Лучник Малахитовых топей. Кикимора

Тишину сиреневых зарослей бесцеремонно разре́зал стук копыт. По тропе, сметая цветочные грозди и топча сорняки, неслась чубарая лошадь. Из-под ног летели клочья земли со мхом, с ветвей срывались стрекочущие сороки, возмущённые неожиданным вторжением. Над пролегающей вдоль зарослей канавкой вились стрекозы, хаотично разлетаясь в разные стороны, словно осколки стеклянных бус. Стремительно теплела северная земля.

Лошадь, покрытую россыпью чёрной крупы, можно было назвать борзой, да лепкой. Благородный изгиб шеи, вздымающаяся крутым гребнем холка, со сверкающей под лучами солнца пепельной гривой, отточенные движения говорили о том, что кобылкой неустанно занимались, явно любили, холили и лелеяли. А управлял ею молодой всадник, прямо-таки подстать.

Широкоплечий, статного вида юноша держался в седле также уверенно, словно сокол в небе. Крепкими руками сжимал поводья как надо, не сильно и не слабо, будто подсознательно понимал лошадь, а она его. Конечно, построить связь с той или иной животиной куда легче, когда растишь и воспитываешь её самостоятельно. А ещё лучше, если растёте вместе.

Боеслав, как не сложно было догадаться, сильно вымахал за прошедшие пять лет. От щуплого, удручённого тревогами мальчишки не осталось и следа, кроме упоминаний нежитью постарше и дневника, видевшего все отроческие терзания и метаморфозы владельца. Как-то Боеслав решил, что дневник этот больше не имеет права на существование и ведомый непримиримым стыдом, попытался его сжечь. Но почти свершившемуся плану вовремя помешал оказавшийся поблизости Цветик, так что подгоревшая и потрёпанная временем книженция теперь хранилась у него. На память, как заявил сам травник. Боеслав, если честно, не понимал зачем такой позор на память хранить, но решил товарищу не перечить, дабы за порог избы ночевать не выдворили. А такое случалось.

Вообще, Боеславу этот дневник Цветик и купил, обещая научить грамоте. Пытался. Но удержать внимание непоседливого мальчишки оказалось задачей особо трудной. Боеслава больше интересовали его лук, стрелы и охота, ставшая для него спасительной отдушиной от занятий. Он часто сбегал в самую глушь, якобы подстрелить утку на ужин или сплести ловушки, но часто подобные действия выступали в качестве предлога. И Цветик это знал, но тактично молчал, ожидая, когда пыл товарища поубавится. И несмотря на все выходки Боеслава, научить его письму с чтением, травнику всё же удалось.

Эти навыки и впрямь время от времени выручали юношу. Как и всё прочее, чему бы его не учил Цветик. Травник знал о мире куда больше своего человека и с большим рвением старался образовывать дремучую людскую голову.

Со временем Боеслав прилично вырос, и премудрый наставник со своими нравоучениями стал на его фоне выглядеть просто потешно. Если, будучи ребёнком Слава прятался за цветича и не мог осилить всех бытовых дел, то нынче смотрел на товарища сверху вниз, пядей так с трёх. Зато Цветику больше не требовалось искать по всей избе табуретку.

Вот и сейчас загруженный летними заботами травник спровадил юношу в Заболотье за льняными мешками и заточкой потасканного жизнью инструмента. Любимый серп уже ни в какую не косил, а цены у лесного кузнеца знатно подскочили к сезону, так что привычный людям бартер казался куда выгодней.

Сладко-пряный запах сирени уже вился позади. Боеслав позволил Маковке сбавить темп, как только они выехали к тракту, пролегающему средь зеленеющих полей пшеницы. До верви оставалось рукой подать, так что мучать и без того уставшую лошадь, всадник смысла не видел. О вороной бок билась связка зайцев-русаков, подстреленных ещё спозаранку. Едва уловимо послышались голоса людей, сеющих в поле репу. Боеслав успел их мысленно пожалеть. Когда в поте лица приходится трудиться день да ночь, ломая колени и срывая спину лишь бы выкормить дом, полный оравы родных, совсем не остаётся времени на собственную жизнь. Всё как-то сливается в одну большую такую кучу и со свистом пролетает прямо по дорожке к Калиновому мосту, на котором рано или поздно окажется любой. Кто-то раньше, кто-то позже. Жаль, правда, обнаружить себя, стоящим на его брёвнах, когда и вспомнить нечего, разве что бесконечную череду походящих друг на друга дней. Боеслав часто задавался вопросом: «Стоит ли цена долгой жизни и мирной смерти, лёжа на тёплой печи, того, что не останется собственных воспоминаний, кои должны делать путь каждого особенным?».

Всадник поморщился. Левое предплечье и грудь всё ещё ныли с предыдущего поручения. Раны хоть и затянулись, за лёгкой болью всё ещё тянулся шлейф мимолётного страха. Если бы не мастерство Цветика, возможно, Боеслав вообще остался бы без руки и тогда прощай звание придворного лучника. Порой в сражениях приходится рисковать, но предыдущего врага лучник явно недооценил. Так что в жизни всегда стоит думать наперёд.

Несколько тружеников, преимущественно отроческого возраста, заметили неспешное приближение знакомой лошади и её не менее знакомого всадника. Мгновенно оставив работу, дети кинулись приветствовать жданного гостя. Один мальчик, лет десяти, радостно засвистел, сунув в рот два пальца, а затем вскинул ладони к небу и неистово захлопал. Две девчушки в красных передниках стоявшие по другую сторону тракта, замахали загоревшими от летней работы руками. Взрослые в основном приветливо кивали и возвращались к работе. Боеслава здесь очень полюбили, хоть поначалу и остерегались, считая подозрительным отщепенцем. Но время расставило всё на свои места и лучник сумел добиться высокого расположения как среди нежити, так и многих людей. По крайней мере в близлежащих вервях.

Да и сам Боеслав любил их, жителей этих. Просто не признавался. Но свою жизнь на подобную ни за что бы не променял. Вот и оставался до сих пор в избе у болота.