Мажор. В путах лжи

Пролог

- Папочка, пожалуйста, продержись ещё немного! Не засыпай! Умоляю тебя! Я найду... найду помощь! – голос срывался на крик, а слёзы катились из глаз крупными градинами, обжигая кожу под ледяным порывом ветра.

Крупные хлопья снега валили всё сильнее, будто сама природа ополчилась против нас, а кто-то свыше решил похоронить нас с отцом в этих проклятых, безмолвных горах. Каждая падающая снежинка казалась крошечным надгробным камнем, предвещающим конец.

Наш вертолёт потерпел крушение. Где‑то там, далеко, спасатели должны прочёсывать округу - я цеплялась за эту мысль, как за последнюю ниточку надежды. Отец был тяжело ранен. Мне удалось остановить кровотечение, но это лишь временная мера, ведь он нуждался в срочной помощи, в тепле, в лекарствах, в спасении.

Соорудив из обломков ветвей и сучьев ненадёжный настил, я перетащила на него отца. Каждый шаг давался с неимоверным трудом: снег захлёстывал ноги, ветер толкал назад, а тело кричало от усталости. Я тянула настил изо всех сил, делая крохотные передышки лишь в тех редких местах, где удавалось найти укрытое от ветра пространство, чтобы разжечь костёр.

Мои ладони, озябшие и изодранные в кровь, уже не ощущали боли. То ли сработала последняя защитная реакция измученного организма, то ли я просто перестала думать о себе - всё моё естество было сосредоточено на одном: спасти отца.

Дыхание отца становилось всё тише, почти неуловимое, словно угасающий шёпот. Его пульс бился так медленно, так неуверенно, что каждый удар отзывался в моём сердце острым клинком. Я не могла… не могла отпустить его.

Стоя перед ним на коленях, я рыдала, схватив его холодную руку, моля не засыпать, не уходить, не оставлять меня одну в этой белой, безжалостной пустыне. Голос дрожал, слова путались, но я повторяла снова и снова, как заклинание:

- Папочка, держись… пожалуйста, держись…

Понимая, что дальше продолжать путь мы не сможем - ни я, обессиленная, ни он, угасающий, - я начала ломать сухие ветви с деревьев. Руки дрожали, пальцы не слушались, но я знала: это наш единственный шанс. Разжечь большой костёр. Подать сигнал. Показать, что мы здесь. Это единственная надежда на выживание.

Борясь со снегопадом, который словно живой враг пытался затушить каждую выбитую мной искру, я, наконец, смогла разжечь пламя. Огонь взметнулся вверх, робкий, но живой, и на мгновение мне показалось, что всё будет хорошо.

Как же сильно я ошибалась в этот момент.

- Николь, оставь меня и сп..сп...йся. Уходи, - просипел отец, хватая меня за руку. – Я хочу, чтобы ты жила. – Он закашлялся, и в уголках губ проступила кровь.

- Нет! Я не оставлю тебя! Не смей говорить! Не трать силы. Нас найдут. Тебе помогут. Ты не можешь попрощаться со мной. Не смеешь. Ты же единственный, кто у меня есть. Молю, папочка, не засыпай. Держись. Нас скоро найдут. Обещаю тебе.

- Выполни обещание, данное матери... Будь счастлива и не оглядывайся назад. Не позволяй никому причинять тебе боль.

- Обязательно. Я никому не позволю причинить мне боль. Клянусь, отец, но только не оставляй меня. Слышишь? Не смей оставлять меня.

Отец улыбнулся и прикрыл глаза. Алые капли застыли на его губах.

- Папа, нет! Папа, приди в себя! – закричала я, прослушивая его пульс. – Говори со мной! Не отключайся! Папочка, слышишь меня? Говори со мной! Говори!

- Я... те..я.. лю...б..лю.

Это были его последние слова. Крича, словно раненый зверь, я билась в агонии и не могла смириться. Я пыталась сделать хоть что-то, но судьба всё решила за меня.

- Не умирай! Не оставляй меня! Ты не можешь вот так оставить меня! Слышишь? Папочка! Умоляю тебя! Я тебя люблю! Вернись ко мне! Не оставляй!

- Николь? Мы приехали!..

Я вздрагиваю, резко вырываясь из оцепенения, из ледяной пучины мучительных воспоминаний. В груди царит тяжёлая, давящая пустота, а сердце покрыто плотной, непробиваемой коркой льда. Даже в тёплом салоне автомобиля меня пробирает насквозь леденящий холод, проникающий до самых костей. Глаза щиплет - не от ветра, а от слёз, давно выплаканных, но всё ещё живущих где‑то внутри, готовых хлынуть вновь неудержимым потоком.

Перевожу взгляд на Сергея Вениаминовича, своего опекуна. Его лицо спокойное, почти безмятежное, но в глазах читается глубокая, искренняя тревога. Он ждёт, не торопит, даёт мне время успокоиться и вернуться в реальность.

- Простите, я задумалась, - шепчу едва слышно. Пытаюсь выдавить улыбку - жалкую, кривую тень прежней жизнерадостности, но она тут же гаснет.

- Это нормально. Не извиняйся, - голос мужчины звучит мягко, успокаивающе. - Я прекрасно понимаю твои чувства. Прошло слишком мало времени, чтобы окончательно успокоиться и прийти в себя. Но всё будет хорошо. Ты больше не одна. Я не позволю тебе страдать.

Механический кивок - единственное, на что у меня хватает сил. Слова застревают в горле, словно острые осколки льда. Во мне отдаётся эхо прошлого: хруст снега, вой ветра, последний кашель отца…

Не было ни минуты, ни единого мгновения, чтобы я не вспоминала ту трагедию, лишившую меня самого главного человека в жизни. Память, словно безжалостный режиссёр, снова и снова прокручивает кадры: снег, кровь на губах отца, его угасающий взгляд. Я пытаюсь забыть, пытаюсь оттолкнуть эти образы, но они вцепляются в сознание ледяными когтями и не отпускают.