Магическая академия в Междумирье

Глава 1

– Коза! Вшивая коза! – я с силой замахнулась, ощутив, как горячая энергия сгущается в ладони, собираясь в тугой, пульсирующий комок, и запустила в воздух еще один огненный шар. Он, оставляя за собой короткий шлейф искр и легкий запах озона, с противным шипящим звуком врезался в деревянную мишень, черневшую в десяти-двенадцати шагах от меня. От удара посыпались тлеющие щепки, и по обугленной поверхности пробежали тонкие светящиеся трещинки. – Ненавижу! Не-на-ви-жу!

Еще один шар, вырвавшийся почти без мысли, просто на автомате, когда в голове снова всплыло, как она скривила свои тонкие губы, окидывая меня взглядом, будто я была пустым местом. И еще, и еще – каждый раз, когда в памяти всплывало ее надменное, вечно недовольное лицо с идеально уложенными черными волосами и холодными, как у змеи, глазами.

Я выпускала пар, чувствуя, как с каждым разрядом магии дрожь в руках немного стихает, а горячая волна обиды понемногу остывает до глухого раздражения. Благо, учебные пары уже закончились, и пустынный полигон для занятий, уставленный обугленными столбами, кое-где все еще дымящимися после чьих-то упражнений, и изрытый неглубокими ямками от заклинаний, стал идеальным местом для моего успокоения. Вокруг пахло гарью, перекаленной землей и немного озоном – привычный запах конца учебного дня.

– Да она всем гадости говорит, как будто ты не знаешь, – фыркнула за моей спиной Эланирель, красавица-эльфийка, моя подруга и соседка по комнате. Она, как всегда, сидела на низком каменном заборе, ограждающем полигон, с грацией кошки, ее длинные серебристые волосы были аккуратно заплетены в сложную косу, перевитую тонким кожаным шнурком. Она поправила идеальную складку своей мантии и добавила: – Моей тетке, например, она на прошлой неделе заявила, что эльфийская магия вырождается, потому что мы слишком долго живем и перестаем чувствовать нюансы. Представляешь?

– Тем более ни на что ее слова не повлияют, – поддержала ее Лантара, моя вторая соседка и подруга, гибкая оборотница. Она лениво потягивалась, сидя прямо на траве, и в ее движениях угадывалась мягкая, кошачья пластика. Солнце играло на ее золотистой коже, а глаза цвета янтаря смотрели на меня с ленивым пониманием. – Так практически никто не думает, и ты сама это понимаешь. Это просто Агата. Она как старая карга с погоста – без своего «кар-кар» дня не проживет.

– Пофиг, – отрезала я, сжимая и разжимая онемевшие пальцы, на кончиках которых все еще искрили остатки силы. Ладонь приятно покалывало, будто ее отсидел. И еще один огненный сгусток, чуть более слабый, уже размером с кулак, а не с голову, как первые, полетел в цель, оставив на мишени новый черный подпалин, от которого сразу же пошел тонкий язычок дыма. – Она все равно вшивая коза.

Девушки слаженно, почти в унисон хмыкнули. Эланирель поправила серебряную пряжку на поясе, Лантара лениво почесала мизинец, который на секунду стал выпускать едва заметный коготь. В их молчаливом согласии читалась усталость от одной и той же, день за днем повторяющейся ситуации. Они полностью разделяли мое мнение, и это немного грело душу.

Преподавательница магических искусств, Агата лорт Гарнатар, ведьма в сотом поколении, с идеально прямой спиной и вечно поджатыми губами, давно и безнадежно достала всех адептов нашей академии. Не проходило ни одной пары, чтобы ее тонкий, язвительный голос не наговорил кому-нибудь гадостей. То дриаде, чья кожа от волнения покрывалась легкой узорчатой корой, она сообщала, что у той болезненный вид, мол, сказывается разлука с материнским древом, и советовала показаться лекарю, пока «корни не загнили». То коренастому гному, сосредоточенно чертившему руны, советовала есть побольше, «чтобы хоть как-то подрасти», иначе он рискует заблудиться в складках собственной мантии. А сегодня выдала мне, смерив ледяным взглядом с головы до ног – от моих земных ботинок, которые я так и не сменила на местные туфли, до потертого ремешка на запястье, – что выходцев из немагических миров терпеть не могут в мирах магии. Что мы, мол, как перекати-поле, ни корней, ни традиций, ни уважения к силе, которая нам досталась по чистой случайности. А значит, я, уроженка Земли, зря учусь в академии. Все равно не смогу нигде устроиться по профилю, и лучше бы мне сразу подумать о карьере поварихи или прачки – там моя «примитивная натура» будет на своем месте.

В общем, первостатейная стерва. Ее слова застряли под кожей, как заноза: не больно, но противно и постоянно напоминает о себе.

Последний шар, уже едва теплый, размером с мандарин, вяло скомкался в воздухе, не долетев до цели, и рассыпался ворохом рыжих искр, погасших, не долетев до земли. Я выдохнула, ощутив внезапную пустоту и тяжелую усталость во всем теле, будто из меня вынули стержень.

– Успокоилась, Вик? – иронично, с легкой эльфийской певучестью спросила Эланирель, чуть склонив голову набок. В ее синих глазах плясали смешинки.

Я передернула плечами, сгоняя остатки напряжения, и провела ладонью по лицу, стирая невидимую паутину злости. В ушах еще слегка гудело, а на языке чувствовался привкус металла – обычное дело после сильного выплеска. Ну, не полностью успокоилась. Но частично, да. Обида превратилась просто в тяжелый камешек где-то в груди, а не в раскаленный шлак, как полчаса назад.

Меня звали Виктория Андреевна Анрайская, и я действительно была выходцем с Земли, с самой обычной, как мне тогда казалось, биографией. В свои двадцать восемь лет я закончила факультатив менеджмента в небольшом, но уважаемом институте, устроилась на работу в логистическую фирму — средних размеров, с серыми офисами, вечными отчетами в электронных таблицах, продавленными офисными креслами и запахом дешевого растворимого кофе из кухонной зоны — и успешно, хотя и без особого энтузиазма, трудилась по профилю. И думать не думала ни о какой магии. Все, что мне нужно было, — это стабильная зарплата, чтобы платить за ипотеку на однокомнатную квартиру на окраине, с видом на такую же серую девятиэтажку и вечно гудящую трассу вдалеке, отпуск раз в год где-нибудь у моря, желательно в «горящий» тур подешевле, и новые шмотки из масс-маркета, чтобы выглядеть «на уровне» на редких корпоративах и в конечном счете успешно выйти замуж. С родителями я изредка созванивалась по телефону по воскресеньям (они жили за сорок-пятьдесят километров от меня в уютном, но скучном поселке городского типа, где пахло печным дымом и прелой листвой). А так… четкий, предсказуемый круг: работа-квартира-работа. Изредка — посиделки с парой подруг в недорогом кафе с капучино, на котором была нарисована пенкой кривоватая сердечко, и разговорами о том же: о кредитах, о дураках-мужиках и о том, что опять начальник взбесился.

Глава 2

Так я и попала в магическую академию в Междумирье — странное, переливающееся всеми оттенками реальности место, раскинувшееся на нейтральной территории между мирами, где время текло иначе, а небо над башнями меняло цвет в зависимости от фазы до двух, а то и трех лун. Сюда стекались на учебу представители самых разных рас и миров: от высокомерных эльфийских аристократов до коренастых гномов в неизменных кожаных жилетах, от молчаливых оборотней с настороженными глазами до дриад, от которых вечно пахло корой и лесными травами. Поселили меня в студенческой общаге, в комнате на троих, с двумя такими же первокурсницами: эльфийкой и оборотницей. Первая, Эланирель, была дочерью влиятельного аристократа, проживавшего в сияющей столице эльфов, глубоко в сердце Вечного Леса, где деревья касаются неба, а светлячки заменяют уличные фонари. Вторая, Лантара — дочерью главы одного из кланов горных рысей, чьи владения терялись где-то в заснеженных пиках, доступных только самым опытным скалолазам. Обе приехали сюда не по своей прихоти, а чтобы обуздать врожденную, бурную магию, с которой их родные миры не могли справиться — у эльфийки она проявлялась в неконтролируемых всплесках эмоций, от которых вяли цветы, а у оборотницы — в слишком частых и болезненных превращениях в полнолуние.

Помню свой первый культурный шок, когда я, роняя сумку с земными вещами — джинсами, футболками и потертым паспортом в обложке, — уставилась на изящные, заостренные книзу ушки Эланирель, шевелившиеся у нее в серебристых волосах в такт ее речи. Они двигались совершенно независимо друг от друга, поворачиваясь к источникам звука, как маленькие локаторы. А потом была в шоке уже она, когда мое земное любопытство пересилило осторожность, и я, не выдержав, решилась и осторожно подергала за самое кончике одного теплого, невероятно подвижного уха. Оно было на удивление мягким, почти бархатистым на ощупь, и дрожало под пальцами, как крыло бабочки.

Эла тогда застыла, раскрыв рот, и покрылась таким густым румянцем, что даже корни волос порозовели. Как потом, красная от смущения и едва сдерживаемого смеха, объяснила мне Эла, у эльфов такой жест считался чем-то сокровенно-интимным, дозволенным лишь самым близким — вроде предложения перейти на «ты» и одновременно признания в вечной дружбы, только в тысячу раз серьезнее. Я чуть сквозь землю не провалилась от стыда, но она только отмахнулась и сказала, что для землянки, наверное, это простительно.

Лантара, наученная горьким опытом подруги, не стала мне сразу рассказывать о том, что в моменты волнения или концентрации у нее из-под ногтей выпускались самые настоящие, острые как бритва когти. Видимо, опасалась, что любопытная подруга-землянка и их захочет немедленно «исследовать» с таким же энтузиазмом, как уши Элы. Я узнала об этом случайно, когда она помогала мне открыть заевшую дверцу шкафа и от неожиданного усилия вогнала когти прямо в дерево, оставив глубокие царапины. Мы тогда обе замерли, уставившись на них, а потом Лантара виновато пожала плечами и пообещала, что будет осторожнее. С тех пор она всегда предупреждала, если чувствовала, что контроль слабеет.

Сейчас мы втроем уже учились на третьем курсе. И, как ни странно, мне здесь в целом нравилось. Если бы не некоторые вредные преподаши вроде Агаты лорт Гарнатар, жизнь в академии была бы вполне приемлемой, даже интересной. Но и к этим стервам, как выяснилось, можно было постепенно притерпеться, выработав свою тактику молчаливого игнорирования, кивая в нужных местах и думая о своем. Главное — мне поддавалась магия! Ощущение, как между пальцами оживает упрямая, живая сила, слушаясь твоего намерения, как она теплым ручейком течет по венам и собирается в ладони пульсирующим комком, готовым выполнить любую команду, — это чувство не могло не завораживать. Иногда я даже ловила себя на мысли, что готова простить Агате все ее гадости просто за то, что она (пусть и сквозь зубы, с вечными придирками) учит меня управлять этим чудом.

А любимым предметом неожиданно стали предсказания и гадания — сложная наука о чтении узоров судьбы в разлетающихся картах Таро, которые здесь назывались Колесами Судьбы, в замысловатых трещинах на панцире древней черепахи и мерцании звезд в магическом кристалле, которое нужно было уметь расшифровывать, как сложный шифр. В этом было что-то успокаивающее — пытаться разглядеть порядок в хаосе, ниточки, ведущие из прошлого в будущее. Наверное, так проявлялась моя земная привычка все планировать и раскладывать по полочкам, просто здесь она нашла неожиданное применение.

Кстати, о быте. Мы уже привыкли друг к другу, к нашим маленьким ритуалам. Например, Эланирель терпеть не могла, когда я пила растворимый кофе, который мне чудом пересылали с Земли раз в полгода с той самой контролируемой почтой. Она говорила, что от него пахнет «горелой землей», и зажимала свой изящный носик. Лантара, наоборот, с интересом принюхивалась и просила глоток, после чего долго чихала и мотала головой. Зато эльфийские травяные сборы, которые заваривала Эла, были выше всяких похвал — от них по телу разливалось тепло и мысли становились ясными и чистыми. А от Лантары вечно пахло лесом и снегом, даже когда на улице было тепло, и этот запах въелся в наши подушки и одеяла так, что я уже не представляла без него нашей комнаты.

— Вика, пошли! Поторапливайся! — звонкий голос Эланирель вырвал меня из размышлений. Она поправляла прядь волос, заправляя ее за ухо, и эти самые уши нетерпеливо подрагивали, выдавая голод не хуже слов. — Я, между прочим, голодная как тот лесной волк после зимы! И если мы не поторопимся, этот толстый повар снова скажет, что рагу из грибов закончилось, и придется довольствоваться овсянкой на воде.

— А рагу сегодня как раз по четвергам, между прочим, — лениво добавила Лантара, поднимаясь с кровати и потягиваясь с такой грацией, что я снова позавидовала. В ее движениях чувствовалась та самая кошачья пластика, от которой захватывало дух. — И если Эла права, и свободные места у окон закончатся, придется сидеть в центре зала, где вечно дует от дверей и носятся эти шумные первокурсники-огневики с вечными ожогами на мантиях.

Глава 3

После сытного ужина мы направились в наше общежитие, которое называлось «Четырехкрылый приют». Здание действительно было массивным, сложенным из темно-серого, испещренного светлыми прожилками камня, который местные называли «слезником» — говорили, что он темнеет от влаги и будто плачет в дождливую погоду. Постройка расходилась на четыре крыла от центральной башни с часами — огромным циферблатом, где вместо цифр мерцали магические символы, а стрелки двигались не плавно, а дергаными рывками ровно раз в час, сопровождаясь глухим металлическим лязгом, разносившимся по всему внутреннему двору.

Первое крыло, тихое и с самыми большими окнами, выходящими в закрытый сад, было отдано преподавателям. Говорили, что у них там не просто комнаты, а целые апартаменты с отдельными гостиными и даже маленькими лабораториями, но мы туда, конечно, не совались — инстинкт самосохранения работал безотказно.

Второе крыло, где жили мы, и третье, мужское, были симметричны и соединялись на первом этаже общим пространством холла, но дальше начиналась строгая сегрегация — на входе в мужское крыло даже висел древний артефакт, который противно пищал, если туда пыталась проникнуть особь женского пола. Проверено старшекурсницами, говорят, очень унизительно.

Четвертое крыло, с подслеповатыми слуховыми окнами, уходящими куда-то под самую крышу, занимали хозяйственные службы, кладовки и прачечные, откуда вечно тянуло мыльной пеной, паром и мокрой шерстью — там сушили студенческие мантии после неудачных опытов с водой.

Мы вошли в общий холл через тяжелые дубовые двери с железными накладками, которые пришлось толкать от себя, упираясь плечом — петли были тугими и древними, скрипели так, что на первом этаже все оборачивались. Пространство здесь было просторным, с высоким сводчатым потолком, на котором медленно кружили мягко светящиеся магические шары, похожие на прирученные звезды — они двигались по замысловатой траектории, то сближаясь, то расходясь, и отбрасывали на стены пляшущие тени. Воздух пах старыми книгами, воском от свечей в настенных канделябрах и сушеными травами, развешанными в углах для очистки воздуха — пучками полыни, мяты и еще каких-то растений с острым, пряным запахом, от которого слегка пощипывало в носу.

Вдоль стен стояли глубокие, потертые кожаные диваны и кресла, продавленные до такой степени, что в них можно было утонуть, — на некоторых кто-то дремал, укрыв лицо томиком в потрепанном переплете, а кто-то тихо беседовал, склонив головы друг к другу. На каменном камине, в котором весело потрескивали поленья и плясали оранжевые искры, стояли странные часы с движущимися звездами вместо цифр — каждый час одна из звезд гасла, а на ее месте загоралась другая, и механизм внутри издавал мелодичный перезвон, похожий на звон крошечных колокольчиков. Стены украшали тяжелые гобелены, изображавшие сцены из истории академии: вот первые магистры закладывают камень в основание, вот они сражаются с темными тварями, вот принимают экзамен у дрожащих адептов древности. Портреты прошлых ректоров в тяжелых позолоченных рамах висели в простенках между гобеленами, и их глаза, казалось, внимательно следили за всеми входящими — куда бы я ни отошла, взгляд с портрета всегда был направлен прямо на меня, что поначалу жутко нервировало, но потом привыкла.

Отсюда в крылья вели широкие арочные проемы без дверей — только легкая магическая завеса мерцала на входе, едва заметная, как дрожание горячего воздуха. Она пропускала своих без проблем, а чужих... ну, скажем так, один парень с мужского крыла как-то пытался прорваться к нам с поздравлениями после удачной сдачи экзамена, так его выкинуло обратно с такой силой, что он пролетел через весь холл и приземлился в фонтан перед входом. Мы тогда долго ржали, а он потом неделю ходил мокрый и обиженный.

Мы свернули под нашу арку, и завеса приятно защекотала кожу, будто тысячи крошечных мурашек пробежали по лицу и рукам, и подошли к главной лестнице. Она была широкой, тоже из темного дуба, но ступени в центре были заметно протерты и слегка вогнуты от бесчисленных ног поколений адептов — за сотни лет дерево истерлось на пару сантиметров, и теперь приходилось смотреть под ноги, чтобы не споткнуться о выбоины. Резные балясины, изображающие переплетающиеся ветви и листья, были гладкими на ощупь — их полировали миллионы ладоней, скользивших по ним при подъеме. Лестница поднималась спиралью вокруг центрального столба, в котором через равные промежутки были вмурованы светящиеся кристаллы мутно-белого цвета, дававшие приглушенный, успокаивающий свет, похожий на лунный. Когда поднимаешься, твоя тень бежит за тобой по стене, то удлиняясь, то исчезая в проемах между этажами.

По мере подъема на второй, а затем и на третий этаж, шум из холла оставался внизу, затухая, сменяясь тишиной коридоров, нарушаемой лишь приглушенными голосами из-за дверей да мерным постукиванием наших шагов по дереву. Где-то за дверью кто-то учил руны — монотонный гул голоса, повторяющего одни и те же звуки; где-то смеялись, и смех этот был приглушенным, почти домашним; из одной комнаты доносился запах дыма — видимо, кто-то практиковал огненную магию прямо в комнате, вопреки всем правилам. С потолка свисали плети вечнозеленого плюща, пущенные по специальным решеткам, — они обвивали балки и свешивались вниз длинными зелеными космами, в которых иногда поблескивали мелкие серебристые цветы. На площадках между этажами на небольших каменных консолях стояли скульптуры мифических существ — крылатые львы с женскими головами, драконы, свернувшиеся кольцом, какие-то рогатые твари с птичьими лапами, — все покрытые тонким слоем пыли, которую, кажется, не вытирали десятилетиями. У некоторых не хватало кусков — то ли время постаралось, то ли неудачные эксперименты студентов, то ли хулиганы.

Глава 4

Ночь прошла спокойно. Утро встретило нас прохладным, влажным воздухом, струившимся из приоткрытого окна. За стеклом царила ранняя осень Междумирья: листья на древоподобных растениях отливали не только золотом и багрянцем, но и призрачной лазурью, а в воздухе висела легкая серебристая дымка, которую здесь называли «дыханием спящих кристаллов».

Зевая и протирая глаза, мы поднялись. Я натянула удобные темные штаны, сапоги до колена и теплый свитер из плотной шерсти, украшенный по вороту простым защитным узором — один из первых, что мы выучили. Лантара, вечно мерзнувшая в человеческой форме, облачилась в схожий наряд, но с безрукавкой из грубого меха. Эланирель, как всегда, выглядела безупречно: ее легкое платье цвета опавших листьев казалось тонким, но, как я знала, было согрето вплетенными в ткань чарами.

Быстро позавтракав припасенными с вечера фруктовыми лепешками, мы вышли из «Четырехкрылого приюта». Утренний воздух был бодрящим и свежим. Тропинка от общежития к главному зданию Магической академии Междумирья уже была оживленной: ее заполняли сонные, кутающиеся в плащи и мантии адепты всех возможных видов. Мелькали не только уши и хвосты, но и рога, перья, чешуйчатые участки кожи. Кто-то лихорадочно повторял конспекты, бормоча заклинания, кто-то бурно обсуждал предстоящий зачет. Слышались вздохи, смешки, гортанные возгласы и шуршание листьев под ногами.

Сама академия возвышалась перед нами, огромная и величественная. Ее стены из темного базальта, испещренные мерцающими даже днем защитными рунами, ловили первые лучи солнца. Высокие стрельчатые окна с витражами из застывшего света отражали блеклое осеннее небо. Над главным порталом, украшенным изваяниями древних хранителей знаний из разных миров, висела массивная каменная плита с простой, но внушительной надписью: «Магическая академия Междумирья». Мы влились в общий поток и шагнули внутрь, под сень высоких сводов. Гул голосов в вестибюле, усиленный акустикой камня, обещал насыщенный и полный открытий день.

Первая пара была посвящена магическим животным. Аудитория, куда мы вошли, напоминала не то лабораторию, не то оранжерею: вдоль стен стояли просторные вольеры и террариумы, из которых доносилось тихое шуршание, щебет и порой странное, мелодичное жужжание. Воздух был теплым и влажным, пах землей, свежей травой и чем-то сладковато-пряным.

И у доски, точнее, у огромного ствола живого, вмурованного в стену дерева, уже ждала преподавательница — дриада Эстерина. Она была удивительным, завораживающим созданием. В отличие от стереотипных образов дриад, прикованных к своим дубам, Эстерина выглядела укорененной в себе самой. Ее кожа отдавала теплым, золотисто-коричневым оттенком молодой древесной коры, особенно на руках и шее. Длинные волосы цвета осеннего бука были заплетены в сложную косу, в которую были вплетены не украшения, а живые, мелкие листья плюща и нежные белые цветы, источавшие легкий аромат.

Ее глаза, большие и спокойные, были цвета молодой весенней листвы. Она была одета не в платье из листьев, как можно было бы ожидать, а в практичный, серо-зеленый балахон и плотные штаны, позволявшие свободно двигаться. Но главное, что поражало — это ощущение тихой, глубокой силы, исходившей от нее. Она не просто стояла на каменном полу — казалось, она через него связана с самой землей под фундаментом академии. Когда она делала легкий шаг, чтобы поприветствовать входящих, ее движения были плавными и грациозными, но в них чувствовалась устойчивость векового дерева, а не хрупкость травинки. Она улыбнулась, и в уголках ее глаз легла сеточка тончайших трещинок, похожих на рисунок коры, — единственная явная примета ее истинной природы и возраста.

— Присаживайтесь, адепты, — сказала Эстерина, и ее голос звучал как мягкий шелест листьев в легком ветерку, но при этом был прекрасно слышен в каждом уголке аудитории. — Сегодня мы поговорим о том, почему грифон не станет вашим питомцем, даже если вы предложите ему самую жирную и вкусную дичь.

Эстерина мягким движением руки коснулась ствола дерева за собой, и на каменной стене аудитории вспыхнуло светящееся изображение грифона – величественное, с орлиным взглядом и львиной гривой.

— Прежде чем говорить о «не станет», давайте поймем, «что есть». Грифон — не просто гибрид, не случайная магическая причуда. Он — совершенный хищник, воплощение двух царств: неба и земли. Его разум — не человеческий и не звериный. Он — долговой. — Она сделала паузу, давая словам проникнуть в сознание. — Каждое его действие, каждая связь пронизаны концепцией долга, чести и иерархии, понятной лишь ему. Он служит не хозяину, а договору. Договору с местом, которое он считает своей вотчиной, с принципом, который охраняет. Мясо для него — не награда, а топливо для выполнения этого долга.

Она прошлась перед рядами, ее взгляд скользил по лицам адептов.

— Представьте, что вы предлагаете самую жирную дичь грифону, охраняющему руины древнего храма. Он примет ее? Возможно. Но станет ли он после этого вашим? Нет. Он сочтет это законной данью, которую вы, слабое существо, приносите могущественному стражу. И теперь вы — часть его владений. А попытка приказать, надеть поводок или даже просто вести себя фамильярно будет расценена как мятеж вассала против сюзерена. И последствия… — Эстерина легонько хлопнула в ладоши, и изображение на стене ожило, показав стремительную, безжалостную атаку мифического зверя. — Будете разорваны. Не из злобы. А как нарушитель клятвы, которой, с его точки зрения, вы только что поклялись, принеся ту самую дичь.

Ниртак, гном, сидевший в первом ряду, хмуря лоб, спросил:

— Но если договор, значит, можно его заключить? Прописать условия! Как торговое соглашение между кланами.