Лисица

Плейлист

1. G-IDLE «Hann» – одиночество, холод, скрытая сила.
2. TAEYEON «Fine» – скрытая боль, попытка казаться нормальной.
3. BTS «Black Swan» – творческое безумие, страх потерять дар.
4. Stray Kids «Red Lights» – навязчивые мысли, опасная одержимость, грани контроля.
5. AESPA «Welcome To My World» – зов иного, опасное притяжение.
6. HEIZE «Happen» – медленное, неотвратимое сближение.

Глава 1

Тени длиннее тел. Неон впивается в асфальт, растекаясь сиреневыми и кобальтовыми лужами. Я иду по ним — неспешно, считая шаги. Триста семьдесят четыре, триста семьдесят пять. Каблуки стучат по брусчатке, звук сухой и чёткий, человеческий. Я научилась.
Улица ведёт в гору, к кафе «Мираль». Вывеска мигает раз в три секунды — буква «и» всегда гаснет позже остальных. Я знаю этот ритм, как знала ритм шаманских бубнов столетия назад. Всё повторяется. Только города меняются.
Дверь звякает стеклянным колокольчиком. Внутри пахнет старыми зёрнами, кислинкой молока и тишиной. Моя смена начинается в полночь, когда дневные люди уже спят или пьяны, а ночные ещё не проснулись. Безопасное время. Промежуток.
— Соён-ах, — хрипит вентилятор над барной стойкой. Его голос — единственный, кто называет меня по имени здесь. Владелец, старый Ким, уже дома. Он оставляет мне ключи и термос с адреналиновым чаем, который я никогда не пью.
Я включаю кофемашину. Её рёв заполняет пространство, вытесняя тишину. Пока она разогревается, иду в крошечную служебную комнату. Вешаю пальто на крючок. Подхожу к зеркалу над раковиной.
Отражение. Девушка с чёрными волосами до плеч, прямая чёлка, глаза чуть раскосые. Милое лицо. Безобидное. Я смотрю пристальнее. Контуры не плывут. В глазах нет лишних отсветов. Я медленно поворачиваюсь, смотрю через плечо.
Ничего. Только стена, облезлая краска.
Выдыхаю. Сегодня всё в порядке. Хвосты спят, прижаты к позвоночнику, невидимые даже для меня, если не концентрироваться. Но я чувствую их — тяжёлое, тёплое бремя у основания спины. Девять шлейфов потенциальной силы. Восемь целых. Один — сломанный, он короче других и ноет при смене погоды, как старый перелом.
Возвращаюсь за стойку. Первый клиент приходит в полпервого. Мужчина лет сорока, в помятом костюме. От него пахнет одиночеством и усталостью. Он заказывает американо, садится у окна, достаёт ноутбук. Я готовлю напиток, и пока вода проливается сквозь молотые зёрна, я позволяю себе… приоткрыться.
Не сильно. Совсем чуть-чуть. Как если бы приподняла крышку кастрюли, где кипит суп.
Его эмоции тянутся ко мне тёплым, серым паром. Усталость — с горьковатым привкусом. Лёгкая, знакомая тоска по чему-то, что, возможно, никогда не принадлежало ему. Я вдыхаю. Невидимым, внутренним жестом направляю этот поток к себе. Он оседает где-то в глубине грудной клетки, как глоток крепкого чая. Не сытно, но достаточно. Чтобы не испытывать голод. Чтобы не искушаться большим.
Он даже не вздрагивает. Просто вздыхает глубже и утыкается в экран. Я отдаю ему чашку. Наши пальцы не соприкасаются.
— Спасибо, — бормочет он, не глядя.
— Не за что, — отвечаю я голосом, который звучит почти искренне. Почти.
Так проходит два часа. Несколько таких же одиноких душ. Несколько глотков безрадостных, но чистых эмоций. Я почти расслабляюсь. Завариваю себе кофе — чёрный, без ничего. Горький, как правда, которую я себе не говорю.
Дверь открывается снова. Колокольчик звонит чуть резче. Входит парень.
Он не похож на моих ночных клиентов. Не несёт на себе печать офисного рабства или ночного гуляки. Джинсы, чёрная худи, наушники на шее. В руках — потёртый кейс для ноутбука. Он выглядит… прозрачным. Но не в смысле слабости. Скорее, как чистое стекло, через которое видно больше, чем должно быть.
Он останавливается у стойки, его взгляд скользит по мне. Не оценивающий. Изучающий.
— Эспрессо, пожалуйста, — говорит он. Голос тихий, немного хрипловатый, будто он давно не использовал его по назначению.
Я киваю, отворачиваюсь к кофемашине. И тут я это слышу.
Его дыхание.
Оно не такое, как у других. Не просто вдох-выдох. В нём есть… ритм. Сложный, как полифоническая музыка. В нём слышны отзвуки чего-то глубокого, спокойного и одновременно безумно грустного. Я замираю на секунду, рука сама собой тянется к портафильтру. Мне нужно сделать усилие, чтобы не прислушиваться, не разбирать этот паттерн на ноты.
Когда я поворачиваюсь, чтобы отдать ему крошечную чашку, он смотрит прямо на меня. Глаза тёмные, почти чёрные. В них нет страха. Нет любопытства в обычном смысле. Есть… узнавание?
— Вы всегда работаете одна по ночам? — спрашивает он, не отводя взгляда.
— Это безопасный район, — автоматически отвечаю я, отработанной улыбкой.
— Я не об этом, — говорит он тихо и берёт чашку. Его пальцы длинные, с тонкими суставами. На мизинце левой руки — тонкий серебряный ободок. — Ночью тихо. Хорошо слышно.
О чём это он? Моё сердце, древний и ленивый мускул, делает один тяжёлый, гулкий удар. Я чувствую, как сломанный хвост у основания спины дёргается, посылая слабую волну ноющей боли вдоль позвоночника.
— Что можно услышать? — спрашиваю я, всё ещё улыбаясь. Играю в игру.
Он подносит эспрессо к губам, но не пьёт, будто вдыхает его аромат.
— Всё, — говорит он просто. — Дыхание города. Шум проводов. Тишину между людьми. — Он делает глоток, ставит чашку. — И музыку. Её всегда много. Просто никто не слушает.
Он платит наличными, оставляет мелочь в стеклянной банке для чаевых. Когда он уходит к столику в углу, я вижу, как он натягивает наушники, закрывает глаза и замирает, погружаясь в свой мир. Я не могу отвести от него взгляд. Он кажется островком абсолютного спокойствия в море ночной тревоги.
И я хочу.
Боже, как я хочу.
Не его эмоции. Они кажутся… сложными, многогранными, как те его дыхательные паттерны. Я хочу той тишины, что его окружает. Хочу той музыки, которую он слышит. Хотя бы одним ухом. Хотя бы на мгновение.
Это опасно. Это первый звонок. Привязанность начинается именно так — с любопытства, с желания кусочка чужого внутреннего мира. Я отворачиваюсь, беру тряпку, начинаю с яростью вытирать уже сияющую стойку. Считаю движения. Один, два, три…
Внезапно дверь распахивается с такой силой, что колокольчик взвизгивает в протесте. Вваливается Ара.
Она похожа на вихрь — короткие розовые волосы, джинсы с прорехами на коленях, косуха, увешанная значками. От неё пахнет табачным дымом, краской для тату и злостью.
— Он опять был! — выдыхает она, подбегая к стойке. Её глаза блестят.
— Кто? — спрашиваю я, хотя уже догадываюсь.
— Гадючник! Этот тип в длинном пальто. Стоял напротив салона, смотрел на витрину. Час, Соён! Целый час! — Она хватает со стойки недопитый стакан воды и залпом выпивает. — И не просто смотрел. Чувствовала кожей. Мерзость, знаешь? Холодная, скользкая.
Я чувствую, как по моим рукам пробегают мурашки. Не страх. Нет. Холодная ярость. Спокойная, как лёд на глубине.
— Он что-то сказал?
— Ни слова. Просто улыбнулся, когда я выглянула. И ушёл. — Ара сжимает стакан так, что пластик трещит. — Ты должна быть осторожна. Он явно не отстанет.
Я киваю, глядя куда-то мимо неё, в ночь за окном. Гу Ёнчхоль. Змея. Он дал мне покой на пять лет. Видимо, срок истёк. Он снова почуял мой слабый хвост. Или почуял моё… ослабление. Моё желание быть чем-то иным.
— Я знаю, — говорю я наконец. Голос звучит ровно, чуть устало. — Спасибо, что предупредила.
Ара изучает моё лицо, её взгляд смягчается.
— Эй. Ты же справишься. Мы справимся. Я хоть и не шаманю, как бабка, но кое-какие штуки помню. — Она стучит костяшками пальцев по стойке. — Придётся зайти к старому Пак Сонбину. Купить чего-нибудь… защитного.
— Он тебе продаст только пыль и старые сказки, — я усмехаюсь, но мысль уже засела. Хранитель. Он знал бы, что делать. Или знает, но не скажет.
Из угла доносится лёгкий шорох. Я оборачиваюсь. Парень — Джихун — собирает вещи. Он двигается бесшумно, аккуратно закрывает ноутбук. Его взгляд встречается с моим на долю секунды. В его глазах я не вижу страха или осуждения. Вижу… понимание? Невозможно.
Он кивает мне на прощание, так же молча, и выходит. Колокольчик звонит мягко, почти неслышно.
— А это кто? — Ара приподнимает бровь, смотря на закрывающуюся дверь. — Новый?
— Клиент, — пожимаю я плечами, отворачиваясь, чтобы скрыть внезапную дрожь в пальцах.
— Странный какой-то, — бормочет Ара. — Будто сквозь тебя смотрит. Не нравится он мне.
Но мне он понравился. И в этом была самая большая опасность за всю эту ночь. Больше, чем змеиный дух в переулке, больше, чем ноющий шрам от проклятия. Опасность тихая, мелодичная, пахнущая кофе и обещанием музыки, которую я так отчаянно хотела услышать.
Ночь тянулась дальше. Я смотрела в окно, на пустынную улицу. Где-то там был он — Джихун. И где-то там был Ёнчхоль. Два полюса. Две разные формы гибели.
А я стояла между ними, считая удары своего древнего сердца и притворяясь девушкой, которая просто наливает кофе. Девушкой, у которой за спиной не было девяти невидимых хвостов, а в памяти — весны, которая закончилась предательством и кровью на траве, похожей на рассыпанные жемчужины.
Я допила свой остывший кофе до дна. Горечь разлилась по нёбу, напомнив о том, кто я есть на самом деле. И о цене, которую придётся заплатить, если я снова забудусь.

Глава 2

Цитата: «Когда тебе девять хвостов, ты учишься прятать не их, а глаза. Потому что именно в них люди видят ту бездну, которую боятся признать в себе».
Дождь начался под утро. Не настоящий, а тот, сеульский — мелкий, настырный, превращающий неон в слепые радужные пятна. Я закрыла кафе, провернула ключ в замке до щелчка. Холодная влага сразу же впилась в капрон колготок, зашипела на разогретом асфальте.
Я пошла не домой. Ноги сами понесли меня по знакомому маршруту — узкими переулками, мимо спящих мусорных баков и граффити, выцветших под дождём. Я шла, и сломанный хвост ныл тупой, глубокой болью, будто в кость вставили ржавый гвоздь. Он всегда так реагировал на неё. На сырость. На память.
Лавка Пак Сонбина пряталась в тупике за рынком Кванджан. Днём здесь толкались торговцы, кричали о свежести осьминогов, пахло рыбой и ферментированной капустой. Сейчас же тупик был пуст и молчалив, лишь одинокий фонарь мигал, борясь с рассветом. Вывески не было. Только потускневшая дверь из тёмного дерева и маленькое окошко, заставленное всякой всячиной: сломанные часы, пожелтевшие свитки, кукла без глаза, пузырьки с неведомыми травами.
Дверь скрипнула, едва я коснулась ручки — будто ждала. Внутри пахло пылью, сушёным перцем, полынью и чем-то ещё… старым. Очень старым. Запахом вещей, которые помнят руки, давно истлевшие в земле.
Лавка была одним помещением, заваленным до самого потолка. Полки гнулись под грузом книг без переплётов, керамических горшков, связок кореньев, пучков засушенных растений. На прилавке в беспорядке лежали монеты разных эпох, перья, камни с дырками. Воздух был густым, словно его тоже можно было потрогать.
— Ты ходишь слишком громко для лисицы, — раздался голос из темноты в глубине. Сухой, как шелест палой листвы. — И пахнешь тревогой. Она горькая, как незрелая хурма.
Из-за завесы из бисера вышел Пак Сонбин. Он выглядел на свои шестьдесят — морщины, как карта забытых троп, седые волосы, собранные в небрежный пучок, просторная одежда из некрашеного льна. Но глаза… глаза были молодыми. Не по возрасту. По сути. В них плавала тихая, бездонная усталость всего, что видело слишком много рассветов.
— Меня нашли, сонсаним, — сказала я, не тратя времени на церемонии. Я скинула мокрое пальто, повесила его на спинку стула, который, похоже, ждал меня. Дерево было тёплым, будто его только что освободили.
— Тебя не «находят», дитя. Ты либо прячешься достаточно хорошо, либо нет, — он подошёл к прилавку, начал перебирать связку сушёных грибов. Его пальцы, узловатые и ловкие, двигались беззвучно. — Змея всегда знала, где ты. Она просто ждала удобного момента. Когда ты станешь… мягче.
Последнее слово он произнёс без осуждения. Констатация факта.
— Он приходил к Аре, — выдохнула я, садясь на стул. Усталость накрыла внезапно, тяжёлая и липкая, как дождевая вода. — Стоял и смотрел.
— Он проверяет границы. Ищет слабину в твоей обороне. Твоих друзей. — Сонбин бросил грибы в каменную ступку, начал толочь пестиком. Ритмичный, медитативный звук заполнил лавку. — Ара… она отказалась от дара, но дар от неё не отказался. Он чувствует в ней угрозу. Потенциальную. Как чувствует и твою новую… заинтересованность.
Моё сердце сжалось. «Новая заинтересованность». Так буднично.
— Это не заинтересованность. Это… — я искала слово.
— Неважно, как ты это назовёшь, — перебил он мягко, но непреклонно. — Важно, что это отвлекает. Смещает фокус. Делает тебя видимой. Для таких, как он, эмоциональная связь — яркий огонь в ночи. Особенно, если в ней есть музыка.
Я вздрогнула. Он поднял на меня свои старые-молодые глаза.
— Да, я слышал. Саунд-дизайнер. Он слышит миры, которые другим не дано. Слышит дыры в реальности. И тебя, должно быть, он слышит громче всех. Твоё дыхание. Шуршание хвостов. Стук того самого, сломанного.
Стыд. Горячий, острый, как нож, вонзился мне под рёбра. Я почувствовала себя обнажённой. Не в физическом смысле — к этому я давно привыкла. А в сущностном. Будто этот старик видит не только мою форму, но и все трещины на моей душе, все тёмные уголки, куда я сама боюсь заглядывать.
— Что мне делать? — спросила я, и в моём голосе прозвучала та самая юность, которой у меня не было. Беспомощность.
Пак Сонбин перестал толочь. Высыпал толчёный порошок на квадрат рисовой бумаги, ловко завернул в аккуратную пирамидку.
— У тебя есть три пути, дитя. Первый: бежать. Сменить город, имя, лицо. Ты это умеешь. — Он протянул мне свёрток. — Второй: сражаться. Вырвать ему глотку, пока он не вырвал твой последний хвост. Рискованно. Он стар и хитер. Третий…
Он замолчал, глядя куда-то сквозь меня, в прошлое или будущее.
— Третий? — прошептала я.
— Остаться. Жить. Рискнуть тем, чего ты боишься больше всего. Привязаться. Полюбить. Стать уязвимой. — Его губы тронула едва заметная, печальная улыбка. — Это самый опасный путь. Потому что на нём ты можешь потерять не только хвосты. Ты можешь потерять себя. Или, что страшнее, обрести.
Я взяла свёрток. Он был тёплым.
— Что это?
— Полынь, кора ивы, пепел от сожжённого шелкового шнура, — перечислил он. — Не защитит от змеи. Но поможет сломанному хвосту болеть меньше. И… немного скроет твой внутренний шум. От тех, кто слушает.
Я кивнула, сунула свёрток в карман. Благодарить было не за что. Он не давал подарков. Всё в этой лавке имело свою цену, просто плата не всегда выражалась в деньгах.
— Он вернётся, — сказал Пак Сонбин, возвращаясь за прилавок. — Через три дня. На полную луну. Он захочет поговорить. Не встречай его в одиночестве. И не на своей территории.
Я уже шла к двери, когда его голос снова остановил меня.
— Девятихвостая.
Я обернулась.
— Да?
— Он — человек. Но в нём есть трещина. Такая же, как в тебе. В неё затекает музыка, и вытекает боль. Будь осторожна. Не исцеляй его, пока не готова принять его тьму. И не позволяй ему исцелять тебя, если не хочешь, чтобы он увидел все твои шрамы.
Я вышла. Рассвет уже пробивался сквозь пелену дождя, окрашивая всё в грязно-серый цвет. Свёрток в кармане казался раскалённым углём. Я шла домой, но мысли были далеко. В кафе, где тихий человек с глазами цвета ночи слушал музыку, которой не было.
---
Сон не шёл. Я лежала на полу своей однокомнатной квартиры, глядя в потолок. Окно было открыто, но дождь почти прекратился, осталась лишь морось, шепчущая по подоконнику. Я раскинула руки, позволила своему истинному облику проявиться на мгновение — только для себя, в темноте.
Шелест. Тёплый, бархатистый. Восемь хвостов развернулись веером по полированному дереву пола, мягко светясь в темноте призрачным лисьим светом. Девятый, короткий, со шрамом, похожим на молнию, лежал отдельно, почти не двигаясь. Я провела по нему рукой. Боль была глухой, знакомой. Старым товарищем по несчастью.
Предательство. Клинок, отравленный молитвой шамана. Крики. И его лицо… человеческое лицо, которое я любила, искажённое не страхом, а отвращением. «Чудовище», — прошептал он тогда. И я поверила ему. На тысячу лет.
Я сжала пальцы в кулак. Хвосты исчезли, втянулись обратно в ту точку в позвоночнике, где реальность искажалась, чтобы вместить их. Я снова стала Хан Соён. Просто девушкой. Просто бариста.
На тумбочке замигал экран телефона. Сообщение от неизвестного номера.
Неизвестный: Ваше дыхание сегодня вечером сбилось на три такта. Что-то случилось?
Ледяной комок сжался у меня в горле. Я уставилась на строки. Он слышал. Слышал даже это. Через стены, через улицы.
Мои пальцы зависли над экраном. Что отвечать? Отрицать? Играть дальше? Предупреждать?
Я выбрала что-то среднее.
Я: Вы слишком внимательно слушаете, господин саунд-дизайнер. Это может быть опасно.
Ответ пришёл почти мгновенно.
Неизвестный (Джихун): Опасность — это тишина. Когда не слышно ничего, даже собственного сердца. Вы не тихие. И это… хорошо.
Я отбросила телефон, будто он ужалил. Он лежал на одеяле, экран постепенно гас, оставляя в темноте лишь отблеск. Я прижала ладони к лицу. Во рту пересохло. В груди — знакомое, давно забытое смятение.
Он не боялся. Он… интересовался. И в его интересе не было жажды охотника, как у Ёнчхоля. Не было и страха обывателя перед необъяснимым. Было признание. Признание чего-то иного, сложного, но не обязательно враждебного.
Это было хуже. В тысячу раз хуже.
Я встала, подошла к окну. Напротив, на крыше соседнего дома, сидел ворон. Он смотрел прямо на меня, не мигая. Я знала эту птицу. Глаза Ёнчхоля.
Мы смотрели друг на друга через полоску рассветного неба. Я не отводила взгляда. Пусть видит. Пусть знает, что я не сбегу. Не в этот раз.
Через несколько минут ворон взмахнул крыльями и растворился в сером утре. Но предупреждение осталось висеть в воздухе, густым и тяжёлым, как обещание бури.
У меня было три дня. Три дня до полной луны. Три дня, чтобы решить — бежать, сражаться или остаться. И возможно, всего три дня, чтобы понять, чего на самом деле хочет тихий человек, который слышит музыку в моём дыхании и не убегает от неё.
Я повернулась, взяла со стола свёрток от Пак Сонбина. Развернула. Внутри лежал серый порошок. Я взяла щепотку, положила на язык. Горько. Невыносимо горько. Как правда. Как будущее.
Но где-то под этой горечью, глубоко-глубоко, прятался слабый, едва уловимый привкус ивы. Свежести. Возможности нового начала.
Я знала, что это иллюзия. Но в ту минуту, с горьким пеплом на языке и с видом пустой крыши напротив, мне этого хватило.

Глава 3

Цитата: «Музыка — это язык без слов. А потому — самый честный. В нём нельзя солгать, можно только замолчать. Или закричать».

На второй день я решила его найти. Не ждать, не гадать. Найти.
Это было глупо. Опасно. Противоречило всем инстинктам выживания, которые я копила столетиями. Но в груди сидело жгучее, настырное любопытство, разъедавшее осторожность, как кислота. Кто он? Почему слышит? Что ещё он видит в этом городе, полном спящих духов и невидящих людей?
Я знала его имя. Ли Джихун. Этого было достаточно. Интернет — странная и страшная штука, даже для таких, как я. За час я узнала, что у него есть сайт-портфолио. Неброский, чёрно-белый. Там были перечислены проекты — малобюджетные инди-фильмы, короткометражки, одна документалка о заброшенных храмах в горах. Была студия звукозаписи, где он иногда работал. И танцевальная студия, где он преподавал по вечерам. Именно туда я и отправилась.
Студия находилась в старом промышленном здании, переделанном под арт-пространство. Грубые кирпичные стены, высокие потолки с оголёнными коммуникациями. Звук ударов по линолеуму, тяжёлое дыхание, счёт тренера — всё это вырывалось на улицу, стоило мне приоткрыть тяжёлую дверь.
Я зашла тихо, прижалась к стене в полумраке зала. Свет софитов лился на полированный пол, где двигались люди. И среди них — он.
Это был другой Джихун. Не тот тихий ночной посетитель. Его тело было жидким огнём, точным и мощным. Он демонстрировал связку — сложные, ломаные движения, переходы с пола в стойку и обратно. Мышцы спины играли под мокрой от пота майкой, лицо было сосредоточено, лишено той отстранённости, что я видела в кафе. Здесь он был в своей стихии. Здесь он был цельным.
Я смотрела, затаив дыхание. И вдруг — я почувствовала. Не эмоции. Нет. Что-то другое.
Ритм.
Ритм его движений совпадал с ритмом его дыхания, который я слышала той ночью. Это была та же самая музыка, только выраженная телом. Сложная, полиритмичная, с синкопами и внезапными паузами. Музыка, в которой была и грусть, и ярость, и невероятная, сдерживаемая сила. Я закрыла глаза на секунду, позволив этому паттерну окутать меня. И в тот миг мой сломанный хвост… не дрогнул. Не заболел. Он просто натянулся, как струна, и замер, слушая.
— На раз-и-два! И — замираем! — крикнул он, голос, прорезающий шум музыки, хриплый, но властный.
Музыка смолкла. Тела застыли в изнеможении. Он обернулся, чтобы что-то сказать группе, и его взгляд скользнул по залу. Проскочил мимо. Вернулся. Остановился на мне.
В его глазах мелькнуло удивление. Затем — что-то вроде понимания. Он что-то быстро сказал ученикам, кивнул и направился ко мне, вытирая лицо и шею полотенцем.
— Я не думал, что вы танцуете, — сказал он, останавливаясь на почтительном, но не холодном расстоянии. От него пахло горячей кожей, солью и чем-то чистым — можжевельником или сосной. Запах леса посреди города.
— А я не думала, что вы так… громки, — ответила я, и мои губы сами собой потянулись в улыбку. Не дежурную, баристашную. Настоящую. Чуть смущённую.
Он усмехнулся, один уголок рта поднялся выше другого.
— Только здесь. В жизни я тихий. — Он накинул на плечи худи. — Вы пришли… за кофе? Кажется, мы далеко от «Мираля».
— Я пришла слушать, — выпалила я и тут же пожалела. Слишком прямо. Слишком честно.
Но его глаза лишь сузились, изучая меня. В них не было подозрительности. Было… любопытство. То же самое, что грызло меня.
— Здесь шумно, — сказал он. — Гораздо громче, чем нужно. Пойдёмте.
Он не спросил, хочу ли я. Просто повернулся и пошёл к чёрному ходу. Я последовала, как загипнотизированная.
Мы поднялись по железной лестнице на крышу. Вечерний воздух был прохладным, прозрачным. Сеул лежал внизу, зажигая первые огни. Здесь, наверху, царил ветер и тишина — та особая, высотная тишина, полная далёких гулов.
Он сел на парапет, спиной к бездне, будто не боялся упасть. Я прислонилась к нему боком, оставив между нами сантиметры пустоты, которые казались пропастью.
— Вы сказали, что слышите музыку, — начала я, глядя на горизонт. — Какую?
Он помолчал, глядя куда-то внутрь себя.
— Всю. Дыхание города — это бас-линия. Шум шин по мокрому асфальту — хай-хэт. Скрип фонарного столба на ветру — струнные. Голоса людей… — он замолчал. — Голоса — это самое сложное. В них всегда два трека. То, что говорят. И то, что чувствуют. Они редко совпадают. Это диссонанс. Иногда красивый. Чаще — болезненный.
Я обернулась, смотря на его профиль. Вечерний свет лепил его скулы, делая лицо резче, старше.
— А моё дыхание? — спросила я тихо, почти шёпотом. — На каком оно инструменте?
Он повернул голову. Его взгляд был тяжёлым, физически ощутимым, как прикосновение.
— Не на одном, — сказал он так же тихо. — Это целый оркестр. Очень старый. С инструментами, которые уже забыли, как настраивать. И есть одна струна… — он сделал паузу, его взгляд стал расфокусированным, будто он вслушивался в то, чего не было рядом. — Одна струна лопнула. Давно. Она не звучит, она… ноет. Низкой частотой. Почти неслышной. Но она есть.
У меня перехватило дыхание. В груди всё сжалось в ледяной ком. Он слышал. Слышал именно это.
— Это больно? — спросил он вдруг, и в его голосе прозвучала не жалость, а какое-то странное соучастие. Будто он и сам знал, что такое носить в себе сломанную струну.
— Иногда, — выдохнула я, отводя глаза. Я боялась, что он увидит в них всё. Девять хвостов. Реки крови. Века одиночества. — Когда погода меняется.
— Да, — кивнул он, будто это было совершенно нормально. — Холод и сырость всегда находят больные места. И в людях, и в… — он запнулся, не договорил.
— И в чём? — настаивала я, чувствуя, как по коже бегут мурашки.
— В существах, которые живут дольше, чем должны, — закончил он, глядя прямо на меня. Его глаза были тёмными безднами, в которых отражались первые звёзды и огни города. В них не было страха. Было признание. Я знаю. И мне всё равно.
Ветер подул сильнее, завывая в антеннах. Я задрожала, но не от холода.
— Вы не боитесь? — прошептала я. — Говорить такое… думать такое?
— Я боялся, — признался он. — Лет до пятнадцати. Потом понял, что страх ничего не меняет. Если духи или… другие… хотят тебя тронуть, они это сделают, боишься ты или нет. А если не хотят — то и незачем тратить силы на ужас. — Он вытащил из кармана пачку сигарет, достал одну, но не закурил, просто вертел её в пальцах. — Проще слушать их музыку. У каждого она своя. У некоторых… красивая.
— У змей? — сорвалось у меня, прежде чем я успела подумать.
Его пальцы замерли. Он медленно поднял на меня глаза.
— Да, — сказал он на выдохе. — У змей… холодная музыка. Скользкая. Ползучая. Полная ядовитых пауз. Я слышал её недавно. Возле тату-салона в Хондэ.
Мир вокруг замер. Шум города отступил, оставив лишь свист ветра в ушах.
— Ты знаешь Ару, — констатировал он. Это был уже не вопрос.
— Она мой друг.
— Тогда ты в опасности, — он сказал это просто, как констатацию погоды. — Тот, кто ходит за ней, ходит и за тобой. Его музыка… она полна желания. Не похоти. Жажды обладания. Поглощения.
Я засмеялась. Звук получился сухим, треснувшим.
— Ты думаешь, я не знаю?
— Думаю, ты знаешь лучше меня, — он наконец закурил. Дым, едкий и горький, смешался с запахом города и его кожи. — Но знание — это не защита. Ты ходишь по краю, Хан Соён. Я слышу это по дрожи в твоей музыке. По тому, как та лопнувшая струна ноет всё громче.
Я не могла больше стоять. Я опустилась на холодный бетон крыши, обхватив колени руками. Вдруг мне стало невыносимо холодно. Холодно изнутри. Он сел рядом, не касаясь меня. Просто был там. Его присутствие было плотным, тёплым, как шерстяное одеяло.
— Почему ты мне это говоришь? — спросила я, уткнувшись лбом в колени. — Почему не делаешь вид, что ничего не замечаешь, как все нормальные люди?
Долгая пауза. Он докурил сигарету, тщательно раздавил окурок.
— Потому что я устал, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучала такая бездна усталости, что моя собственная показалась детской. — Устал притворяться глухим. Устал видеть тени краем глаза и делать вид, что это игра света. Устал от того, что самая честная музыка звучит там, где её, по мнению всех, не должно быть. — Он повернулся ко мне. — А потом я услышал тебя. И твоя музыка… она не пытается быть красивой. Она просто есть. Древняя, поломанная, живая. И я подумал… может, я не один такой сумасшедший.
Я подняла голову. Наши взгляды встретились. В его глазах я увидела не охоту, не жалость, не мистический трепет. Я увидела одиночество. Такое же глубокое, как моё. Только человеческое. Хрупкое. Смертное.
И в этот миг что-то во мне надломилось. Не хвост. Что-то внутри. Один из тех бесчисленных замков, что я навешивала на свою сущность веками.
— Меня зовут не совсем Хан Соён, — прошептала я. Губы онемели. — И мне не двадцать три.
— Я знаю, — ответил он так же тихо. — Но для меня ты — Соён. Та, что наливает горький кофе по ночам и считает шаги, когда нервничает. Всё остальное… просто фон. Обрамление.
Он протянул руку. Не чтобы прикоснуться ко мне. Просто положил ладонь на бетон между нами, раскрытой. Приглашение. Выбор.
Я смотрела на эту руку. Длинные пальцы, тонкие суставы, синие прожилки под бледной кожей. Человеческая рука. Такая хрупкая, что я могла бы раздробить её одним движением. И такая сильная, что держала сейчас всю мою тысячелетнюю тяжесть, просто будучи рядом.
Я медленно, будто сквозь толщу воды, опустила свою руку рядом с его. Не касаясь. Просто рядом. Тепло от его кожи достигало меня, слабое, но настоящее.
На соседней крыше вспорхнула стая голубей, разрезав багровеющее небо. Где-то внизу завыла сирена. Мир продолжал жить. А мы сидели на краю крыши, два одиноких существа с поломанными струнами внутри, слушая музыку, которую никто, кроме нас, не мог услышать.
Я знала, что это затишье. Глаз бури. Что змея ждёт полной луны. Что Ара в опасности. Что старый хранитель смотрит в будущее с печалью в глазах.
Но в тот вечер, на холодном бетоне, под первыми звёздами, я позволила себе забыть. Хотя бы на час. Просто быть Соён. Просто слушать тишину, полную музыки, вместе с человеком, который не боялся её услышать.
И когда он, уходя, обернулся и сказал: «До завтра, в кафе?», я просто кивнула.
«До завтра».
Это было обещание. Или приговор. Разницы уже не было.