Люся. Космический рейнджер

Пролог

На балконе императорского дворца, стояли два друга. С детства они были вместе, хранили тайны друг друга и подставляли плечо, если кому-то из них нужна была поддержка. Сейчас, спустя сотню лет, тут стояли взрослые мужчины, которые прошли школу жизни.

– Гришор, что скажешь? Смог найти хоть что-то? – посмотрел на побратима парень, что был более крупным.

– Всё узнал, Ршогир. Я нашёл книгу мамину, она там всё написала. Они или не искали её, или не смогли найти. Сам знаешь, книгу Ведьмы, когда она под заклятьем, найти невозможно, мне она открылась, только когда мне исполнилось сто лет. И то, ещё время пришлось потерять на поиски хижины мамы.

– Это да, но я так и не понял, как же так получилось, что вы с мамой были в разных местах? – спросил парня его друг.

– Всё просто, мама обладала даром предвидения, и она знала, что её убьют.

– Почему тогда она молчала о своём даре? – удивился парень.

– Не захотела быть хиркой в клетке (певчая птичка, её ловили и садили в клетку для развлечения). Ты же знаешь, с таким даром только под надзором, и как бы не был справедлив наш император, итог один. Вот мама и молчала. Потому, когда она увидела свою смерть, тогда она не знала, кто именно будет её убийцей, она после моего рождения не стала тянуть и провела обряд, соединяя нашу кровь, и отдала меня отцу.

– Постой, опять не понимаю, кто же все-таки твой отец? Кто-то из моих братьев или дядя? – снова спросил принц.

– Братьев. Ты мой дядя, Ршогир. А мой отец – принц Фрогирон. А самое паршивое, что он был истинным мамы, но отказался от этого, потому как боялся позора. Как же, принц и связан с ведьмой, но сына принял из маминых рук, но снова смалодушничал. Вместо того, чтоб признать меня и ввести в семью, просто подкинул служанке. Если бы император не почувствовал тогда призыв крови, так я и был бы служкой при какой-нибудь аристократке. Я до сих пор в недоумении, что тогда там делал император?

– Отец и сам не понял, что его толкнуло отправиться той дорогой, но он успел и спас тогда тебя.

– Да, и из-за этого тоже моему папаше мести не будет, а ещё из-за мамы. Она в книге прям умоляла не причинять ему боль и не окроплять свои руки кровью отца.

– Но за что мстить Фрогирону? За отказ от матери твоей? – удивился принц.

– Если бы. Он мало того, что не признал её истиной, он виновен в смерти мамы и даже не защитил её от своих дружков.

– Так, я уверен, надо всё рассказать отцу, твоему деду, – посмотрел на друга принц.

Он не хотел, чтоб побратим один в этом увяз. И раз уж так вышло, что и императорская семья в этом виновна, тогда отец, как глава этой семьи, обязан разобраться во всём сам.

– Думаешь?

– Уверен.

И тут их накрыло, парни поняли, что зверь пробудился, но это не их маленькие животные. Они на инстинктах просто спрыгнули с балкона, обращаясь в полёте в двух драконов. Вначале это были красный и белый драконы среднего размера, а потом их укрыл свет, и на взор всем в небе парили два огромных звёздных дракона.

Они переливались чернотой, а звезды искрили на их чешуе. Почти два часа принцы привыкали к новому облику, и вот драконы соединились полностью со своими человеческой сущностью, и тогда на балконе приземлились уже Гришор и Ршогир.

– Значит вот что имела в виду мама... – сказал Гришор.

– Ребята, вас ждёт император, – к ним подошёл наследник, принц Эхорогон.

– Идём, – и наследнику, и побратиму сказал Ршогир.

Гришор молча качнул головой в согласии. Да, пора поставить тут точки и отправиться на поиски своей истинной. Той, что родилась и призвала его дракона к пробуждению.

Глава 1

Теперь я точно знаю, что НЛО существует, мало того и народ они воруют. Только не пойму, зачем им я, старуха, нужна? Мне ж восемьдесят пять лет уже. Дорожки инопланетные посыпать? Не знаю, не знаю, но честно скажу, страшно. Вот в войну в Ленинграде за своё с мужиками и пацанами драться не страшно было, за подругу и детей глотки грызть, в прямом смысле, тоже не страшно было, а вот сейчас страшно. Неизвестность всегда меня пугала, Натку, подругу мою, нет, а меня да. Вот подруженция моя могла легко бросить всё и с нуля целину поднимать, а я нет. Мне нужно направление и понимание. Натка, интересно, что эти скафандры сделали с моей подруженькой? Я ж как сюда попала-то? Мы с Наткой собрались, как делали каждый год, на день снятия блокады Ленинграда. Каждый год я, Натка и наши друзья, что пережили эту блокаду и последующие годы выживания, где бы мы ни были, мы собирались вместе, чтобы помянуть родных что потеряли, друзей, что забрал голод тех страшных дней, и тех, кто после ушёл. В прошлом году нас было пятеро, а этот год мы встретили с подругой вдвоём. Многие Новый год встречают с 31 декабря на 1 января, мы тоже отмечаем, как и все, но всё-таки для блокадников Новый год — это 27 января. Это наш новый год, и он для нас важнее обычного.

Вот и сегодня мы с Наткой собрались у меня, чтоб вспомнить и поплакать по родным и друзьям. Я совсем немощная становлюсь, ноги и не ходят почти, на ходунках еле передвигаюсь, моя жизнь теперь диван, телевизор и вязание. Вернее было. Вот проводила подругу и, как всегда, стала смотреть, как она идёт домой через небольшую аллею, что соединяет наши дома, и тут яркий свет, и даже сквозь стёкла я слышу крик Наты! Какие ходунки?!. Я летела из дома, как тогда, в пятидесятом, когда мы с ней сбегали из плена того маньяка, что украл нас и закрыл в подвале, где насиловал и избивал. А потом свет надо мной, и я в какой-то стеклянной или прозрачной колбе, а вокруг бегают эти уродцы в скафандре. Только я не поняла, а чего это они орут друг на друга и на меня пальцами своими тыкают? Блин, плохо я их трескотню не понимаю, но у меня такое чувство, что я вне плана у них тут оказалась. Ну, если так, то Сюрприииз!!!

Через какое-то время всё затихло, эти скафандрики куда-то ушли, тут вокруг крутились какие-то роботы, и ходили вполне нормальные человечки, правда, не понимаю, что с ними не так, но точно есть странность. Во-первых, взгляд. Я долго смотрела на этих пареньков, они не моргают, вот совсем ни разу. А мне ж нечем заняться, я и смотрела. Во-вторых, движения. Ну, вот что-то не так с этими движениями, не пойму, что именно, но что-то меня в них напрягает. Я устала и просто опустилась на пол, ну, а куда? Тут стульев или кресел нет, я всё ещё в этой колбе сижу, хоть и вижу, что дальше есть что-то в виде комнат что ли, но со стеклянными дверьми или стеной, не поняла ещё.

С интересом рассматриваю, что тут и как. Ну, насколько хватает обзора. Натку так и не вижу, и это пугает, очень пугает.

Не заметила, как уснула, облокотилась об стенку и уснула. Очнулась от того, что упала. Купол поднялся, и опора моя ушла, около меня стояли двое этих странных парней с немигающим взглядом. Они подхватили меня под руки и просто молча повели в сторону тех стеклянных дверей. Ага, это меня видно определить решили, а то я уж подумала, что выкинут в космос, как мусор какой.

Глава 2

А дальше началось, просто кошмар. Дни, недели, может уже и года, всё слилось в сплошной кошмар и боль. Надо мной ставили опыты, что-то вливали, после чего меня ломало, о-о-о, Прохору есть чему поучиться у этих скафандриков. Боги, заберите уже мою душонку, наконец.

Боль стала затихать, я даже смогла открыть глаза, что, казалось бы, уже не случится никогда. Болело всё, так даже тогда, когда Прохор меня мучил, не болело.

Я попробовала сесть, и у меня получилось. Хоть и с болью, но получилось. Бог ты мой, что за жизнь-то такая? Я облокотилась на стену и снова закрыла глаза, тут тебя, Люся, Наташа не спасёт, тут не у Прошки в подвале, где мы были рядом. Ты даже не знаешь, тут твоя сестра-подруга или нет. А если и тут, то и не знает она о том, что ты тут с ней и снова разделяешь её судьбу плена. Правда тогда это она с тобой разделила, ведь тогда ты и сама попала, и сестрёнку затащила.

Я решила осмотреться, так и что у нас тут? Ага, я всё в той же комнатке, стеклянная дверка и белые стены. Кушеточка, на которой я и возлежала, потолочек беленький, всё из, кажется, одного материала, интересненько. О, кстати, и стены из такого же материальчика. Пластик глянцевый напоминает, даже можно посмотреть на себя, если постараться. Так, стоять, Люська, а что это ты видишь в этих отражениях? Походу не себя ты видишь, видно стены тут с подсветкой, вот и видишь ты того, кто смотрит на тебя.

Я помахала рукой, там сделали тоже самое. Хм, копируют? Я поднялась и пошла к стене, изображение повторило за мной, я прикоснулась к стене, и тут меня как кипятком облили.

Рука, та самая рука, которой я прикоснулась к стене, не моя, вернее не моя нынешняя. Мне почти девяносто, мать вашу, а тут рука как в шестнадцать. Узкая, беленькая и изящная. Если меня сейчас подслушивают, то они услышали очень красочный русский и могучий. Это что уроды со мной сотворили? Что за х.. хрень-то сделали?

Я стала ощупывать себя, стараясь рассмотреть в импровизированном зеркале свое изображение.

Итог: я снова ягодка лет так семнадцати, лицо не обезображенное, за это спасибо, конечно. Волосы, как у русалки, до полу, красные цветом, вот это точно не моё. Другие у меня волосы были. Прямые, пшеничного цвета, а вот остальное – моё, родное. Даже порадовалась, ощупав свои титьки, снова крепкие, не висят до пояса. Моя гордость в своё время. Задница тоже крепка, как в юности, ну, прям красавишна, и зачем я им такая понадобилось? В добро не верю лет с десяти, это Натка у нас особенная, и то не ангел. За своих удавит и не будет страдать от этого, и я не образно это говорю, а вполне про реальные истории.

Я вернулась на кушетку, пятерней пропустила свои богатые космы и, разделив на пряди, заплела две косищи. Нет, красотень, конечно, но уход какой нужен с ними? Что-то страшненько даже. Хотя у мамы косы знатные были, до попы, пшеничного цвета, цвет волос мне от неё достался. Помню, отец вечером придёт с работы, распустит ей волосы и восхищённо говорил, что жена у него золото, как внешне, так и по характеру. И дочку такую же родила. Он теперь самый богатый. А ночью я слушала, как любили родители друг друга, и мечтала о таком же счастье, но война разделила наши жизни на «до» и «после». Перед самой войной мама родила братишку Ванечку, я была счастлива, родители не стали делить любовь, я была так же любимой и обласканной. Ване был год, когда загремела война, отца забрали в первые же недели, похоронка пришла перед блокадой. Маму подкосила просто смерть любимого мужа, а за ней ещё и блокада. Я оставалась с Ваней дома, а мама ходила на работу, а потом завод эвакуировали, а нас не взяли, потому как Ваня маленький, а таких не разрешено было эвакуировать, мама хотела меня одну отправить, но я отказалась. Куда я их брошу? А как они тут одни? Мама же совсем слабенькая, я и бегала, получала по карточкам паёк и за водой. Страшное случилось ночью, зимой. Немцы, гады, кроме бомбёжки любили зажигалки кидать, у нас дежурили от дома и скидывали в снег, в ту ночь дежурили два мальчика из соседних квартир, но они, обессиленные, просто уснули и проморгали. Наш дом был старым, деревянным ещё, потому загорелся знатно, а мы с мамой жили на последнем этаже. Я проснулась от дыма и бросилась в комнату мамы и братика. Стала будить маму, а сама заворачивала в одеяла Ваню.

– Мам, да проснись ты, ты слышишь, дом горит, - она что-то промычала, я понимала, что её и Ваню не вытяну, потому выбежала из дома и положила брата подальше от пожара, сама вернулась в дом и стала тянуть маму, но она даже не просыпалась. Я старалась, тянула, но мама хоть и была худенькой, но я-то ещё совсем малышка, мне всего десять лет было, сама худая и голодная. Я дотащила маму до коридора, когда обвалилась крыша, и горящая балка ударила меня по лицу и упала прямо на маму. Тогда я и поняла, что мама умерла, умерла ещё до того, как я стала её тащить, задохнулась она. Потому как живой человек бы очнулся от огня, а мама загорелась и даже не дернулась. Я стала ползти к выходу, понимая, что хочу жить, там братик один, и ему ещё страшнее.

Как я выбралась, помню плохо, боль в лице была сильной, но я подбежала к братику и, схватив его, села и стала смотреть на то, как горит наш дом.

Глава 3

Мальчишек нашли на следующий день, обгорели маленько, но выжили. В том пожаре почти все погибли. Выжили только пацаны-сторожи, я с Ваней, да ещё одна семья – мать и двое детей.

Меня пытались увезти, но я не хотела, и меня оставили в покое, махнули рукой. Время такое было, мало кому было что-то нужно, а тут целых два рта лишних.

Наташа нашла меня с Ваней на второй день после пожара, я перебралась на пепелище дома, там было тепло, я сидела возле тела мамы и плакала. Этот маленький ураган просто подошла и треснула меня по здоровой щеке.

– Сдурела совсем? Сама сдохнуть хочешь, так маленького мне отдай, сама выращу, – я посмотрела на неё, потом на Ваню, что тихо пищал, и поняла, что в своём состоянии горя почти убила братика.

– Не дам. Это мой братик, мне мама с папой сказали о нём заботиться, – воскликнула я.

– Я вижу, как ты заботишься. Он вон скоро в льдинку превратится. У него одеяло мокрое застывает. Какашки скоро будешь ломом от жопки отбивать, – выдвинула эта козявка весомые претензии. – Ладно, пришла в себя, значит пойдём. Это кто, кстати?

Она показала на тело мамы.

– Мама, – прошептала я и снова заплакала.

– Не реви. Сейчас пойдём ко мне, там помоешь своего братика, покормить, есть у меня кое-что, потом попросим деда-соседа присмотреть за ним и придём с тобой, заберём её и похороним, как человека.

И я пошла, держа крепко Ванюшу. До её дома мы шли минут тридцать, а там тепло.

Она быстро нагрела воду и налила в таз.

– Мой его, а я сейчас принесу, во что переодеть, – и убежала.

А я развернула братика и ужаснулась. Девочка была права, Ваня был мокрый, и это всё стало подстывать, ещё и обкакался. Я намыла его хорошо в теплой воде, он от этого стал засыпать. Тут прибежала девочка, сунула чистые детские вещи:

– Так вот одень, сейчас покормишь его сладкой водой с крошками. И сама поешь, потом оставим с дед Гришей, я у него и вещи взяла, это его внуков одежда. Он хороший и знает, как управляться с детьми.

– А как мы маму вытащим? Я, когда пожар начался, не смогла.

– Не впервой, справимся. Сейчас возьму тачку, дед Гриша обещал гроб на неё поставить. Похороним твою маму хорошо. Мы ещё вчера три ямы с дедом выкопали, нам, правда, дядь Коля с Мишкой помогали, но место есть.

И мне вот стало легче как-то. Я доверилась этой девочке, она была младше меня, но в тоже время казалась старше.

Я делала, что она говорит, и всё получалось.

– Ой, совсем забыла. Меня Наташа зовут, – сказала она, когда мы сидели за столом, она кормила Ваню, а я кушала сама.

– Я Людмила, но все зовут Люся. А это Ваня. – сказала я наши с братом имена.

Мы поели, и Ваня уснул, она положила его на кровать и укрыла, сама подкинула дров в буржуйку, тут к нам зашёл дед.

– Натка, ну и за кем тут мне приглядеть надобно? – бодро спросил он, дед крепкий, только белая голова и говорила о его возрасте, да морщинистое лицо.

– Дед Гриш, вот малец Ваня, он уснул. Ты присмотри, да вон печурку потопи нам.

– Конечно, девочки, идите схороните мамку. Натка, ты в ту, что у деревьев яма, положи. Кольке скажи, что я попросил помочь, пусть вечерком придёт, поделюсь с ним табаком, что ты вчера нашла, – наказал Наташе этот дед, видно они тут многое уже освоили и живут и в это время, пусть не хорошо, но не опускают руки.

– Передам, я и Мишку попрошу, ему сахар и воробья отдам, – птицу? Они что, птиц едят? С другой стороны, это же мясо!!!

– Ты что, сама с чем останешься? У тебя вон теперь ещё двое, – возмутился дед.

– Ничего, справимся, – махнула рукой эта неугомонная. Подбежала к шкафу, осмотрела меня и выдала пальто, чуть большеватое, но да и ладно, а за ними валенки. Подбежала к комоду и оттуда выудила колготки, носки тёплые, кофту. Пока я одевалась в соседней комнате, она нашла мне шапку и варежки с шарфом.

– Говорила же, дед Гриша, что пригодятся вещи, вот видишь, сгодились, – важно сказала она

– Молодец, Татка, и правда пригодились, не зря принесла и перестирала, вон одела девочку. – похвалил её дед.

Мы вышли из дому, на улице стояла тачанка-тележка, а на ней гроб, было страшно, но смотря, как эта девочка спокойно стала тянуть тачку, я встала к ней в пару, и мы уже быстрее пошли в сторону моего бывшего дома.

– Надо в больницу ещё сходить, у тебя сильный ожог, а ты не чувствуешь боль, это плохо, – посмотрела она на меня, а я промолчала.

Нет, боль была, но пока я ещё была в шоке и делала всё, как во сне. Говорят иди, иду, говорят пойдём хоронить маму, и я иду.

Глава 4

Наташа действительно знала, что делать: она быстро раскидала мусор, потом позвала меня, и мы вдвоём убрали то, что не смогла сделать она одна. А потом она очень красочно меня материла, когда я боялась прикоснуться к телу мамы. Если бы не она, я бы точно не смогла, мы с трудом, но вытянули то, что осталось от мамы, Наташа нашла в квартирах снизу, простыни и завернула в них маму, потом я помогла положить этот кокон в гроб и она со знанием дела забила крышку. До кладбища мы добирались часа два, но вот мы там.

– Дядь Коль, ты тут?

– Натка, ты что ли?

– Я, дядь Коль, поможешь схоронить? – посмотрела она на усатого дядьку, он сильно хромал и припадал на ногу, ясно, калека.

– Помогу, что не помочь. Куда Григорий сказал прикопать?

– Под те деревья, у него отмена самому помирать, дела накопились, – важно сообщила девочка.

– Да этот хрен старый со смертью в лучших друзьях, уверен, договорится, – усмехнулся он в усы. – Мишка, айды сюда, помоги вон девчулькам, хватит с печкой обниматься.

Из сторожки выскочил парень лет пятнадцати.

– Дядь Коль, тут я. О, Наташка, привет, а это кто с тобой?

– Сестра Люся, вот нашла сегодня, – как само собой разумеющееся сообщила Наташа.

– Так ты ж одна совсем? – удивился парень.

– Теперь нет, ты против? – она смотрела на парня злым взглядом.

– Я только за!!! Зови, помогу если что, – улыбнулся он ей.

Мы провезли гроб с мамой к месту, где яма была, а вокруг деревья, красивое место маме отдали. Дядя Коля с Мишей помогли опустить и закопать.

– Завтра крест поставлю, что написать на нём? – спросил дядя Коля.

– Каржакова Алла Кирилловна, – прошептала я.

– Дату рождения помнишь? А точно когда померла?

– 12 июня 1912 года родилась, а умерла два дня назад? – я посмотрела на Наташу, я не помню, сколько я просидела там на пепелище.

– Пиши 22 декабря 1942, дом сгорел на Васильевской, там они и жили.

– Все понял, напишу, завтра приду покажу, если что подправим, – сказал дяденька.

– Вечером приходите. Я суп из воробья сварю, да чай попьём сладкий, помянем маму Аллу. Да и дед Гриша сказал прийти тебе к нему, у него табак появился, зовёт раскурить с ним его, – хитро она вывернула наказ от деда.

– Табак – это хорошо, будем.

Мы повернули назад, я думала, к ней пойдём, но она шла в сторону моего сгоревшего дома.

– Что смотришь? Там остались квартиры целые, надо проверить, может что пригодится. Люся, ты привыкай, хочешь жить, нужно уметь искать, – посмотрел на меня ребёнок со взглядом взрослого.

Мы обшарили пустые квартиры и насобирали вещи, складывая в тачку, а в одной ещё и какие-то консервы. Знала бы, сама позарилась и давно.

– Неделю проживём, как люди, – сияла Ната.

Так и пошло, мы узнавали, где была бомбардировка, шли с тачкой туда, там и искали сокровища. Опасно, скажете? Очень, но жить в то время вообще опасно было, что дома сиди, что по пустым квартирам мародёрствуй. Но так мы имели шанс выжить, потому как находили в голодном Ленинграде в закутках брошенных домов хоть какие-то, но припасы. А ещё ребят, таких же, как мы с Наташей и Ваней, одиноких, голодных и испуганных. Ната их вела домой, отогревала, одевала, кормила, и они оставались с нами. Наша семья, а ещё дед Гриша.

Первый раз я узнала, что наша Наташа может не только спасать, но и убить, когда две тётки убили нашего брата Геворга. Его с сестрой Натка, как и меня, нашла на развалинах дома, правда, мама у них до этого умерла, и мы не хоронили её. Вот из одного рейда Геворг с Неринэ не вернулись, мы искали их, но нашли тело брата и испуганную Нери в завалах. Девочка нам и рассказала, что было и как, а вернее, кто убил брата. Искать не стали, а просто стали ждать их на развалинах, Наташа каким-то чувством чувствовала, что они придут. И те пришли, то есть одна пришла, а потом, проследив за ней, нашли и вторую. Через пару дней слежки поняли, что те тётки ростовщицы, и покрывает их парочка милиционеров, потому наша атаманша спокойным голосом сказала, что не пойдём в милицию, там искать и наказывать этих двух не будут, мы сами отомстим. И отомстили! Удушили подушками, ночью. А потом на тачке вывезли всё из домов, а было что там тащить, не одну тачку пришлось вывозить. А утром дом запылал.

- Нечего место достойных занимать, сгорят и с концом, – сказала Наташа, и мы ушли.

Потом наши сказали, что один милиционер бегал по пепелищу, искал что-то, но после нас никто ничего не найдёт. Мы уже знали, как и где искать, умело находили тайники.

Потом блокаду прорвали, а мы хоронили дед Гришу. Сразу четыре похоронки получил – на двоих сыновей и двух снох, вот сердце и не выдержало, мгновенно умер. Гроб он себе давно сладил. Наташа сходила к дяде Коле, и они положили нашего деда около мамы моей. Тихо проводили нашего дедушку, мы неделю были в трансе. Честно, я по маме так не горевала, как по этому человеку.

А потом была победа, мирное небо, а мне пятнадцать и первая любовь. Солдатик Андрюшка, тогда я и познала не только духовную любовь, но и телесную. Первый раз больно, а потом уже было хорошо. Но Андрюше надо было домой, но он обещал вернуться ко мне, только проведает родителей, как он говорил, а я и рада уши развесить. Год ждала своего ненаглядного, пока не дошло до дуры, что попользовался и забыл.

Я видела, как смотрят парни на Наташку, а от меня шарахаются, ну, кому нужна уродина, столько вон свободных и красивых. Мужчин и парней-то война проредила, а девочек много осталось. И выбор явно не в мою пользу, я страдала, а при виде того, как парни ухаживают за сестрой, завидовала ей и злилась. Поэтому, когда Прохор стал ухаживать, я молчала и дома не говорила о нём, всё боялась, что он, увидев Натку, бросит меня. Дура, какая же я была дура в то время!..

Тут меня выдернули из воспоминаний. Двери открылись, и вошёл тот паренёк с немигающим взглядом.

Глава 5

– Объект 375-45 дробь 2. Состояние удовлетворительное, температура тела почти норма, слегка привыкает нужные показатели, находится в сознании, взгляд ясный, осознанный, – проговорило это чудо. – Объект, Вы меня понимаете?

– Вы это мне? – спросила я этого субъекта.

– Вам! Вы понимаете мою речь?

– Понимаю. Я и отвечаю вам, вы же понимаете, – возмутилась я.

– Я понимаю речь любого разумного существа и мысли неразумных.

– Ух ты ж, Божички вы мои, какие мы уникальные, – проговорила я.

– Объект 375-45 дробь 2, речь понимает легко, разговор поддерживает и проявляет характер.

– Эй, как тебя там? Ну, ты сам кто будешь?

– Я Ми-Ш-357904567, сотое поколение полуандроидов, – спокойно ответил этот Миша.

– Ага, Миша, а мы где?

– Конкретно сейчас мы находимся в боксе 45С, закреплённом за объектом 375-45 дробь 2, то есть за Вами, бокс находится на экспериментальном крейсере Ивской империи. Движемся в межкосмическом пространстве к межпланетной лабораторной станции Ивской империи, для дальнейшей обработки объектов и их распределения по ценности.

– Во ты завернул, Миша. Это что нас ещё будут пытать?

– К вам не были применены пытки. Вы прошли экспериментальную программу по изменению генетического кода, для дальнейшей совместимости с самцами Ивов.

– Постой-постой, с кем? С самцами? Они что, не люди?

– Люди – это примитивное название, применяющиеся на планете Земля, для различия между разумными объектами от неразумных. У Ивов же нет понятия люди. Ивы – высшая раса, имеющая, по земным понятиям, несколько форм жизни. Привычную для вас людскую и несколько животных. В зависимости от того, сколько форм может принять Ив, определяется его сила, соответственно и статус. Император Ивской империи способен принять пятнадцать форм различного объекта, его сыновья от десяти до пяти. Остальные же ивы не более трёх, они теряют силу и потому стали вырождаться. Их генетический код был сломан более ста лет назад, с тех пор только самки других инопланетных рас могут родить Ива.

– То есть нас подогнали под их код, и в дальнейшем я что, буду супругой какого-то мутанта и рожать ему детей? – удивилась я.

– Нет. Супругой ива будет ивка. Ваша роль – это выносить и родить побольше потомства, которое воспитают ивы, что купят вас для своей семьи.

– Суррогатная рабыня? Это что-то новое.

– Объект...

– Зови меня Люся, так проще будет.

– Объект Люся желает чего-нибудь?

– А если домой? Отправите? Нет, вот и я так думаю. Тогда хоть покормите, что ли. И мне бы кое-какие предметы для личной гигиены. И ещё уборная тут где?

Он стоял и не понимающе смотрел на меня.

– Куда по нужде ходить, писать, какать?

– Понял. Ваша одежда самоочищающая, в ней предусмотрен вывод выделений.

– Ты сейчас пошутил? – я в шоке смотрела на андроида.

– У нас отключены функции шуток, этот вид эмоций задействован в других Ми. – Ясно, не шутил, будет весело.

– Расческу то можно? Или тоже сами будут расправляться? – я показала на косы.

– Нет, этот вид ухода будет на ваше усмотрение. Потому гребень, крепления и средства по обтиранию вам предоставят. Сейчас принесу пищу.

Как и ожидалось, с едой тут тоже не всё хорошо, какая-то сбалансированная масса. Но не повыбираешь. Пока я ела, у меня появилось в боксе зеркало, комодик со стулом и вещи личной гигиены. Гребень, заколки и, о-ля-ля, влажные салфетки. Миша удалился, а я легла на свою кушетку и задумалась. Снова плен, снова секс-рабыня. Только не понятно, как мне этих детей будут подселять, естественным путём или как у нас в клиниках, эмбрионы в матку. ПЛЕН!!! Страшное слово, а там ещё страшнее и больно. И снова я вернулась в мыслях в прошлое, туда, когда познакомилась с Прохором. Как он ухаживал, а я и развесила уши, снова. Бегала втихушку к нему на свидания и млела от поцелуев и ласк. Совсем потеряла голову от любви, и было больно, когда поняла, что я снова выбрала не того мужчину. Он пригласил в тот день к себе в гости, вроде как познакомить с мамой. Я и обрадовалась, ведь это говорит о том, что он хочет больше, чем просто встречи в парке, поцелуи на скамейке и прогулки за ручку. Своим ничего не сказала, только предупредила, что буду позже, что у меня важная встреча.

Прохора я ждала напротив отделения милиции, он там работал.

И когда он вышел, мне даже не показалось странным, что он с опаской смотрел по сторонам, что мы чуть ли не бегом ушли от отделения. Потом мы на автобусе доехали до места, где, как он сказал, живёт его мать. Это был заброшенный сектор, сюда ещё не вернулись жители, я удивилась, а Прохор сказал, что благодаря земле его мама и выжила, мол, овощи растила и потому не так голодала, как другие. И я поверила. Наташа тоже часто говорила, что надо к земле ближе перебираться, что земля выкормит. Вот и Прохор говорит, что мама его так и выжила.

Он завел меня в дом, но тот был пуст. А потом я потеряла сознание, выпив воды. Очнулась уже прикованной к стене в каком-то погребе.

Глава 6

И в тот день я узнала, какой он, мой любимый мужчина: он не мог возбудиться, не причинив боль партнёру. Он бил и насиловал и так всю, наверное, ночь. А потом прибавились и пытки, он оказался одним из тех, кто покрывал тех тёток ростовщиц, что убили Геворга, а потом их убили мы.

Он пытался выяснить, что я знаю. Кто убил его тётку и тётку его друга Еремы? Видели ли мы с ребятами что-нибудь?

Я плавала в боли, но держалась, понимая, что если дам слабину, то могу сказать лишнее, а там родные, мне надо их обезопасить. Этот урод и их будет мучить.

А потом сквозь пелену боли я поняла, что грань близка, потому что я увидела, как этот гад заносит Натку и приковывает к стене. Посмотрел на меня, усмехнулся и просто вышел.

Я кинулась к Наташе, но она была без сознания, очнулась через пару часов, и мы обнимались и плакали, я вкратце рассказала, кто этот урод, и из-за чего мы с ней тут сидим.

Прохор пришёл вечером и показал Наташе, что её ждёт, как он выразился, устроил наглядную демонстрацию. Он бил и насиловал меня у неё на глазах, сестрёнка рыдала и умоляла его перестать, но казалось, его её мольбы ещё больше заводят, и он был неутолим. Когда он ушёл, я не могла произнести ни слова, а Наташа плакала и постоянно звала меня.

Через два дня уже я рыдала и молила этого гада о милости, ведь он насиловал мою Наташу у меня на глазах. Страх? Это не страх, это ужас просто видеть, как причиняют боль твоему родному человечку, а ты ничем помочь не можешь. Когда он ушёл, я уже не ревела, а скулила. Наташа же смотрела в потолок пустым взглядом.

– Я выберусь и лично удавлю этого гада. Он сдохнет, а я буду смотреть, как гаснет жизнь в его глазах, и я буду счастлива в тот момент, - услышала я сестру.

И я не знаю, бред это был или клятва, но спустя время Наташа исполнила это обещание.

Она не сидела без дела, она всё время что-то искала и ковыряла, я же понимала, что мне совсем плохо, что организм стал подводить, и я не могу есть, меня воротит от всего, и я стала терять явь и сон. Я сходила с ума. Поэтому как нас Наташа отковала от стены и цепи, я пропустила, очнулась, когда Наташка боролась с Прохором, и он подмял сестру, а она цепь вокруг его шеи обмотала и тянет. И он хрипит, но сопротивляется... И тут я поняла, что Натка не справится одна. И как кто пнул: а я то что сижу? Вон сестрёнка уже и освободила нас от цепи и с этим почти справилась, да только силёнок не хватает, а я помогу, вдвоём сдюжим. И я кинулась вперед, накинула цепь ему на шею и потянула на себя, а потом только злость и ненависть на этого урода и снова накрыла волна, когда стёрлась грань, и я просто видно тянула цепь, и когда мы убили, даже и не поняла. Очнулась от боли в лице, Натка, чтоб привести меня в чувства, надавала лещей.

И тут я осознала, что мы натворили: мы убили, и теперь нас посадят! В голове паника, а как же младшие? Как они без нас?! Это же клеймо на их жизнях.

– Всё, всё теперь будет хорошо, – шептала мне Натка, обнимая и покачивая меня.

– Да что хорошего? Мы его убили, Ната, убили этого урода, а теперь будем сидеть из-за него, а наши малыши, как они без нас? Они и так, наверное, в панике, а тут ещё нас за убийство посадят, – плакала я.

– Вот ещё! Люся, соберись, дома наревёмся, а сейчас надо действовать. Нам надо его унести подальше и закопать где-нибудь, да так, чтоб и с собаками не нашли.

– По реке, – сразу сообразила я.

– Что? - не поняла она меня.

– По реке надо унести. Помнишь, дядя Андрей рассказывал, как они из плена фашистов сбегали? По реке бежали, чтоб их собаки не почувствовали, их якут, что с ними был, научил, – вспомнила я историю одного соседа.

Он много нам про войну рассказывал, про плен, и как потом ещё своим доказывал, что не предатель, что бежал, потому как воевать хотел, что он советский человек.

– Точно. Нам нужна река, – сразу поняла, о чём я говорю, Натка.

– Может там, в реке, и затопим его? – посмотрела я на сестру.

– Не уверена, а если всплывёт? – с сомнением сказала она мне.

– Мы его обвяжем цепями, вот этими, и ещё камнями и не всплывёт, – я показала на цепи, что всё ещё были обмотаны вокруг шеи Прохора.

– Цепи нельзя трогать, ну в смысле, нельзя, чтоб исчезли. Потом поясню. Сейчас я выйду и поищу, чем можно его обмотать и на чём увезти. На ручках точно не утащим, – сказала она мне.

А я не поняла, почему цепи надо оставить, но Ната что-то уже придумала, значит подожду, она всё потом скажет.

Ната вышла, а я осталась сидеть возле ненавистного человека, вернее его трупа, но это было не очень хорошей идеей, поэтому я вышла и встала у дверей. Натка где-то гремела и ворчала, но я не пошла за ней. Не буду мешать, я ещё не пришла в себя. Ната пришла минут через двадцать и притащила тачку.

– Это же... – начала я, смотря на тележку.

– Да, наша труповозка, вот куда она пропала, а значит этот хорошо так следил за нами и потом укатил тачку, а мы и не увидели, – сказала Натка.

Да, тачка наша, точнее это та тачка, которую сделал наш дедушка Гриша, и на которой мы в блокаду увозили мёртвых от ближайших домов, чтоб не разлагались и заразу нам не принесли. На ней тогда мы маму на кладбище увозили, потому и Труповозка. Гад, он украл святое, мы её как память о былом хранили, и дедушке Грише.

Мы с ненавистью и страхом вытащили этого урода из подвала.

– Да, вот и снова трупы таскаем, и снова Труповозка нам помогает, – прошептала я.

– Ничего, всё будет хорошо, мы своё выстрадали, мы должны быть счастливыми, – шептала Натка и тянула тачку.

Глава 7

До леса мы быстро и легко докатили, а потом уже пришлось неплохо так поматериться. Натка так вообще у нас была ассом в русском и могучем, она ох и заворачивала, но почему-то это очень помогало, до реки дошли и уже по ней катили тачку. Я хотела вниз по течению, но Ната сказала, что вверх пойдём, там есть глубокие места, вниз долго идти придётся, и ниже часто купаются, а тут тихие почти дикие места.

Прошли примерно с час, и вот Наташа стала проверять реку на глубину, потом обмотали труп простынями, утяжеляя камнями, запихивая их куда можно, а потом уже обмотали цепями и на замки закрывали, чтоб точно не всплыл, пока рыбы не обглодают.

На тачке и потопили, хоть в волшебство верь. Тачка как будто решила нам помочь и, доплыв до середины реки, где самая глубина, просто утонула. Как благодарность от деда Гриши. Так и поверишь, что родные присматривают за нами, но тогда куда они смотрели, когда мы в беду попадаем? Так что бред всё это...

Мы вернулись к месту, где нас держал Прохор. Натка кинула одеяла на наши матрасы, рядом цепи.

– Так и оставим, это место доказательства того, что мы с тобой были тут пленницами, пусть теперь расследуют.

– А как мы выбрались? – спросила я.

Нет, Ната молодец, правильно мыслит, да только как мы выбрались из закрытого погреба? Ната вышла и что-то пробурчала, а потом крикнула мне:

– Люсь, выходи и подопри вот этим, а я попробую выбить дверь, – показала она на палку.

Это что, он нас просто на палку прикрывал? Вот же самоуверенный гад.

– Может лучше я? – посмотрела я на Натку, я всё-таки старше.

– Ты дольше была, ты, по сути, слабее, да и по телосложению, я более крепче, – ответила она мне, и снова она права.

Натка была младше меня на два года, но сильнее как физически, так и по телосложению.

Ната зашла в подвал, а я поставила палку так, как ставил Прохор, следы как на земле, так и на двери говорили об этом хорошо.

Натка стала видно пихать дверь, вначале ничего не выходило, а потом всё получилось. По сути, если бы не желание Натки прибить урода, мы бы спаслись и не стали ждать, когда он нас откроет. Но Натка права, такого оставлять нельзя на воле и в живых, у него зуб на нас и наших родных. И кто его знает, что он решит в следующий раз, Нэри похитит? Нет уж, лучше на корню вырубить проблему.

– Так и оставим, теперь запомни. Он сегодня не приходил. Мы освободились от цепи, как и было, так и расскажем в милиции, просто забываем о его приходе и всё то, что было потом. Мы освободились от цепи и смогли сдвинуть дверь, вот так, вылезли через эту щель и отправились сразу в город в милицию. Люся, ты поняла? – я посмотрела на щель, и пролезла внутрь, а потом назад, да, груди мешали, но я смогла, значит работает версия, и всё будет хорошо.

– Да, Нат. Я поняла и согласна, – мы пошли по дороге, как мы предположили, в сторону города, правда вначале побежали, очень быстро, казалось, что и правда Прохор ещё жив и может появиться в любой момент, а потом силы оставили, и мы просто ползли почти. Знакомые места появились, когда на горизонте стало светать.

– Еще маленько, – прошептала я, смотря на знакомый район нашего Ленинграда.

– И не говори, ещё часа полтора, и мы в нашем районе будем, – прошептала Натка.

Сил было на донышке, но мы знали, что сейчас решим всё с милицией и можно домой, к родным.

До отделения милиции мы с Наткой дошли на одной нашей вредности, хотелось всё решить сразу и отдыхать, а главное нареветься вдоволь.

Когда мы подошли, отделение только открылось. Наташа резко остановилась и вдруг закричала:

– Иван Антонович!

Мужчина, а вернее молодой человек, лет тридцати, резко повернулся и заметил нас, вначале растерянно смотрел, потом пошло узнавание, шок, и он побежал к нам.

– Наталья!!! Наталья Плашкина, – воскликнул он.

Наташка что, знает этого человека?

– Я, – прохрипела Натка и стала оседать.

И я поняла: всё, мы в безопасности, и опустилась рядом с сестрой.

– Да что же вы? Дежурный, быстро помоги мне довести девушек до моего кабинета и сразу беги к Ирине Фёдоровне, скажи, две девушки, возможно проблемы со здоровьем. Наталья, давайте поднимайтесь, сейчас дойдём до моего кабинета и там на диванчике передохнете. А это, я так понимаю, Ваша сестра? Людмила, та что пропала? Вы что, нашли её и сами попались?

– Ну, – сказала Наташка и заплакала, а больше, наверное, правильнее сказать завыла.

Моя сестрёнка, та что держалась, как стойкий солдатик, все эти годы, сейчас просто выла. Я её впервые такой видела, восемь лет мы были рядом, а она плакала только, когда умер Геворг, молча кусая губы до крови, а потом просто пошла и удушила тех, кто виновен был в смерти брата. Второй раз, когда мы нашли тело нашего деда Гриши, она плакала и обнимала его, прося проснутся, и говорила, что он нам нужен. А потом просто тихо плакала, а сейчас, казалось, вся боль, что была в ней накоплена за все эти годы, стала выплёскиваться.

Натка сорвалась, и я боялась, что будет невозвратка, мы видели такое в блокаду, люди от горя и голода сходили с ума и уходили просто за черту. Они были живы, но голова отказывалась работать и принимать действительность. И я смотрела на сестру и понимала, что и она на грани, и боялась, что она не справиться, я держала её за руку и плакала, звала её по имени и просила быть рядом.

Глава 8

Прибежала врачиха, что-то накапала в стаканчик и стала выпаивать нам, когда прибыли врачи не помню, всё в тумане. Но знаю, что, когда пытались нас расцепить, Натка начинала кричать, и врачи с милицией решили не рисковать, так нас на две кушетки и положили и в машину вообще запихали, на страх и риск. К моменту, когда прибыли в больницу, Натка уснула, а я нет, совсем не могу глаза закрыть, накатывает страх и паника.

Меня первой в кабинете осматривать взялись, и видно было на что посмотреть и ужаснуться, потому как медсестричка, когда меня повернули спиной, как-то зажала рот и выскочила из смотровой. Ну да, издевался этот урод, клеймил калёным металлом, знаю, что на мне много таких меток. Натка меньше пострадала, но он, когда нас насиловал по переменке на глазах друг друга, от наших криков и мольбы был возбуждён, потому уже так не мучил, как когда я одна была.

Натку осмотрели и, переодев нас, отправили в палату, врач рисковать не стал и приказал нас определить рядом, в одной палате.

– Людмила, Вы, смотрю, более адекватная на этот момент. Сестра Ваша на грани. Видно что-то в ней сломалось, вы же тут в Ленинграде блокаду пережили? – спросил Леонид Алексеевич, врач, что принял нас.

– Да, тут, нас всех Наташа спасла. И меня с братом и других ребят, что находила на развалинах и пепелищах домов, забирала к себе и помогала выжить.

– Так это что, Татка с Петроградской? – удивился он.

– Она.

– Я думал, она старше, ведь выходит ей было тогда лет восемь? – посмотрел он на Нату с восхищением.

– Да, почти девять.

– Какая сильная девочка. Сама малышка, а скольких спасла, ведь я знаю, что не только детям помогала, а ещё и старикам и другим, кому могла.

– Да. Она очень боялась смерти. Говорила, что, если по крошкам дать большему количеству, смерть не сможет их забрать, – ответила ему.

– Плохо что мало таких было, люди обозлились от голода, – вздохнул доктор. – Она часто плакала? Боль выражала через слёзы?

– Нет. Она не плакала почти, только два раза я видела её слёзы. Когда мы нашли одного из мальчиков, что жил с нами, его убили за еду, сестрёнка младшая видела. Но кто это был, она не знала, просто сказала «тётки». А второй раз, когда умер наш сосед, дед Гриша. Они ведь с самого начала блокады друг друга поддерживали, и он с нами до самого прорыва был, а потом получил сразу четыре похоронки и не выдержал, умер.

– Слышал я эту историю. Дед Григорий, мы ему памятник заказали, он же почти всех наших похоронил, кто не пережил блокаду, не дал телам валятся, как мусор. Я знаю, что ему Татка помогала с ребятами, мы всё хотели дойти узнать, кого точно благодарить за те годы горя, кто не опустил руки, а жил для народа, кто у нас такой истинный советский человечек. А вот вы какие, девочки героини. Наташа, видно, всё в себе хранила, вот и не выдержала она сейчас того, что пережить Вам с ней пришлось. Он же, видимо, на её глазах издевался над Вами?

– Да, и её у меня на глазах мучил, это не просто больно. Я ж тоже там, в подвале, почти ушла из реальности, спряталась в мысли в выдуманный мир, где нет боли, и родные все рядом. Ната, когда смогла нас расковать, привела в чувства, и мы побежали в город. Я думала, она сильная, а она, как и все, просто умело прятала свои слабые места, – прошептала я.

– Отдыхайте Людмила, отдыхайте, – он сжал мою руку и ушёл, а я лежала и смотрела на Натку.

Сестрёнка, как же так? Что же ты нам-то не открывалась? Зачем геройствовала, железную строила из себя? Мы-то на что? Вместе же легче пережить всё.

– Ты как, сестрёнка? – услышала я и поняла, что смотрела на Натку, но не увидела, как она пришла в себя.

– Видать получше тебя, меня успокоительным со снотворным не обкалывали, чтобы успокоить, – улыбнулась я ей. – Наташа, не пугай так больше, лучше ори, дерись, но не держи в себе. Врач сказал, что ты долго всё в себе держала. Он спрашивал, в плену ты сильно выплёскивала эмоции? И я вспомнила, что да, ты плакала, но в истерики, как я, не впадала, только этого урода то укусишь, то драться начинала. Он потому и мучил тебя чаще, но не так, как меня. Видно боялся, что ты его покалечишь, а он в милиции работает, вопросы будут задавать, а он очень боялся, что его найдут.

– Да урод он, на всю голову больной!.. Что врачи говорят, а милиция уже была? – закидала она меня вопросами.

– Милицию к нам, пока ты не придёшь в себя, и они не удостоверятся, что разговор тебе не навредит, не пускают, – сказала ей. – Да и сейчас уже вечер, думаю, завтра придут с допросом.

– Значит, всё расскажем, – тихо сказала она, – всё, что было, кроме того, что забыли.

– Я поняла, – так же тихо ответила ей я.

Мы замолчали, каждый думал или вспоминал своё, через пару часов к нам пришел доктор с медсестрой. Осмотрел и оставил нас на девушек. Им предстояло нас помыть и взять какие-то анализы.

Нас подняли, повели в душевую, перед этим на кресло, где взяли что-то, видно, им виднее. После всего нас вернули в палату и поставили уколы. Только мы не уснули, и потому всё, о чём говорили сестрички, мы с Наткой слышали.

Глава 9

– Галь, что там говорит Боря? Нашли этого урода, что мучил девочек? – спросила одна у другой.

– Нет, тут дома его нет, а что у него за городом есть домик, никто и не знал. Они сами не могу понять, куда ехать, надеются, что девочки быстро смогут им помочь. Но то, что сделал с ними этот урод, это зверство. Боря сказал, что они с ребятами хотят, как за попытку к бегству, если что, его порешить, говорят, таким нет права на жизнь. Девочки в блокаду выжили, а тут урод такое с ними делал.

– И не говори. Людмила, ну, что старшая, ещё и дитё ждёт от него. Леонид Алексеевич говорит, уже три месяца там сроком, завтра сообщит ей об этом, будут решать, сохранять или нет. Но там уже опасно делать аборт, может совсем пустой остаться, организм истощен, может не справиться после операции по удалению плода.

– Бедные девочки, за что им такое, – услышали мы вздох второй. – Вот интересно, девочки и правда сами выбрались или прибили этого? Если что, я первая буду свидетельствовать, что они не смогли бы ничего сделать, что истощены были. Да я даже сама готова на себя вину взять, ох, поймали бы этого урода. А то страшно даже, так пойдёшь домой, а он тебя утащит в очередной подвал и на цепь. Я, как девочки, не смогу, они вон какие сильные, я точно руки на себя наложу.

– Не ты себе жизнь дала, не тебе её и отнимать, – сказала я, да так, что меня услышали.

– Девочки, вы чего не спите? Укол же сильный, – удивилась более взрослая.

– Не берёт нас ваш укол, но как успокоительное действует. Вы идите, девочки, мы уж если что вас крикнем. Уж точно на себя руки накладывать не будем. У нас младшие месяцы без нас, у нас душа домой тянет, а не на тот свет, – улыбнулась им Натка.

– Да, нам говорили, что с вами дети живут, но вроде как не родные.

– Они с нами блокаду пережили, всех потеряли. Роднее нас вы и не встретите, – возразила им я.

– Тогда спите, утром пропущу к вам ваших, до обхода врачей по проповедуют вас, а то не пустили их. Я тихо сказала, чтоб на рассвете приходили.

– Спасибо. Вот теперь можно и поспать, – зевнула я, а Натка поддержала.

Девочки вышли, а я задумалась. Значит вот почему мне последнее время так плохо было, я думала, просто всё, организм решил отказаться работать из-за боли от пыток и насилия, а тут, оказывается, обрюхатил меня этот урод. Но какой там родится малыш? А если в папашу? Может, не рисковать и убрать, пока не родился?

– Даже не думай, чтоб вытравить маленького, – услышала я сестру, и так это было сказано, что я поняла, она мне не простит убийство малыша.

– Ты думаешь оставить? А если в папашу будет? Ну, кровь не водица, родится такой же урод. – высказала я свои страхи ей.

– Не родиться. Он же говорил, что в детдоме рос, что с рождения ненужный. А там из-за того, что вечно болел, был мальчиком для битья, а как подрос, и для утех старших парней. Ему в детдоме психику сломали, а война добавила. Как только такого приняли в милицию, – вздохнула Натка, напоминая мне, как этот урод нам душу изливал. Наверное, надеялся на понимание и жалость. Урод больной!

– Его туда Ерема помог устроить, ну, второй который, друг его был. Кстати, ты знала, что как раз Ерема с Прохором и были прикрытием тех тёток-ростовщиц, ну, которых мы тогда за Геворга удушили.

– Вот значит кто эти, из милиции. Видно, тогда мы Ерему видели, ну, утром после того, как дом сгорел...

Ну, я же вроде говорила об этом Натке, когда та в подвале очнулась, видать забыла, ну и ладно.

– Да. Он старше Прошки был. Прохору 27, а Ереме 35 почти было.

– Как только нашли друг друга, – пробурчала она.

– Те ростовщицы были их тётками, они и познакомились у них, и дела вели вчетвером. Когда он меня только приковал, он и стал всё рассказывать, я тогда сразу поняла: или убьёт или до смерти мучить будет, но уже не отпустит. Он на меня внимание обратил-то только из-за того, что знал, что мы как-то причастны к смерти тётки, ну или что-то знаем. Он что только не делал, как только не мучил, чтобы я ему рассказала. Но я понимала, что мне-то всё равно не жить, а вот вас надо обезопасить, потому или ахинею всякую несла, или молчала. Но так и не созналась, что это мы этих тогда приговорили, – вздохнула я, вспоминая пытки, и меня даже затошнило.

Ната приподнялась и посмотрела на дверь, я тоже повернулась, но двери были закрыты и хорошо.

Глава 10

– Люсь, да выкинь ты мысли эти из головы. Тётка, видать, такая же больная, выходит, знала о племяннике, а из детдома не забрала.

– Вот и я о том, и тётка больная, и этот урод, вдруг и малыш такой будет? – снова сомнения меня посетили.

– Ты сильнее и кровь твоя сильнее. Смотри, через что мы с тобой прошли и не сломались, потому даже не думай. Не дай этому уроду ещё больше тебе жизнь испортить. Ты любишь детей, а вдруг и правда из-за этого аборта останешься пустой? Что тогда? – возразила сестра.

– Смотри, сколько сирот осталось после войны, выращу и воспитаю, – спокойно сказала я ей, и да, я так и думаю.

– И я помогу. Но свой – это свой, а встретишь мужчину, а он захочет своего детёныша, что ты ему скажешь? Так и пойдёт мужик к другой, вон как дядя Эфим из квартиры что напротив нас, тётка Анна белугой ревёт, а только дитё не может родить мужу. Себя винит, а я вот думаю, не в ней беда, что-то и тётка Глашка с тёткой Фросей тоже не тяжелеют от этого кобеля. Выстудил он, видно, в окопах своё добро, заморозил детей, теперь ищет виноватых, – выдвинула аргумент Натка.

И тут я призадумалась. Вот тут она права, любой хочет своего, тогда, действительно, зачем идти на риск и боль? Зачем доставлять удовольствие Прохору и после его смерти.

– Ты вот, Наташка, скажи мне вот что. Я старше, а того не ведаю, что ты знаешь. Откуда знаешь про то, откуда дети берутся? – прошипела я возмущённо, а это коза не выдержала и засмеялась.

– Люся, ты чего, как маленькая. У нас вон после того, как мужики стали возвращаться с фронта, чего только во дворе не увидишь и не услышишь, – смеялась она. – А ты что, не видела, как тётка Анфиска гоняла дядьку Степана, за то что они с тёткой Глашкой за амбаром нашего деда Гриши прелюбодействовали? – и она рассказала, как они наблюдали за этим действием.

Я же слушала и решила: как выйду, оторву уши и другие части, что там оттопыривались от зрелищ, нашему Сашке-соседу. Это же надо было додуматься! Девочке тогда лет четырнадцать было, а этот паразит её ещё и просвещать взялся, что и как происходит, и действия наглядно вон соседи показали с озвучиванием. А потом Натка выдала другим голосом:

– Вот и Прохор, когда нас насиловал, мне что-то совсем приятно не было. Одна боль. Бррр!..

– Ребенок ты ещё, Наташ. По любви и по согласию, совсем другое. Там хорошо просто, – вспомнила я нашу любовь с Андрейкой.

– Тебе-то откуда знать? – удивилась она.

– Так я ж первый раз-то по любви была. Ну, тогда, три года назад, когда с Андрейкой встречалась, только уехал он и забыл меня. А я, дура, уши тогда развесила и ждала, а он поиграл и забыл.

– Главное запомни, что по любви хорошо. А значит ищем любовь, чтоб забыть, как это, когда насильно, – сказала сестрёнка, и снова как клятва, значит так и сделаем.

– Согласна. И ты права, я рожу этого малыша, только, думаю, нам надо уехать в другой район, тут слишком многие будут знать правду и расскажут по доброте маленькому, кто его папаша. А я буду говорить, что от Андрея, и скажу, что погиб папка и всё, – приняла я решение.

– Правильно. И своим мы скажем, что не от этого ты тяжёлая, а от Андрея, просто попала уже с дитём в неволю, – добавила сестра мою историю. Значит справимся, я не одна, и Натка поможет. Снова спасла и вытянула.

Утром, когда только рассвело, к нам в палату привели наших братьев и сестрёнок. Мы наобнимались и пообещали, как только выпишут, сразу домой к ним. Они рассказали, что их пытались забрать в приёмник, но дядя Женя не отдал, сказал, сам присмотрит за ними, пока нас не найдут. Те тётки, что приходили, спорить с воякой не стали, но приходили каждую неделю, проверяли, сытые ребята или нет. Надо будет поблагодарить дядю Женю, я посмотрела на Натку и поняла, она думает о том же. Ребята ушли, а мы дождались доктора, он нам сказал, что долго держать не будет, посмотрит, как мы справимся со стрессом, и отпустит. Мы с Натой поняли так, что посмотрит, не сошли ли мы с ума от плена, и если нет, то домой, а свихнулись, значит вон, в дом для идиотов.

Потом Леонид Алексеевич стал деликатно подводить меня к разговору о ребёнке, я просто ему улыбнулась и сказала, что знаю, что беременна. Что буду рожать, потому как это мой ребёнок, а значит воспитаю, и будет он человеком, а не как папаша уродом. Доктор грустно улыбнулся, но сказал, что рад такому моему решению, что знает многих детей, рождённых от насилия, и это достойные люди, а бывает и у нормальных рождается урод, потому это не от крови зависит. Я была ему благодарна за поддержку.

Через три дня нас отпустили домой, а там уже нас ждали из милиции. И пошли допросы, поездки на место, где нас держали, снова допросы. Почти три месяца мотания туда-сюда. Устали, у меня стали проявляться проблемы со здоровьем, Леонид Алексеевич стал ругать и предупредил, что могу потерять малыша, что стресс ухудшает моё здоровье и влияет на беременность. Да я и рада бы дома быть, на диване лежать, отёки на ногах просто убивали меня, но только в милиции не понимали. Им ведь скорее надо найти Прохора и закрыть как его, так и дело, это же такой позор на милицию лёг. В итоге доктор не выдержал и запретил милиции к нам подходить, аргументируя тем, что я по состоянию здоровья и от стресса имею риск выкидыша, а к Наташке, как к несовершеннолетней и перенесшей стресс в плену. Типа, он теперь опасается, что от постоянных стрессов и допросов, она может перейти черту и всё-таки сойти с ума. В милиции затихли, давить уже так не стали, всё-таки Леонид Алексеевич военный врач и на очень хорошем счету у всех ветвей власти в Ленинграде.