Липкая паутина

Печальный мир!

Даже когда расцветают вишни...

Даже тогда…
Исса (1768-1827)

Грациозная тень скользнула за окном спальни. Луна светила сегодня особенно ярко: на небе ни облачка, звезды аккуратно мерцают на темном полотне, лишь бы не затмить собой владычицу ночную. И она, красуясь собой, заглядывала в каждое окно, в которое только могла дотянуться, а от того тень на полу была еще четче и ярче, чем обычно.

Сегодня все закончится. Он чувствовал это, знал. Хотя подобное и бывало уже не раз, сейчас же уверенность в этом худощавом и истощенном теле так и бурлила, отчаянно стремясь вырваться наружу, но не зная как...

Он сидел в углу на полу, обхватив себя за колени, будто ребенок лет пяти-шести, что напридумывал себе монстров в шкафу и под кроватью, а потому ему безопаснее всего около стены, пока мама не прибежит на крики и детский плач, чтобы успокоить, чтобы заверить в полной безопасности и отсутствии каких-либо “бабаек”.

Но он знал, что это не игра воображения, не “бабайка” из детского шкафа с одеждой. Лишь одного он не знал: что это или кто это. Оставалось лишь строить догадки и, путаясь в собственных мыслях, пытаться понять, чем же мог он прогневать это… существо.

Окно распахнулось с тихим и протяжным, мерзким скрипом, впуская в спальню не свежий ночной воздух. Это был ледяной поток, пробирающий до самых костей, пропахший сырой землей, сладким женским, нет, скорее даже девчачьим, парфюмом. И он сокрушенно опустил голову, лбом касаясь самих коленей, сжимаясь весь как только мог, пока в мыслях проносились события его жизни. Сквозь шум собственного сердцебиения и сбитого дыхания, он уловил шелест одежды и звук шагов, еле слышимый, мягкий, осторожный, как если бы шли босиком и, вероятно, так оно и было.

Страх захватил его полностью, сжимая обжигающе-ледяными когтистыми лапами горло, не давая издать ни звука. Тело его не слушалось: пошла мелкая дрожь, как бывает в моменты, когда нервозность и страх смешиваются в крови, а в паху стало горячо и влажно, и это ощущение, теперь уже вперемешку и со стыдом, расползалось по ткани во все стороны. И мокрая ткань липла к коже. И к запахам в спальне добавился новый: горячий и въедливый. Теперь все вокруг напоминало сырой старый подвал, где последними и единственными гостями были дворовые кошки.
Невозможно было поднять голову с колен, как и невозможно было открыть глаза: одинаково не хотелось видеть и постыдные последствия страха, и причину этого страха…

— Отчего же ты не смотришь на меня?

Мелодичный голос разлился по всей комнате, он исходил ниоткуда и одновременно отовсюду, манящий и сладкий, словно золотистый мед стекающий с ложки невыносимо медленно, спадая крупными каплями, оставляя тончайшие тягучие ниточки...

Сам он был как муха, попавшая в сладкий плен липкой жижи, но все же ей он не был: не хотел дергаться, в тщетной попытке освободиться, ведь знал, что так будет только хуже. Наблюдал это множество раз: жалкое насекомое пыталось освободиться, отчаянно дёргая лапами и крыльями, уже плотно увязшими в меду, оно делало лишь хуже себе, увеличивая свои страдания в сто крат и ускоряя свой печальный исход.

Нет, мухой он точно не был. Он был беспомощен, испуган, как и та девушка, чьи глаза, пустые и полные слез, отпечатались в его памяти навечно, словно их выжгли, чтобы наверняка, чтобы не забыл, чтобы прокручивал сцену вновь и вновь в своих мыслях…

Его отпуск в Японии подходил к концу, но так не хотелось отсюда уезжать. Это была его мечта, побывать в стране восходящего солнца и последние деньки он планировал провести в пеших прогулках по улицам живописного Киото, наслаждаясь архитектурой и растительностью.

Вот и сейчас, стоило солнцу скрыться за горизонтом, он вышел на вечернюю прогулку, построив сегодня маршрут по окраине города, желая заглянуть в каждый проулок, отчаянно пытаясь ничего не упустить.

Он прогуливался по непривычно пустым улицам, когда пронзительный крик заставил остановиться на месте, подняв волну мурашек по телу. Ведомый болезненной смесью любопытства и страха, двинулся в сторону источника, благо девушка, а это без всяких сомнений была именно она, продолжала кричать. Руки задрожали, стоило подойти вплотную к темному проулку, откуда по ощущениям тьма вываливалась на улицы города вместе с криками и рыданиями беспомощной девушки... Словно это место было средоточием всего ужаса этого города, всех пороков и зла всех сердец здесь живущих.

Он стоял как вкопанный, боясь даже лишний раз сделать вдох, лишь бы не заметили, не услышали.

Она плакала. Тихо, жалостливо, из последних сил, что остались. Он же схватился крепко за угол дома, чтобы устоять на месте, осторожно заглянул за него, вглядываясь в мрак: девушка лежала на спине на каком-то возвышении, возможно, это был мусорный бак, кофта на ней была порвана или порезана, тяжело было это определить. Руки безвольно повисли вниз, пока пустые глаза смотрели вдаль, не по улице, а, казалось, в никуда, будто здесь ее уже не было и осталось лишь тело, принимающее на себя весь ужас и боль. Над ней нависал мужчина, пьяный, раскрасневшийся, с сальной улыбкой, обещающей все девять кругов Ада…

Он потерял равновесие всего на секунду, шаркая носком обуви по асфальту, и этого оказалось достаточно, чтобы она заметила. Только она, ведь мучитель был крайне увлечен ее телом. Ее прояснившийся взгляд зацепился за фигуру в тени дома, вызывая новый поток горячих слез, в которых был стыд и облегчение, надежда, что ее спасут.