Льнянка и Ясь

- Лыыы!

Льнянка повернулась и увидела, как на кручу поднимается Ясь. Ох, и повезло же иметь братца-дурачка. Раньше еще что, а как мать померла, совсем плохой стал. Мычит себе, глаза таращит, страх смотреть. А все же сердце нет-нет, да сожмется. Любит Льнянка это горе-луковое, даром что все над ним потешаются. Ясю уже тринадцать, а ростом выше самого Звонаря. Грудь как бочка, ножища, как столбы. Только головушка бедовая, нянька, дитятю уронила. Да что с дуры-девки то возьмешь? Отстегал отец знатно, выгнал, да сделанного не воротишь. Покрестили немощного, а там все в руках Господа. Захочет - приберет, захочет дурака оставит. Вон и отец Никифор, что приютил сирот у себя в доме, так же говорит.

- Непросто тебе Господь силу дал, - говорит он Ясю, а тот знай себе, мычит что-то довольно. Будто и сам так думает.

Вот и теперь мычит. Знает Льнянка, чего братец хочет - на ярмарку, как все поглядеть. Да только страшно с ним идти. Людей много приезжих, мало ли кто дурака обидит. Свои-то защитят, да как бы что плохого не вышло. Чует сердце Льнянки, не нужно идти. Да только как объяснишь это Ясю? Все "Лы", да "Лы!"

Да и самой Льнянке любопытно, жуть как! Говорят, на ярмарке диковинку заморскую привезли. Зеркало называется. Все в нем отражается, точно в воде. Нет, даже лучше! Отец Никифор запретил звонгородцам в то зеркало глядеть, но ведь одним глазом можно. Любит Льнянка вещи красивые, да необычные. Все мысли ее о зеркале этом запретном, просто сил уже никаких нет. Да и отец Никифор сирот не обидел - по монетке каждому дал, купите себе, детки, гостинец. Не каждый же день ярмарка в Звонгороде бывает!

Но стыдно! И так кормит их отец Никифор задарма. Льнянка как может помогает - обед приготовит, в избе уберет, а от Яся-то польза какая? Сидит на крыльце, солому пытается сплести, так только жмых в разные стороны летит. Так и лежат две монетки в тряпице под кроватью, уедет ярмарка, и подложит Льнянка монетки обратно отцу Никифору. Не серчай, батюшка, да только все мы понимаем, в долгу неоплатном у тебя.

- Лыыы! - снова позвал Ясь, да и за руку потянул. Мол, чего сидишь, идем? Хочешь-не хочешь, а не устоишь. У братца силушка богатырская, даром на голову скорбен. Того и гляди, уронит.

А как оказалась Льнянка на ярмарке, так обо всем и забыла. Чего здесь только нет! И кафтаны расшитые, у них в Звонгороде таких мастериц и не сыщешь, и сапожки блестящие, и самовары. Платки, гусли, зверь домашний всякий, сладости заморские. Все веселые, шумные. Мужики развлекаются кулачным боем, бабы визжат, дети хохочут. Ясь мычит не переставая, лишь глаза восторгом горят.

А у одного прилавка вдруг как встал - шипит. Льнянка испугалась! Никогда ее братец так не сердился, все смеется, улыбается. А тут, точно не в себе.

Глядит - а у шатра татарин стоит. Голова бритая, лицо, точно топором из ясеня вытесано да лаком покрыто. Глаз черный, недобрый. Глядит на Яся татарин, щерится, а у самого монетка на пальцах поигрывает.

Глянула Льнянка, ахнула. Монетка-то золотая! Отродясь она золота не видела. На эту монетку, почитай, весь товар купить можно. Смотрит Льнянка на монетку, а Ясь знай себе, стоит, шипит. Подбоченился, голову опустил. Насильно Льнянка его от татарина оторвала, все слова успокаивающие шептала, да по руке гладила. Не понравился Ясю татарин, что уж там!

А вечером обнаружилось страшное. Стала Льнянка Яся ко сну готовить - рубашку ночную подала, сапоги стала стягивать. Вдруг что-то - звень - на пол упало, да под лавку покатилось. Нагнулась Льнянка поднять, да так и обмерла от страха. Лежит на полу монетка золотая, у татарина виденная!

Что? Да откуда? Молчит Ясь, ни слова не скажет. Не то поднял, не то стащил. Отец Никифор испугался почище Льнянки.

- Теперь татаре придут, того и гляди, Звонгород пожгут, - говорит. - Ох, Ясь, натворил же ты бед!

И точно в воду глядел. Только в избах погас свет, заслышалась поступь конная. Не войско скачет, идет один конник, тихо-тихо.

Сперва его не заметили. Привратник, мимо которого он вошел в Звонгород, сладко спал на своем посту, упившись намертво ярмарочной медовухой. Сперва залаяли собаки, закричала бабка Аграфена, в неурочный час вышедшая во двор стариковские ноги размять. В миг ее крик подхватили соседи, а затем великий вой прошелся по всему Звонгороду. Повысыпали люди из своих домов, выскочил и отец Никифор. А Льнянка на секунду поотстала от него - монетку золотую в кулак зажала да подмышку его и спрятала.

Глянь - что за лихо? Едет меж домами всадник диковинный. Конь у него справный, высокий, статный, черный от ушей до самых копыт. А сам всадник странный, точно и не всадник вовсе, а куль муки, невесть зачем в седло саженный. Пригляделась Льнянка - ахнула!

Едет на коне карлик. Черты страшны его - нос и подбородок острые, щеки, точно у мертвеца, впалые, а глаза - ямы одни, нет глаз вовсе! Едет, принюхивается, точно влечет его запах какой невиданный. Выехал всадник на свет и ахнул люд - черен всадник, как конь его!

В прошлом году молния била по Звонгороду. Одна в колокольню попала, милость Божья, что не поубивало никого, а другая в дом купца Антипкина. Антипкина-то с женой да детьми вытащили, а служку его Тихона не успели. Льнянка в тот день с отцом Никифором пришла на пепелище убраться. Видала как Никифора из-под черепицы вытаскивали - угольки одни, просто жуть. До сих пор ночью приснится, просыпается Льнянка в холодном поту, да рука перекреститься тянется.

Вот и этот карлик, точно в огне обгорел, да из огня живым вышел. Бабы в крик, детей прячут, а этому хоть бы что, едет себе дальше, да ни куда-нибудь, а прямиком к Льнянке. Крестится Льнянка, молитву шепчет, да дело неслыханное, не страшится молитвы православной карлик. Вот и рука его уже тянется к Льнянке. А у Льнянки в кулаке монетка горит, точно уголек. Вскрикнула Льнянка и выронила монетку наземь.

Шумно вдохнул карлик, обгорелые ноздри хищно расширились, вон он уже и с коня своего спрыгнул да руку к монетке тянет.