Магнус

27 июня 1843 года

Я вел дневник во время плавания на «Св. Антонине» и теперь, когда моя тетрадь затонула вместе с судном, продолжаю делать записи, только в голове.

Я не уверен в дате. Летом в этих широтах солнце не заходит за горизонт и день почти неотличим от ночи, но, если не запутаться в сторонах света, в ясную погоду несложно определить начало новых суток. Однако стоило нам отойти от скованного льдом корабля, началась пурга и небо затянуло непроглядной снежной пеленой. Мне повезло больше остальных — я укрылся в пещере и жег прихваченный с собой хворост до тех пор, пока вой ветра не стих и из-за сугроба, наметенного у входа, не полил свет. Сколько длилась буря? Часы или дни?

Чутье подсказало мне, что миновало трое суток, когда я вернулся к месту крушения и не обнаружил судна. Сначала я решил, что потерял ориентиры в однообразии белой пустыни, усеянной выветренными скалами. Но голубое пятно свежей корки, затянувшей полынью, поведало мне ужасную истину: пока я отсиживался в пещере, льды раздавили «Св. Антонину», и она затонула вместе со всеми остававшимися на борту.

Всему виной мои алчность и тщеславие. Узнав, что Лыков — мой бывший друг, а ныне предатель и соперник — вышел на китобойном коче с опережением, я потерял голову от злого азарта и на всех парусах двинулся к архипелагу, не обращая внимания на погоду. Резко сменившийся ветер подхватил «Антонину» и вынес к северным островам, где судно попало в ледяной плен недалеко от берега. Вчетвером мы разошлись на поиски сторожек, которые промысловики часто строили на этих островах, остальные члены команды ждали на корабле на случай, если лед вскроется. Я не нашел избы и, пережив бурю и растратив почти весь хворост и ружейные заряды на медведей, вернулся ни с чем.

Сажусь на снег и раскладываю пожитки: немного сухарей, водка в фляге, огниво, нож, порох на один заряд. Мы выходили на поиски налегке, теперь же все припасы затонули с кораблем. Я подожду остальных, может, у них остался хворост для костра, ведь в этих краях нет деревьев.

***

Вздрагиваю, просыпаясь, и разминаю закоченевшее тело под обындевелым тулупом. Я один. Никто не пришел к месту крушения. Должно быть, буря не пощадила моих спутников. Теперь погода сменилась, лед трещит и ломается, освобождая душам утонувших путь в небеса. Белое солнце низко на востоке — сменился день.

28 июня 1843 года

Привычка вести записи сыграла надо мной злую шутку. Думаю об этом, продираясь через ледяные торосы на пути к берегу. Лыков украл мой дневник с заметками и расчетами. Когда-то мы были близки, я думал, между нами что-то большее, чем сотрудничество – дружба, что зародилась, когда мы мотались на коче по восьмидесятой параллели. Но после ссоры Лыков пропал, и я узнал, что он самостоятельно отправился на поиски Магнуса, как мы его прозвали, — доисторического чудовища, исполинского моржа, наводящего страх на поморов и промысловиков. И моя ярость, что разгорается при одном припоминании Лыкова, способна топить льды и согревать обмороженные пальцы. Выдыхаю злобу через раздувшиеся ноздри и стискиваю ружье. Надо зарядить ствол — этот остров кишит медведями.

Бреду день, а может, два или неделю — теряю счет. Едва передвигаю ноги, падаю, разбиваю губу в кровь о бугристую наледь и вновь шагаю. Солнце поднялось выше, оно топит снег на серых глыбах, и вода стекает по изломам камня, на глазах застывая в ледяные дорожки. Вдруг замечаю, что не иду, а сижу, прислонившись спиной к сугробу, и наблюдаю за быстрым бегом струй через опущенные ресницы. Как долго? Солнце сместилось — неужели ночь? Встаю, упершись на приклад, и пошатываюсь. Поодаль плещет вскрывшийся океан. Я так и не покинул берег, хотя шел довольно долго. Надо двигаться на юг. Здесь лето еще не вступило в права, и холодным лучам не под силу пробудить скудную жизнь. Снег, всюду снег…

Я никогда не был в пустыне. Говорят, заблудшим путникам там перед смертью мерещится вода — блестящая под жарким солнцем голубая гладь у горизонта, манящая свежестью. Теперь и я вижу мираж средь снежной пустоши: дым, темной струйкой перечеркнувший небесную синь. Будто наяву ноздрей касается горячий запах костра, а слуху чудится задорный треск. Преодолевая смертельную слабость в остывших ногах, я устремляюсь вперед, запинаясь и поскальзываясь.

Вдруг краем глаза замечаю огромную тень справа. Поворачиваюсь медленно и замираю. Это Магнус. Желтоватые бивни длиной с человеческий рост настороженно скребут наст перед распластанным исполинским телом. Эти клыки — целое состояние и слава, за которой я гонялся, как одержимый, десять лет, замерзая в Арктике, теряя друзей и спутников, но не теряя веры. Какая ирония — встретить Магнуса теперь, когда жизнь моя, посвященная чудовищу, отсчитывает последние часы, а в ружье — последний заряд.

Поднимаю ствол, целясь моржу между глаз. Солнечный луч из-за его головы слепит, а обессилевшие руки дрожат. Задерживаю дыхание… Вдруг Магнус дергает мордой в сторону, издав хриплый рык. Я инстинктивно поворачиваюсь тоже и теряю прицел. Недалеко стоит человек с ружьем. Я узнал бы это конопатое лицо под рыжей щетиной и синие глаза в прищуре и с расстояния мили. Лыков! Он следовал за Магнусом, используя координаты из моего дневника, а меня привела сюда сама судьба, требующая отмщения за предательство. Он не получит Магнуса, не раньше меня!

Ярость вскипает и застилает мир вокруг багровой пеленой. Перевожу прицел на темную фигурку и нажимаю курок. Все происходит одновременно: морж срывается с места и приближается ко мне со стремительной прытью, не свойственной его природе, гремит выстрел, еще один, ружье выбивает из рук отдачей, и я падаю навзничь, до искр в глазах ударяясь затылком, а рядом валится с протяжным стоном Магнус, закрывая огромной тушей солнце.

***

Какой сегодня день? Отчего-то мне кажется, что уже июль.

1 июля (?) 1843 года

Просыпаюсь от крепкого мужского духа, щекочущего ноздри, и запаха костра. Я лежу под шкурой, уткнувшись носом в шею. В веснушчатую шею, давно не видевшую бритвы.