиться не у самих ворот усадьбы, а чуть поодаль, за поворотом, где густые заросли ивняка скрывали дорогу. Вылезая из кареты, я почувствовала, как в ботинки тут же просочилась холодная влага.

— Ну и где мы возьмем инструмент, о великий ценитель куропаток? — спросила я, когда экипаж скрылся в тумане. — Я не собираюсь рыть землю ногтями.

Лука спрыгнул на землю, не оставив на грязи ни следа, и махнул рукой в сторону забора.

— Спокойствие, только спокойствие. Там копать-то — всего ничего. А кирка там и осталась. Сантиметров десять под березовой палочкой взрыхлишь — и найдешь. Моя... то есть твоя прабабка Аграфена ее там оставила. Мудрая была женщина, не чета тебе. Велела мне, когда придет время, рассказать всё наследнице дара. Вот я и рассказываю. Чти семейные традиции, Аннушка.

— Прабабка, значит, — я прищурилась. — А ничего больше она не велела передать? Ну, кроме того, что я должна заниматься земляными работами в чужом саду?

Бес внезапно замолчал. Его прозрачные ушки дернулись, а взгляд стал подозрительно изучающим. Он начал разглядывать облака, которых не было видно из-за тумана.

— Лука, — я сделала шаг к нему. — Ты ведь обязан выполнять мои приказы. Наш уговор еще в силе.

— Ну, формально... — он замялся, потирая нос.

— Рассказывай. Всё, что велела передать бабка Аграфена. Это приказ.

Лука театрально откашлялся, поправил несуществующий галстук и указал мне на узкую тропку вдоль забора, которая вела к покосившейся жерди.

— Она сказала: «Передай этой девке, что если она будет такой же упрямой, как ее мать, то пускай хотя бы научится слушать беса, потому что у него мозгов больше». Но это так, лирика. Пошли уже, копательница.

Он указал на место, где нужно было отодвинуть жердь, чтобы пролезть внутрь. Мы оказались за длинным приземистым строением, которое когда-то явно было конюшней. Сейчас оно выглядело как скелет огромного животного, забытого посреди пустоши.

— Не бойся, — шепнул Лука, хотя я и не думала бояться. — Экипаж хозяйки отбыл в город на неделю, конюха нет, он в деревне празднует что-то очень спиртосодержащее. Мы тут одни.