Любимый чекист. Я тебя боюсь!

Глава 1. Борис. Лицом к лицу

Из-за мелочи потерять такую должность! Был Председателем уездной Чрезвычайной комиссии, а теперь всего-то командир караульной роты, которая охраняет городской банк. Мог и в тюрягу загреметь. Но спас брат, сотрудник Губернского ЧК, специально приезжал из Саратова в наше Болшево. Чёрт понёс меня в бывший монастырь, где устроили детдом и оставались пара послушниц, теперь назначенных воспитательницами. Думал позабавиться, но подчинённый, подлец Гартман, арестовал, буквально сняв с девчонки, и настучал в Саратов. И как только осмелился? Ничего, придёт время, сведу счёты.

С такими тяжёлыми думами шёл я по улице городка, откуда мечтал пойти на повышение в губернский центр. Но теперь мечтать нечего. Долго мне ещё любоваться на домишки один другого меньше, на кирпичные лавки с облезлой штукатуркой, получать скудный паёк. Пока я был Председателем ЧК, мы себя не обижали, могли втихаря конфисковать продукты и вино, оставшееся в погребах богатых особняков. Но теперь я пешка.

Покосился в мутную витрину закрытого магазина «Галантерейные товары» – здоровенный мужик в кожанке с бритой головой и зверской физиономией. Недаром люди переходят на другую сторону улицы. Помнят, что спуску врагам революции я не давал. Вот только лишнее себе позволял. А куда это я направляюсь? Говорят, преступника тянет на место преступления. Я себя таковым не считаю, но свернул в проулок, который ведёт от рынка к бывшему монастырю, теперь детдому №10. А сбоку догнала и перегнала меня быстро идущая белокурая барышня. Шустрая. Покосился и сердце в груди подпрыгнуло. Она? Предположим, она. Но волноваться-то из-за чего, если знаю, как она выглядит голышом? Я её ощупал не только снаружи, но и внутри побывал. Пусть бежит своей дорогой. Почему иду за ней? От нечего делать, наверное. А что, если заговорить?

В первый раз увидел её на допросе, когда приехал закрывать местный монастырь. Насельницы прятали деникинских разведчиков. Девушка утверждала, что ничего не знает. Я пригрозил отодрать её, она, кажется, и слова такого не знала, но догадалась и покраснела. Тогда я понял, что действительно хочу её. Схватить, сдавить, так, чтобы запищала, смотрела на меня испуганно и покорно. И когда отмечал с друзьями своё повышение, меня потянуло в монастырь. До умопомрачения захотел эту девочку. Почему я никак не вспомню её имя? Ведь спрашивал на допросе, даже записывал. Но тогда я был с похмелья, сонный, поэтому имена тех, с кем беседовал, из головы вылетели. Аня? Маша? Катя? Не помню, хоть убей.

При второй встрече, когда приехал в детдом ночью с двумя друзьями, вовсе был пьян в стельку. Даже не поговорил с ней толком. Помню, налил вина, она отказалась, я оскорбился: не хочет пить с большевиком? Помню, как рванул рубашку у неё на груди. Грудки выпрыгнули, острые, с припухшими ореолами и сосками вроде розовых бусинок. Хотел сначала их помять, но заспешил. Давно бабы не было. Наклонил её, повалил на стол животом.

Она пыталась встать, я подол задрал, закинул на спину и сверху рукой прижал. Ладонь у меня широкая, а спина у неё узкая и вздрагивает. Сейчас представил и в штанах тесно стало. Задницу её белую, круглую помню, как щёлку нащупал, горячую, сухую. Ноги ей коленями раздвинул и своего «боевого друга» засадил. Она взвилась, завизжала, но я продолжал ладонью прижимать её к столу и вбивался, вбивался. Помню, смотрю вниз, а мой «боевой друг» весь в кровавых разводах. Но и без этого ясно, что досталась мне целочкой. Тугая до невозможности, ещё и жмёт его, словно пытается не впустить. А меня от этого только сильней забирает. И всё бы хорошо, но орёт, словно её режут. Я же не ножом тычу. Ни одну бабу ещё не изуродовал. Даже драть её прекратил. Мелкая она слишком, может, и правда, что-то не то? Решил заняться другой девкой, покрепче. Но тут явился сослуживец Гартман и устроил скандал. Чистоплюй. Хотели меня отдать под Трибунал за изнасилование, но обошлись партийным разбирательством, проработали в Уездном исполкоме и партбилет временно отобрали.

Злость на девку взяла. Обогнал и встал на пути. Точно, она. Хорошенькая. Из косы выбиваются светлые завитки. Тонкие брови дугой. Подняла голубые глаза, побледнела и осела на пыльную дорогу. Уронила корзину с зелёными яблоками, и они покатились в разные стороны. Лежит. Губы полуоткрыты, и, кажется, не дышит. Я выругался. Потом на колени опустился и по щекам осторожно похлопал: «Вставай!» Неужели от моего вида люди мрут, как мухи?

Не шевелится. Руку на грудь положил, сердце, вроде, бьётся. Под блузкой что-то жесткое. Расстегнул пуговки, а там тугой корсет. Словно в прошлом веке. Дамочки сейчас лифы носят, а эта затянула шнуровку до талии. Я вынул нож и шнурок перехватил, корсет сразу раскрылся, а там её груди. Те самые, маленькие, с круглыми розовыми бусинами сосков. Может, если бы тогда их нацеловал, так не орала бы?

Девчонка глубоко вздохнула, открыла глаза и вскочила, покачнулась правда, но я поддержал. И тут она как закричит:

– Не трогайте меня! Не смейте! Спасите! – Как сирена. У меня уши едва не заложило. Голосок у неё прежним остался.

– Кто тебя трогает? Я так просто… поговорить хотел. А насчёт спасения. От кого хочешь спасу.

– От себя, прежде всего, избавьте, – пискнула она. Кое-как блузку застегнула, стала яблоки собирать, а руки трясутся. Я ей начал помогать. Она дико на меня оглядывается. Неужели я такой страшный? Да, помял спьяну, но вот же она, живая, шустрая. Ничего ей не сделалось.

– Эй, – говорю, – я корсет разрезал, чтобы тебе легче дышалось. А не для всякого прочего.

Она последние яблоки подняла. Я взял корзину и говорю:

– Помогу донести.

– Не надо!

– Солнце светит. Люди кругом. Я тебя, что, живьём сожру что ли?

И пошли рядом, она на меня быстрые пугливые взгляды бросает. Никто от меня так не шарахался.

Мой отец спьяну обычно в драку бросался. А я, как выпью, становлюсь охочим до баб – если приглянулась, сразу завалю где угодно. Напился я в ту ночь сильно…

– Тебя как зовут? – Спрашиваю.