Любви недостаточно

Тени на воде

Лето пахло нагретым асфальтом, скошенной травой из ближайшего сквера и дешевым вином из пластиковых стаканчиков. Компания расположилась на крыше пятиэтажки — единственном месте, где после десяти вечера можно было громко смеяться, не боясь вызвать гнев соседей. Музыка лилась из портативной колонки, смешиваясь с гулом ночного города.

Алина сидела, прислонившись спиной к теплой бетонной ограде, и наблюдала. Она всегда больше наблюдала, чем участвовала. Ее розовая блузка, купленная на распродаже, уже казалась ей неуместной — Катя, подруга Максима, была в дерзком кожаном топе, и все мужчины смотрели именно на нее.

А она была просто Алина. Удобная. Негромкая. Всегда готовая выслушать, подержать чью-то пивную банку, позвонить такси, когда все уже еле стоят. У нее были отношения с Сергеем из института — ровные, предсказуемые, как расписание электричек. Они встречались по субботам, ходили в кино, целовались у ее подъезда. Иногда ей казалось, что она играет роль «девушки», выученную по плохим романтическим комедиям.

И был Максим.

Он стоял в центре круга, жестикулируя, рассказывая историю о том, как они с друзьями чуть не устроили пожар, пытаясь пожарить шашлык на балконе. Лунный свет падал на его взъерошенные темные волосы, а в широкой улыбке блистала беззаботность, которая казалась Алине верхом свободы.

— Лин, ты вообще меня слушаешь? — чей-то голос вывел ее из оцепенения. Это была Оля, ее однокурсница.
— Конечно, — автоматически улыбнулась Алина. — Про сессию. Да, кошмар.

Она не слышала ни слова. Она следила за тем, как Максим, закончив рассказ, облокотился на парапет рядом с Катей. Как он наклонился к ее уху, чтобы перекричать музыку. Как Катя засмеялась, запрокинув голову, и слегка коснулась его плеча.

«У них что-то есть, — с привычной, почти профессиональной грустью констатировала про себя Алина. — Или скоро будет».

Она знала эти знаки. Видела их слишком часто. Максим менял девушек, как перчатки, но делал это с таким обаятельным раскаянием и такой искренней, хоть и недолгой, увлеченностью, что никто на него не мог серьезно обижаться. Он был тем, к кому тянулись все. Магнитом.

— Эй, тихоня! — его голос пробился сквозь шум. Он смотрел прямо на нее, держа в руке две банки с колой. — Ты что там в тени прячешься? Замерзнешь еще.

Он пересек крышу и протянул ей одну банку. Пальцы на секунду коснулись.

— Я не прячусь. Греюсь, — выдавила она, чувствуя, как горит лицо.
— Греться надо в компании, — он ткнул банкой в сторону остальных и присел рядом, спиной к ограде. Близко. Слишком близко. От него пахло свежим ветром и чем-то древесным — то ли одеколон, то ли просто запах чистого хлопка.

— Ты сегодня какая-то... тихая, — сказал он, отхлебывая колу.
— Я всегда тихая.
— Неправда. Помнишь, как ты Артема с его же теорией заговоров в прошлом месяце разнесла? Я тогда подумал — вот это скрытая мощь.

Она удивилась, что он помнит. Казалось, он в тот вечер только и делал, что пытался научить Катю играть на гитаре.
— Просто он говорил чушь.
— И разносила ты его красиво. С фактами. Уважаю, — он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на искреннее одобрение.

На минуту они помолчали, слушая, как спорят о чем-то другие.
— А где твой... как его... Сергей? — спросил Максим.
— На даче у родителей. Клубнику полоть.
— А тебя не взял? — в его голосе прозвучала шутливая издевка.
— Я клубнику не люблю, — съехидничала она.
Он рассмеялся — громко, открыто, и что-то внутри Алины дрогнуло и расправило крылья.

— Правильно. Зачем полоть то, что не любишь? — Он посмотрел на нее, и его взгляд стал изучающим. Не как на «одну из», а как на загадку. — Ты вообще странная, Алина.
— Это комплимент?
— Констатация факта. Большинство девушек... — он махнул рукой в сторону веселящейся Кати, — они как открытая книга. Красивая обложка, все сразу ясно. А ты... как будто книга на каком-то редком языке. Интересно, что внутри, но лень искать словарь.

Она засмеялась, на этот раз естественно.
— Ужасная аналогия. Прямо как в плохом романе.
— Видишь, ты даже критикуешь красиво, — он ухмыльнулся. И вдруг его взгляд стал серьезнее. — Серьезно. Тебе тут не скучно? С нами?

«С тобой — никогда», — пронеслось в голове, но она, конечно, не сказала этого вслух.
— Нормально мне. Воздух хороший.
— Воздух, — он фыркнул. — Ладно. Держись за свой воздух, тихоня.

Он встал, потянулся, кости хрустнули. Потом посмотрел на нее сверху, и солнечная улыбка вернулась на его лицо.
— Если что, я тут, если станет совсем уж невыносимо весело.
И он ушел — обратно в центр шума, к свету, к Кате, к всеобщему вниманию.

Алина прижала холодную банку к щеке. Сердце глупо и предательски колотилось. Она наблюдала, как он снова что-то рассказывает, как ловит на лету брошенный кем-то апельсин, как зажигает зажигалку для чьей-то сигареты. Он был в своей стихии — центр маленькой вселенной.

Она же была периферией. Спутником на далекой орбите. И в тот момент ей казалось, что так и должно быть. Что он — это солнце, а она — планета, которой достаточно иногда ощущать его тепло на расстоянии. Мысль о том, что он может когда-нибудь посмотреть на нее по-настоящему, показалась такой же абсурдной, как мысль о том, что луна упадет на землю.

Она допила колу, встала и пошла помогать Оле собирать разбросанные пакеты от чипсов. Делать что-то полезное. Быть удобной. Быть той, на кого можно положиться, но о ком не вспоминают, когда весело.

Перед уходом, когда уже расходились, он крикнул ей через всю крышу:
— Эй, Алина! Доберешься?
— Доберусь, — крикнула она в ответ.
— Точно? Может, тебя подвезти?
В его голосе не было ничего, кроме обычной, братской заботы о «своих». Такая же забота, как и к парням.
— Точно! Спокойной ночи!

Она быстро спустилась по темной лестнице, будто убегая. От его голоса. От его мимолетного внимания. От собственных глупых надежд, которые, как сорняки, прорастали даже на самом каменистом грунте здравого смысла.

Начало весны в ноябре

Прошло почти три года. Они текли для Алины размеренно, как вода в ручье с низкими берегами. Она защитила диплом, рассталась с Сергеем (тихо, по взаимному согласию, будто закончился срок аренды чувств) и устроилась младшим-менеджером в небольшую дизайн-студию. Жизнь была… корректной. Чистый лист, на котором еще не начали рисовать главную картину.

Компания с крыши поредела, расползлась по взрослой жизни, но иногда еще собиралась — теперь в барах или на квартирах. Алина приходила из вежливости, из привычки. Она все так же сидела где-то с краю, но внутри что-то изменилось. Не сразу. По капле.

Сначала это была новая стрижка, от которой глаза казались больше. Потом — отказ от мешковатых свитеров в пользу приталенных блузок. Потом — первая в жизни консультация у стилиста и сумка, на которую она копила три месяца. И, наконец, спортзал. Не для него. Никогда для него. Для себя. Чтобы перестать чувствовать себя невидимкой. Чтобы занять пространство, а не просто заполнять его.

Она худела медленно, без фанатизма, и вместе с килограммами уходила какая-то внутренняя робость. Взгляд стал прямее. Улыбка — увереннее. Она все еще много слушала, но теперь и говорила — четко, с иронией, которой научилась, наблюдая за миром из своего угла.

И вот один из таких вечеров. Квартира их общего друга, Паши. Ноябрь, за окном слякоть, а внутри душно от тепла и гомона голосов. Алина стояла у стола со снедью, выбирая между мини-пиццей и виноградом, и слышала за своей спиной его смех. Тот самый. Он прорезал общий шум, как раскат грома среди гула толпы. Она не обернулась.

— Боже правый, это Алина?

Она обернулась. Максим стоял в двух шагах, держа в руке бокал пива. Его глаза — широко распахнутые, голубые, всегда слишком искренние — обшаривали ее с ног до головы. Не как тогда, на крыше. Иначе. Медленнее. С заминкой на талии, на линиях тела, скрытых теперь под простым, но безупречно сидящим платьем цвета бордо.

— Привет, Макс, — она кивнула, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Ты… Ты что, на диете какой-то? Или это… новый образ? — он подошел ближе. От него пахло тем же, чем и раньше — свежестью и свободой, но теперь в шлейфе угадывались ноты дорогого парфюма.
— Это называется «выросла», — парировала она, беря виноградинку.
— Выросла, — он повторил, и в его голосе прозвучало нечто вроде уважительного изумления. — Серьезно. Ты выглядишь… сногсшибательно.

И тут он сделал то, чего никогда не делал. Он отставил бокал, взял ее легкую сумку-клатч со стола и сказал:
— Иди сюда. Расскажешь, что за история с «выросла». Артем опять какую-то ересь несет, спаси меня.

Он повел ее в гостиную, к дивану, как будто это было самым естественным делом на свете. Его ладонь на мгновение коснулась ее спины, и это прикосновение было уже не братским. Оно было… наводящим. Исследующим.

Весь вечер он был рядом. Он слушал. Задавал вопросы про ее работу, про дизайн, про то, куда она ездила одна в отпуск прошлым летом. Он смеялся над ее шутками, которые всегда были чуть язвительны и точны. Он ловил ее взгляд через комнату и поднимал бокал в немом тосте.

Алина чувствовала себя так, будто ее внезапно осветили лучом прожектора после лет, проведенных в полутьме. Она парила. Каждое его слово было как глоток шампанского. А когда она рассказывала про сложного клиента, он вдруг сказал:

— Знаешь, а я ведь помню, как ты того придурка на крыше разнесла. У тебя всегда был этот… стальной стержень внутри. Просто раньше его в пуховике не было видно.

Она замерла. Он помнил. Не только факт, но и детали.

— Ты запоминал такие мелочи? — не удержалась она.
— Про тебя — да, — ответил он просто, и в его глазах не было ни капли игры. Была лишь внезапная, обжигающая прямота. — Ты всегда была… другой.

Потом была их первая прогулка вдвоем. Он настоял, чтобы проводить ее, хотя она жила в другом конце города. Они шли под моросящим ноябрьским дождем, и он рассказывал про свою работу в IT-стартапе, про амбиции, про то, как устал от «пустых свиданий». Он говорил слово «пустота» с таким отвращением, что Алина невольно сжалась внутри.

— А ты? — спросил он, останавливаясь под каким-то темным подъездом. — Сергей… все еще в дачной клубнике?
— Нет. Мы… разбежались.
— Жаль, — сказал он, но в его голосе не было ни капли сожаления. Был интерес. Живой, ненасытный. — Он был дурак.

Он посмотрел на нее. Капли дождя застревали в его ресницах. И в этот момент он был не тем солнечным богом с крыши, а человеком. Уставшим, ищущим, немного потерянным.

— Алина, — произнес он ее имя так, будто пробовал на вкус. — Можно я… Можно мы как-нибудь… просто так? Без всей этой толпы? Выпьем кофе. Поговорим.

Это был не вопрос. Это было начало.

Следующие месяцы Алина прожила в состоянии сладкого, головокружительного опьянения. Это был не просто роман. Это было посвящение. Максим открыл перед ней мир интенсивных чувств, на который она лишь смотрела издалека.

Он засыпал ее сообщениями с утра до ночи. Не просто «доброе утро», а «представляешь, увидел дурацкую рекламу и сразу вспомнил, как ты вчера смеялась». Он присылал песни со словами «это про нас». Он сохранял в «Избранное» смешные мемы, душещипательные статьи о космосе и рецепты сложных блюд, чтобы потом сказать: «Смотри, о чем можно поболтать!»

Он звонил среди дня, просто чтобы услышать ее голос. Прибегал после работы под ее окна, даже если они виделись утром. Он водил ее в рестораны, о которых она только читала, и в дешевые забегаловки, потому что «тут самые лучшие чебуреки». Он слушал. Он спрашивал. Он смотрел на нее так, будто она была единственным источником света в темной комнате.

Однажды, гуляя по заснеженному парку, он внезапно остановился.
— Знаешь, чего я боюсь? — спросил он, серьезный.
— Чего?
— Что ты вдруг возьмешь и исчезнешь. Проснешься и поймешь, что я не так уж и интересен. Что все это — ошибка.
Она рассмеялась, сжимая его руку в своей варежке.
— Ты — самая правильная ошибка в моей жизни.

Вселенная в четырёх стенах

Первые трещины появились не как сокрушительные разломы, а как едва заметная паутина на идеально гладкой поверхности. Они стали следствием не катастрофы, а медленного, почти геологического смещения пластов их совместной жизни.

Беременность стала для Алины временем парадоксальным. С одной стороны — трепетное ожидание чуда, слияние с новой жизностью внутри, сладкая усталость. С другой — первое, робкое чувство одиночества в паре. Максим был счастлив. Он гладил ее округлившийся живот, разговаривал с ним, приносил по ночам странные сочетания продуктов. Но его жизнь, ее ритм, почти не изменились. Он работал, встречался с друзьями, играл в футбол по выходным. А ее мир начал сжиматься.

Сначала это были мелкие уступки: «Я сегодня задержусь с ребятами, ладно? Ты же понимаешь, скоро такого не будет». Потом — отмененные совместные походы в кино («Ты устала, давай я схожу с Пашей, а тебе отдохнуть?»). Потом — его усталость, которая стала приходить раньше него самого. Он по-прежнему был нежен, но его нежность стала напоминать бережное обращение с хрупкой вазой, которую нельзя лишний раз потревожить.

Они поженились тихо, в узком кругу. Алина на седьмом месяце в платье, подчеркивающем округлость, чувствовала себя богиней плодородия. Он смотрел на нее с обожанием. Казалось, этот день склеит все намечающиеся сколы. На месяц так и произошло. Они сняли новую, более просторную квартиру, обустраивали детскую. Он сам собирал кроватку, ворча на инструкцию, и это было так мило, что она прощала все его вечера с друзьями, все его отлучки «на часок», которые растягивались до полуночи.

А потом родилась София.

Их маленькая, сморщенная, прекрасная вселенная. В первые дни Максим парил на крыльях отцовства. Он разослал всем фото, звонил родителям, хвастался друзьям. Но крылья, не подкрепленные ежедневной рутиной, оказались из воска.

Алина погрузилась в материнство как в океанское течение — безвозвратно и полностью. Ее мир сузился до размеров квартиры, до цикла «кормление-смена подгузника-короткий сон». Ее мозг, еще недавно генерировавший идеи для макетов и остроумные шутки, теперь работал в одном режиме: «Чистый? Сухой? Сыт?». Она жила в странном временном континууме, где сутки распадались не на часы, а на промежутки между криками дочери.

А Максим… вернулся. На работу. К друзьям. К своей жизни. Его роль была четко определена: добытчик. Он уходил утром, когда Алина, не спавшая пол ночи, пыталась укачать Софию. Он возвращался вечером, усталый, «выжатый», и его священной потребностью было «отключить мозг».

Он помогал. Но только по запросу. Точному, конкретному.
— Макс, можно ты погуляешь с ней? Мне надо в душ.
— Сейчас, — он не отрывался от экрана смартфона. — Дойду до сохранения.
«Сейчас» растягивалось на двадцать минут, за которые София успевала расплакаться, Алина — нервно завершить свои дела, а он — с раздражением отложить телефон.

Она пыталась говорить. Силы в ней было еще достаточно для этого.
— Мне тяжело одной целый день. Мне нужна твоя помощь, не когда я прошу, а просто. Видишь, что ползаю с ней на руках — возьми, погуляй. Видишь гору посуды — помой.
— Я же работаю целый день! — отвечал он, и в его голосе впервые прозвучала обида. — У меня стресс. Мне тоже нужна передышка. Ты думаешь, мне легко?

Она замолкала. Потому что понимала — да, ему нелегко. Потому что видела, как он старается на работе, как хочет продвинуться. Она чувствовала себя эгоисткой. Ее усталость, ее потребности казались ей мелкими по сравнению с его «настоящим» трудом.

А потом пропало молоко. Внезапно, в один день, когда Софии было четыре с половиной месяца. Это было похоже на предательство собственного тела. Алина сидела в кресле для кормления, а дочь кричала от голода и злости, не понимая, почему источник утешения иссяк. Она рыдала вместе с ней, чувствуя себя колоссальным неудачником. Врач успокаивала: «Такое бывает. Стресс, недосып». Стресс. Недосып. Одиночество. Вот рецепт того, как тело отказывается давать жизнь.

Максим, узнав, обнял ее и сказал: «Ничего страшного. Будим смесью кормить. Даже лучше — я смогу ночью помогать». Он действительно одну ночь встал, покормил Софию из бутылочки, а наутро был таким сонным и разбитым, что Алина пожалела его и больше не будила. «Я и сама справлюсь», — подумала она. И это стало ее новой мантрой.

Ее тело, изменившееся после родов, она ненавидела. Растяжки, лишний вес, обвисшая кожа — все это было напоминанием о подвиге, который, казалось, никто не оценил. Она ловила на себе его взгляд — быстрый, скользящий, без искры былого восхищения. Он больше не говорил, что она сногсшибательна. Он говорил: «Тебе надо отдохнуть». И она слышала в этом: «Ты выглядишь уставшей и непривлекательной».

Она посвящала себя семье с фанатизмом неофита. Квартира сияла чистотой. Ужин был готов к его приходу. Вещи Софии — выстираны и поглажены. Она была идеальной хозяйкой, идеальной матерью. И с каждым днем все больше переставала быть Алиной.

А он… Он просто жил в этой идеальной, стерильной реальности, которую она создавала. Как постоялец в хорошем отеле, где все происходит само собой. Его помощь стала ритуалом, который нужно было активировать сложным заклинанием: «Макс, пожалуйста, если тебе не сложно, и у тебя есть время, может быть…»

И все чаще у него не было времени. Или желания. Его место на диване, рядом с ней, но в параллельной вселенной, постепенно стало занимать холодное сияние экрана смартфона.