Любовь по приказу

Пролог

Аляска, 1888 год

Она была молоденькой волчицей – люди сказали бы – сеголетком.

Это главное, что нужно знать о ней в то утро.

Она была маленьким щенком, и мир пах тысячью самых разных вещей – прошлогодней хвоей, мокрым мхом, заячьим следом, уходящим в ельник, и мамой, которая была где-то совсем рядом.

Айна бежала по склону сопки, проваливаясь в рыхлый снег по самое брюхо, и от восторга у нее захватывало дух. Она слышала, как внизу, у подножия, перекликаются сородичи, но ей было не до них. Там, выше по склону, что-то пробежало – может быть, молодой песец, а может, просто игра света. Надо было проверить.

Она не думала об опасности. Волчата здесь, на Аляске, знали о ней с рождения, но опасность была где-то там, далеко, в рассказах взрослых. А здесь и сейчас был только этот упругий снег, колючий ветер в ушах и азарт погони.

Она не заметила, как снег под лапами провалился не в сугроб, а в пустоту.

Ловушка была старая, поставленная еще прошлой осенью и полностью заметенная снегом. Айна не поняла, что случилось – только мир перевернулся, в пасть ударила ледяная крошка, а заднюю лапу сдавило такой болью, что она не смогла даже взвизгнуть. Просто повисла в воздухе, заходясь в беззвучном крике и пытаясь за что-то уцепиться передними лапами.

Стальные челюсти капкана прокусили шкуру, сжали кость. Она билась, скулила, звала маму – но мама была далеко, а крики уносил ветер. Кровь капала на снег, сворачиваясь на морозе красными леденцами.

Сколько она провела так, в ледяном плену, Айна не знала. Может быть, час. Может быть, вечность. Она уже перестала дергаться, только мелко дрожала, когда наконец услышала шаги.

Маленькая волчица обрадовалась: «Меня нашли! Свои!»

Но запах, ударивший в нос, оказался чужим. Пахло железом, потом, табаком и чем-то еще – кислым и тяжелым, отчего желудок сжимался в комок.

Над ней склонился человек. Большой, бородатый, в пропотевшей фланелевой рубахе и заскорузлой парке. Глаза его были мутными, красными от дешевого виски.

Он рассмеялся.

– Ну и добыча! – крикнул он кому-то за спину. – Волчонок, мать его! Живой еще!

Другие голоса засмеялись в ответ. Айна зарычала – но рык вышел жалким, больше похожим на писк.

– Тащи вниз. Джо из «Экспресс Доусона» давно просил поймать ему волчонка. Посулил целый доллар, если тот проживет не меньше месяца, – сказал второй.

Ее сняли с капкана. Ну, как – сняли? Наступили на шею, лишая возможности двигаться, потом грубо содрали ловушку с раздробленной лапы.

От боли сознание померкло.

Очнулась Айна уже в темноте. Голова гудела, изувеченная нога горела огнем, а вокруг было тесно, душно и пахло гнилой соломой и собственным страхом.

Она попыталась встать, но что-то тяжелое дернуло за шею, сдавив горло.

Ошейник.

Железный, грубый, холодный. Он не давал дышать, впивался в кожу при каждом движении.

Маленькая волчица дернулась, торопясь сменить ипостась.

И… не смогла.

Раньше это получалось само собой – когда хотелось стать человеком, тело послушно менялось. А теперь внутри что-то не пускало. Словно ошейник был не просто железом, а стеной, отгородившей ее от собственной сути. Она пыталась снова и снова, пока не обессилела.

– Никак очухалась? – дверь распахнулась, впуская сноп яркого, режущего глаза света.

Айна зажмурилась, вжалась в угол.

– Живучая!

Человек подошел ближе, присел на корточки. От него разило перегаром так, что у Айны потемнело в глазах.

– Надо же, какая. Шерсть, как серебро. Редкая. Когда сдохнешь – шкура на воротник пойдет.

Он протянул руку. Она клацнула зубами, вцепилась ему в рукав, но он лишь рассмеялся и с размаху ударил ее по голове.

– Цыц, тварь! Будешь кусаться – вообще башку оторву.

Так началась ее жизнь на цепи у салуна «Экспресс Доусона».

Ее привязали у крыльца, прямо под вывеской. Люди приходили и уходили – золотоискатели, охотники, трапперы, пропахшие потом и порохом. Пили виски, громко смеялись, отпускали сальные шутки. Тыкали в нее пальцами, пинали, если она, забывшись, отходила от своего убежища – неказистой и тесноватой будки.

– Эй, Джо, а волк-то у тебя не волк, а недопесок какой-то! – кричал кто-то. – Как бы не сдох, уж больно мелкий и худой.

– Не помрёт, – отвечал хозяин, здоровенный детина с неизменной сигарой в зубах. – Эти твари живучие. А помрёт, так не велика потеря.

Они бросали ей объедки. Иногда тухлое мясо, от которого выворачивало желудок. Иногда кости, которые она грызла, чтобы заглушить голод. А однажды какой-то пьяный старатель, шатаясь, подошел к ней, протянул шматок мяса. И когда она, не в силах противиться соблазну, потянулась к куску, другой рукой ткнул ей в нос тлеющей сигарой.

Айна взвизгнула, метнулась в конуру.

– Вот тебе, волчья морда! – заржал он.

А когда она зарычала из глубины будки, мучитель хмыкнул, вытянул её за цепь наружу и от души отпинал, угодив и по больной лапе. Вскрикнув, малышка снова забилась в будку.

– Вот так-то! – припечатал пьяный старатель. – Еще на меня всякая шваль не рычала!

Ее рвало по ночам. От голода, от страха, от запаха дешевого виски, которым пропиталось всё вокруг. Она мечтала умереть. Но какой-то звериный, отчаянный инстинкт внутри не давал ей сдаться. Он шептал: «Терпи. Терпи. Мы выберемся».

Месяцы тянулись бесконечной чередой серых, однообразных дней. Прошла зима, потом лето, следом зазолотились листья деревьев.

Айна перестала считать дни. Перестала ждать. Перестала надеяться. Просто забилась в самый дальний угол и закрыла глаза, оставив бодрствовать только инстинкты зверя.

Однажды, глубокой ночью, когда салун опустел, а Джо ушел спать, она услышала шаги. Не тяжелые, пьяные шаги посетителей. Другие. Легкие, быстрые, почти бесшумные.

Волчица подняла голову.

Из темноты выступили две тени. Крупные, высокие, с горящими глазами.

Волки. Настоящие. Свободные.