Любовь по сценарию... и без

Глава 1

Лика, 21 декабря, вторник

Журналистка смотрела на меня с плохо скрываемым ужасом, словно я только что призналась в убийстве. Хотя, по сути, я сделала нечто похожее – публично усомнилась в святости материнства.

– Анжелика, неужели вы действительно так считаете? – переспросила она, нервно крутя в руке диктофон. – Что дети – это... как вы выразились... «источник хаоса и разрушения»?

Я откинулась на спинку кресла, изящно закинув ногу на ногу.

– Я считаю, что общество лицемерно романтизирует родительство, – произнесла я, наслаждаясь тем, как журналистка вздрагивает от каждого моего слова. – Все эти умилительные младенцы в вязаных шапочках – прекрасная иллюзия, скрывающая реальность: бессонные ночи, потерянную карьеру, растянутые животы и полное забвение собственной личности. Простите, но я слишком люблю себя, чтобы променять свою жизнь на подгузники и детские истерики в супермаркете.

Антон, стоявший за спиной журналистки, одобрительно кивнул и показал большой палец вверх. Именно такого эффекта он и добивался. Провокация. Скандал. Обсуждения в соцсетях. Еще больше билетов на премьеру сегодня вечером.

– Но ведь материнство – это естественная потребность женщины...

– Чья естественная потребность? – перебила я с язвительной улыбкой. – Общества, которое нуждается в новых налогоплательщиках? Или производителей детских товаров? Я актриса, дорогая моя. Моя естественная потребность – создавать искусство, а не менять подгузники.

Интервью продолжалось еще минут двадцать, но я уже мысленно отключилась, на автопилоте выдавая отточенные фразы. Мой взгляд скользил по пространству моей гримерной в театре, а точнее, того, что Антон напыщенно называл «личными апартаментами примы».

Стены цвета пыльной розы, винтажное зеркало в золоченой раме, бархатная оттоманка, на которой небрежно лежал мой любимый кашемировый плед. В углу – букет белых пионов, которые мне присылали каждую неделю из одного безумно дорогого цветочного бутика. Их аромат смешивался с запахом моих духов – специально созданной для меня композицией с нотами кожи, черной смородины и дымного дерева.

Все вокруг было идеально.

– Спасибо за откровенность, – наконец пробормотала журналистка, поспешно собирая вещи, словно боялась, что я укушу ее на прощание.

Когда дверь за ней закрылась, Антон расплылся в довольной улыбке.

– Лика, ты гений провокации! – Он потер руки. – К вечеру это интервью разлетится по всем пабликам. Феминистки будут аплодировать, консерваторы – рвать на себе волосы, а касса будет шуршать купюрами. Премьера сегодня уже sold out, но мы добавим дополнительные показы.

– Блестяще. Я только что вывернула душу наизнанку, а ты подсчитываю выручку, – устало проронила я. Репетиция сегодня была выматывающей.

– Лика, все, что ты делаешь – это бренд, – невозмутимо ответил он, листая что-то в своем айпаде. – И я слежу, чтобы этот бренд стоил дороже с каждым днем. Кстати, вечером после премьеры – банкет в «Турандот». Вся элита столицы, критики, продюсеры. Надень что-нибудь ослепительное.

– Я всегда ослепительна, – парировала я, но Антон уже говорил по телефону, отгораживаясь от меня стеной деловых терминов и цифр.

Я осталась одна.

Повернулась к зеркалу и долго смотрела на свое отражение. Безупречный макияж, идеально подчеркнутые скулы, холодный оценивающий взгляд.

«Дети – источник хаоса», – эхом отозвались во мне мои же слова.

Что-то неприятно кольнуло внутри, но я тут же подавила это чувство, прикрыв глаза и сделав глубокий вдох. Нет. Я не позволю никаким сомнениям проникнуть в мой выверенный мир. Я сделала свой выбор много лет назад, когда поняла, что обычная жизнь – с мужем, детьми, борщами по воскресеньям – это не для меня.

Я создана для сцены. Для аплодисментов. Для восхищенных взглядов. Для роскоши и искусства.

Все остальное просто не мое.

***

К двум часам дня я уже была дома, в своей квартире на Патриарших прудах – двухуровневые апартаменты на третьем этаже с панорамными окнами и видом на заснеженные деревья. Декабрьская Москва за окном выглядела как иллюстрация к дорогому глянцевому журналу: припорошенные снегом дороги, янтарный свет фонарей, редкие прохожие в шубах.

Внутри было еще прекраснее. Я потратила два года на то, чтобы сделать эту квартиру идеальной. Высокие потолки, паркет из мореного дуба, стены цвета слоновой кости с акцентами в виде картин современных художников – моя слабость и инвестиция одновременно. Огромный угловой диван цвета мокрого асфальта, на котором было невероятно уютно читать сценарии, укутавшись в плед. Открытая кухня со столешницей из мрамора, на которой я, впрочем, почти не готовила – зато там всегда стояла ваза с фруктами и бутылка минеральной воды.

На втором уровне располагалась спальня – моя личная святыня. Кровать размера king-size с белоснежным постельным бельем, огромная гардеробная, ванная комната с мраморной ванной и отдельным душем с эффектом тропического дождя.

Это был мой уголок покоя и уединения.

Я сбросила сапоги прямо у порога, переоделась в домашний кашемировый костюм – широкие брюки и мягкий свитер того цвета, который продавщица в бутике поэтично назвала "утренний туман" – и прошла на кухню. Холодильник, как обычно, пугал своей почти музейной пустотой: греческий йогурт, несколько контейнеров с готовыми салатами из ресторана здорового питания, ягоды.

Я налила себе минеральной воды с лимоном, прислонилась к холодной мраморной столешнице и посмотрела в окно.

Снег валил крупными хлопьями, укутывая город в белую тишину.

Тишину.

Слишком громкую тишину.

В такие моменты квартира казалась слишком большой. Слишком пустой. Эхо моих шагов отдавалось от стен с какой-то особенной, почти осязаемой звонкостью.

Я тряхнула головой, прогоняя непрошенные мысли.

Нет. Я не одинока. Я свободна. Это огромная разница.

Одинокими бывают несчастные серые мышки, которые сидят по вечерам в съемных однушках, заедая депрессию пиццей и мелодрамами. А я – звезда. У меня есть карьера, деньги, восхищение, возможности. У меня есть выбор.

Приветствие

Дорогие читатели!

Приветствую вас в моей новой зимней новогодней истории! Устраивайтесь поудобнее и налейте чашку горячего какао.

Что вас ждет в этой книге?

❄️ Самый ожидаемый праздник – Новый год, с его запахом мандаринов, огнями гирлянд и верой в то, что самое важное чудо обязательно случится.

👨👧 Матвей и его четырехлетняя дочка Алиса – дуэт, где папина любовь размером с целую вселенную, а улыбка дочки способна растопить самое ледяное сердце.

👠 Лика – ослепительная, язвительная и одинокая звезда театральных подмосток.

✨ Невероятная авантюра, которая началась с поломки машины и случайного фото. Теперь этим троим предстоит провести все праздники вместе, изображая идеальную семью.

Давайте же откроем эту книгу и впустим в свою жизнь немного новогоднего волшебства, нежной иронии и той самой любви, что заставляет верить в сказки снова.

Глава 2

Машина подъехала ровно в пять, как и обещал Антон.

Я спустилась к подъезду в длинном пальто свободного кроя, цвета темного изумруда, подпоясанном широким кожаным ремнем. Под пальто скрывалось простое черное платье – то самое, специально подобранное для сегодняшней Анны. Никаких излишеств. Строгость, граничащая с аскетизмом. Мой образ должен был сливаться с героиней, чтобы после спектакля публика не могла провести четкую границу: где заканчивается Каренина и начинается Ярцева.

Водитель молча открыл дверь. Я скользнула на заднее сиденье, и машина мягко тронулась с места, рассекая вечернюю московскую мглу. За окнами мелькали огни – гирлянды на деревьях, витрины дорогих бутиков, силуэты спешащих куда-то людей. Все они казались мне персонажами из другой пьесы.

Театр встретил меня привычным запахом – смесью старого дерева, пыли, грима и чего-то неуловимо волнующего, что живет только за кулисами. Я прошла служебным входом, кивнула охране, и направилась в свою гримерную.

По пути перехватила взгляд Кирилла, нашего главного режиссера – седовласого театрального божества с вечной папиросой в зубах и манерой говорить так, словно каждая его реплика – цитата из Чехова.

– Лика, дорогая, – протянул он, преграждая путь, – ты сегодня готова умереть?

– Уже не в первый раз, Кирилл Сергеевич, – усмехнулась я.

– Вот именно. Но сегодня – премьера. Сегодня зал будет полон критиков-стервятников, которые только и ждут, чтобы ты оступилась. – Он прищурился, разглядывая меня сквозь дым. – Не дай им этого удовольствия.

– А вы не сомневайтесь, – я тронула его за плечо, проходя мимо. – Я умру так красиво, что они будут аплодировать стоя.

В гримерной меня уже ждала Людмила Петровна – наш главный художник по гриму, женщина неопределенного возраста с руками волшебницы и характером прораба. Она оглядела меня критическим взглядом.

– Опять не спала?

– Спала, – соврала я, опускаясь в кресло перед огромным зеркалом, обрамленным лампочками.

– Ну-ну, – она уже колдовала над моим лицом, накладывая базу. – Синяки под глазами не врут, деточка. Хорошо, что у меня золотые руки.

Я прикрыла глаза, отдаваясь на волю ее умелым движениям. В такие моменты можно было отключиться, уйти внутрь себя, туда, где уже начинала просыпаться Анна. Не я. Не Лика. Анна – с ее трагедией, страстью, обреченностью.

– Ты слышала, что Захаров пришел? – вдруг сказала Людмила Петровна, растушевывая тени.

– Какой Захаров? – я приоткрыла один глаз.

– Критик. Из «Театральной Москвы». Тот самый, что разнес в пух и прах постановку Ефимова.

– Чудесно, – протянула я. – Значит, сегодня будет особенно весело.

Но внутри что-то сжалось. Захаров был известен своей желчностью и принципиальной нелюбовью к «звездам». Он считал, что настоящий театр умер, а на сцене остались только красивые куклы, играющие в искусство.

Что ж, посмотрим, что он скажет после сегодняшнего вечера.

***

Спектакль начался ровно в семь.

Я стояла за кулисами, сжимая в руках веер. Сердце билось где-то в горле, ладони вспотели. Всегда так перед выходом. Неважно, сколько раз ты уже выходил на сцену – этот момент перед шагом в свет прожекторов каждый раз как первый.

– Лика, – прошептал помощник режиссера, – готова?

Я кивнула, не в силах говорить.

Занавес медленно пополз вверх, и я шагнула в свет.

Зал ахнул.

Не знаю почему – может, от моего платья, может, от выражения лица, а может, просто потому, что публика всегда ахает на премьерах. Но этот вздох словно влил в меня силы.

Я больше не была Ликой.

Я была Анной.

И следующие два с половиной часа я жила ее жизнью – от первого бала, где она встречает Вронского, до последней сцены на вокзале. Я любила, страдала, изменяла, каялась, разрушалась. Каждая реплика, каждое движение были выверены до миллиметра, но при этом казались абсолютно живыми, рожденными здесь и сейчас.

В финале, когда я стояла на краю сцены, изображавшей платформу, и смотрела в зрительный зал, в темноту, где угадывались сотни застывших лиц, я почувствовала, как по щекам текут слезы.

Настоящие.

Не актерские.

Что-то внутри Анны откликнулось чему-то внутри меня – той части, которую я так тщательно прятала под слоями цинизма и показного равнодушия.

Я сделала шаг.

Свет погас.

Тишина.

А потом – взрыв аплодисментов.

Я стояла в темноте за кулисами, тяжело дыша, не в силах пошевелиться. Руки дрожали, колени подгибались. Людмила Петровна сунула мне в руки бутылку воды, но я не могла даже поднести ее ко рту.

– Лика, выходи на поклоны! – зашипел помощник режиссера.

Я заставила себя выпрямиться, вытерла слезы и вышла на сцену.

Зал встал.

Весь. Целиком.

Стоячие овации – то, о чем мечтает каждый актер и что случается не так уж часто, даже у звезд. Я стояла под софитами, улыбаясь и кланяясь, а аплодисменты накатывали волнами, все не прекращаясь и не прекращаясь.

В первом ряду я заметила Захарова.

Он не аплодировал.

Просто сидел, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с непроницаемым выражением лица.

Что ж. Всем не угодишь.

Но в этот момент мне было все равно.

В гримерной я рухнула в кресло и закрыла лицо руками. Эмоции все еще бурлили внутри, не желая отпускать. Это всегда так после хорошего спектакля – ты словно проживаешь две жизни за один вечер, и потом не знаешь, как вернуться в свою собственную.

– Лика, ты была великолепна! – в дверь ворвался Антон с букетом роз размером с небольшой куст. – Весь зал в экстазе! Я уже поймал трех критиков, все в восторге. А Соколова из «Культуры» сказала, что это лучшая Анна за последние десять лет!

– Антон, дай мне минуту, – прошептала я, не поднимая головы.

– Минута? У тебя есть двадцать минут, чтобы отдохнуть. Стилист уже едет. Банкет, помнишь?

Глава 3

Я застонала.

– Я не хочу ни на какой банкет. Я хочу домой, в ванну и в полной тишине.

– Лика, дорогая, – Антон присел на корточки рядом с креслом и заглянул мне в глаза, – ты же понимаешь, что банкет – это часть игры. Там будут продюсеры, режиссеры, деньги. Связи. Возможности. Ты не можешь просто уйти после триумфа. Ты должна закрепить успех.

Я знала, что он прав. Он всегда прав, когда речь заходит о карьере. Поэтому просто кивнула и махнула рукой.

– Ладно. Двадцать минут.

Он просиял и вылетел из гримерной, уже строча кому-то сообщения.

Я осталась одна. Посмотрела на себя в зеркало. Грим был смазан, волосы растрепались. Я выглядела опустошенной.

И при этом невероятно живой.

***

Стилист Даша ворвалась в гримерную ровно через двадцать минут. Помощники тащили за ней чемоданы с платьями, коробки с обувью, огромные косметички.

– Лика, солнце, у меня для тебя три варианта для банкета! – защебетала она, развешивая платья на специальной стойке. – Вот это – классика, черное, элегантное, ты в нем будешь как икона Голливуда. Это – авангард, золотое, с безумным декольте и разрезом до бедра, очень дерзко. А это...

Она торжественно извлекла из чехла третье платье, и я невольно задержала дыхание.

Оно было цвета полуночного неба – глубокий синий оттенок, переливающийся при движении холодным серебристым блеском, словно по ткани рассыпали звездную пыль. Силуэт – облегающий, подчеркивающий каждый изгиб фигуры, но при этом невероятно элегантный. Открытые плечи, длинные рукава из прозрачной сетки, расшитой кристаллами, легкий шлейф.

– Думаю, для банкета после премьеры «Анны Карениной» это будет идеально, – задумчиво проговорила Даша. – Ты же играешь женщину, которая рискнула всем ради чувств. Это платье – риск, страсть, трагедия...

Я протянула руку и провела пальцами по ткани. Она была прохладной, почти невесомой, струящейся.

– Это, – коротко сказала я.

– Я так и знала! – воскликнула Даша, уже доставая из своего бездонного чемодана что-то еще. – У меня есть туфли, которые просто созданы для этого платья. И серьги... Винтажные, ручная работа, жемчуг и бриллианты, я выпросила их у одного коллекционера буквально на вечер.

Нижнее белье Даша, разумеется, тоже привезла с собой – тончайшее кружево цвета слоновой кости, невидимое под платьем, но придающее особое ощущение завершенности образа. Я всегда считала, что настоящая роскошь начинается с деталей, которых никто не видит.

Платье скользнуло по телу, облегая фигуру с той идеальной точностью.

– А теперь будем делать лицо, – деловито объявила она, усаживая меня в кресло перед зеркалом

Даша была квинтэссенцией всего, что я любила в богемной жизни: яркая, немного хаотичная, искренняя до неприличия и при этом безупречно профессиональная. Она одевала половину столичной элиты, но при этом умудрялась оставаться собой – с ее заразительным смехом, руганью на съемках и привычкой называть всех «солнышком», даже если видела человека первый раз в жизни.

Сейчас она уже колдовала над моим лицом, стирая остатки театрального грима влажными салфетками.

– Так, – бубнила она, нанося какую-то сыворотку. – У тебя двадцать минут назад закончился спектакль, ты вымотана, глаза красные, но при этом ты должна выглядеть так, словно только что вернулась с недельного отдыха на Мальдивах. Задача непростая, но я справлюсь.

– Ты всегда справляешься, – усмехнулась я.

– Потому что я волшебница, солнышко. – Она подмигнула и взялась за тональный крем. – Так, рассказывай, как ты? Как настроение? Антон сказал, что ты вся на нервах.

– Антон слишком много говорит.

– Это точно, – хихикнула Даша. – Но он прав. Я вижу, что ты вымоталась. Спектакль был тяжелый?

– Спектакль был... – я замолчала, подбирая слова. – Это было как прыгнуть с обрыва. Не знаешь, будет ли внизу вода или камни, но прыгаешь. И только в полете понимаешь, что живая.

Даша остановилась, держа кисть в воздухе, и посмотрела на меня серьезно.

– Вот поэтому ты – настоящая, – тихо сказала она. – Не эти все куклы, которые учат текст и ходят по сцене. Ты живешь на сцене. Это чувствуется.

Мне стало неловко от такой откровенности. Я не привыкла к искренним комплиментам – гораздо проще иметь дело с завистью или профессиональной вежливостью.

– Давай лучше делай меня красивой, а то мы опоздаем, и Антон устроит истерику, – пробурчала я.

Даша рассмеялась и снова взялась за дело.

Следующие сорок минут она превращала меня из измученной актрисы в светскую львицу. Мои темные волосы Даша решила не завивать – вместо этого она вытянула их утюжком до идеальной гладкости, чтобы они струились по плечам тяжелым шелковым водопадом.

– Готово, – наконец объявила Даша, и я открыла глаза.

Из зеркала на меня смотрела Анжелика Ярцева в полном боевом облачении. Smoky eyes с эффектом мокрого шелка, подчеркивающие миндалевидный разрез глаз и делающие взгляд еще более пронзительным. Скулы выделены так, что можно было подумать, будто их высекли из мрамора. Губы – темно-винного оттенка, матовые, с четкими контурами. Кожа казалась фарфоровой, но при этом не безжизненной – Даша умела создавать эффект внутреннего свечения, будто под кожей теплится огонек.

– Туфли, – Даша уже поставила передо мной изящные лодочки на шпильке, серебристые, расшитые кристаллами.

Я скользнула ногами в туфли, и меня будто подняло на несколько сантиметров над реальностью. Теперь я была выше, стройнее, неприступнее. Богиня на шпильках.

Даша обошла меня кругом, придирчиво осматривая результат своей работы, поправила едва заметную складку на платье, отступила и торжественно кивнула:

– Я – гений. А ты – мое лучшее творение. Иди и убей их всех наповал.