Максим

Пролог

Максим

Часть 2

У него твои глаза

Истекая кровью, я чувствовал жуткую тошноту. Запах металла терзал. Вокруг всё светлое... Тошнотворный белый цвет. Я чувствую, как рука старого врача давит на кишки, заставляя тело страдать. Я не хочу терять контроль и пытаюсь сопротивляться наркозу. Туман окутывает мысли, наконец приходит желанная темнота, но вдруг вспышка кровавого света пронзает адской болью. Я закрываю глаза и допускаю ошибку... Сквозь дымку боли и голоса врачей я вижу тёмные локоны, падающие на белый снег. Из моих уст вырывается приглушённый стон, который звучит как хриплый выдох. Чёрные локоны... Изящное тело и смех. Лёгкий и звонкий. На очках снежинки, я не вижу серых глаз. Прикосновение ко мне, и меня прошибает током. Она с беспокойством заглядывает в мои глаза и отскакивает в сторону, замечая кровь. Все мои шрамы начинают разом ныть на теле, и я словно балансирую между миром живых и мёртвых.

Ярослава оставила глубокий след в моей душе. Она мой самый большой рубец на сердце. Глядит на меня серьёзными глазами снова и снова, осуждая. Ангел казнит меня своим презрением, и мне становится стыдно за всю свою чёртову жизнь. Картинки сменяют друг друга слишком быстро... Она... Я... Она... Я... Мы... Чёрные локоны на снегу, и тело греет её сладкий поцелуй. Я провожу рукой по длинным волосам. Ярослава... Мой глоток чистого воздуха в пожаре жизни. Я прижимаюсь к ней ближе, пытаюсь впитать в себя ее ванильный аромат кожи. Мне хочется закончить жизнь вот так... рядом с ней, с девчонкой, которую я действительно любил.

Белый снег. Черный локоны. Строгий взгляд... Она всё дальше и дальше от меня. Я тянусь, но обнимаю воздух... Ярослава исчезла, оставив после себя лишь болезненные воспоминания.

— Забирайте его, он будет жить, — доносится голос врача издалека.

Туман наркоза рассеивается, и я снова в мире, где нет ее... Есть только я и моя гребаная никому не нужная жизнь.

❤️ Благодарю всех, кто ждал продолжения. Материала пока мало, но решила начать публиковать роман и буду очень рада получить вашу поддержку, чтобы не останавливаться).

Глава 1

Стук колес поезда и голоса людей нервируют, но я стараюсь абстрагироваться. Взгляд останавливается на проводнице. Молодая девушка с каштановыми волосами нервно перебирает белье. Её постоянно осаждают люди с нелепыми вопросами, и я всё гадаю, когда она взорвется. Работа с людьми — ежедневное гребанное дерьмо. Поправив блузку, проводница исчезает из виду, прячась в своей рабочей каморке.

— Еще час, и здравствуй, земля, — Красавин улыбается, притягивая внимание девушек.

— И здравствуй, Родина? — я усмехаюсь.

— Матери нет, но хотя бы Родина осталась, — друг усаживается на узкую койку, которая с трудом вмещает его внушительные размеры.

Проводница мелькает мимо, предлагая людям напитки. Рука Димона раздражает меня. Она безжизненно свисает с верхней полки, и я резко бью по ней, отчего сослуживец подскакивает. Среди наших звучит взрыв хохота, и Димон начинает материться.

— Суки, — шипит он, пытаясь дотянуться до меня с верхней полки.

Я перехватываю его запястье и тяну вниз, после чего он умоляет о пощаде. Красавин тотчас замолкает и поджимает губы, бросая в мою сторону тревожный взгляд.

— Ветер, аккуратней, швы. Я не буду собирать твои кишки по вагону.

— Расслабься.

Опасности уже миновали, но Красавин продолжает опекать меня с чрезмерной заботой, точно нянька. Две девушки на боковой полке застенчиво краснеют, одновременно приводя в порядок волосы.

— Военная форма — лучший афродизиак для женского пола, — подмигивает Анатолич, указывая головой на девиц.

Мужики оживляются, пытаясь завязать разговор с незнакомками, и я же перевожу взгляд в грязное от пыли окно. Наконец впереди показался город, и я с облегчением выдохнул, мечтая об отдыхе после утомительного путешествия. Вечные скитания стали утомлять, особенно после пережитого ранения. Я два месяца бесполезно провалялся на больничной койке, и как только вернулся в строй, нас перенаправили в другой город, а после вернули на Родину. Грохот колес продолжал раздражать, однако я, поглощенный воспоминаниями, перестал его ощущать...

В моей жизни давно не осталось света. Я был одинок с раннего детства. Неважно, что меня всегда окружали люди. Я воспитывался в детском доме, где ни один из сирот не мог проявить человеческое тепло. В маленьких сердцах слишком много боли и обид, они перекрывают все добрые чувства. Я был как дикий зверь, прячущийся в своей молчаливой берлоге. В первые месяцы в детском доме я не произносил ни слова. Меня возили по больницам, подозревая, что пережитый ужас лишил меня дара речи. На самом деле я презирал всех, кто оттащил меня от тела умершей матери. Я не хотел ее покидать, не хотел оставлять ее одну в затхлой квартире. Спустя время я понял, как близко подошел к краю безумия и непременно бы скатился на дно, если бы не улыбающийся светловолосый мальчик.

Красавин оказался в детском доме позже, чем я. Его мать отказалась от него по собственному желанию, объяснив это своими жизненными проблемами. Я помню, меня привели на завтрак, и я разозлился, заметив на своем месте светловолосого улыбчивого чудика. Тогда я поджал губы и стукнул в его плечо. Другие меня боялись и сторонились, но Леша ничуть не испугался. Он лишь рассмеялся. Громко так, противно, показывая кривые зубы.

— Ну садись, мне ж не жалко.

Красавин отсел, отдавая мне мой законный детский стул, и весь завтрак не сводил с меня своих голубых глаз. Он вел себя странно, и я уже думал поколотить его, но почему-то не стал этого делать. Просто угрюмо молчал и игнорировал пацана. Он один из всех улыбался в нашем доме, и мне не хотелось причинять ему боль.

Не знаю, почему я его пощадил? Наверное, мне нравилась его улыбка. Тогда я жил с двумя мальчиками, которых впоследствии усыновили. Я не помню их имён... Вместо них подсели других, среди новеньких и оказался Красавин. Он всё время смеялся, шутил, творил глупости. Помню, он залез на кровать и стал на ней прыгать, как дурачок. Он казался беззаботным, словно еще не понял, в какое дерьмо его окунули, но всё изменилось ночью. Я проснулся и услышал скулёж. Красавин плакал, и я понял, что за улыбкой он скрывал горе. Кривые зубы со временем станут ровными, а улыбка превратится в оскал. Красавин сохранит свою тактику на всю оставшуюся жизнь. Беззаботный балагур улыбается и шутит, словно клоун, хотя на душе у него мрачно и страшно.

В темноте я опустил босые ноги с кровати и направился к постели Красавина. Он сразу замолк и стыдливо вытер слезы одеялом. Я грубо пихнул его в спину и приказал спать.

— Отойди от моей кровати, псих!

— Не ори.

Красавин сверкнул глазами в темноте и покачал головой.

— Я думал, ты немой! Ты притворялся, да? Не хотел ни с кем разговаривать?

В тот момент я пожалел, что подошел к нему. Он сразу начал бестактно копаться в моей душе. Я растерялся и побрел к своей кровати.

— Не обижайся. Я никому не скажу, — пообещал Красавин. — Только со мной разговаривай, ладно?

Я не стал ничего говорить и отвернулся к стене. Наши кровати находились совсем рядом, и этот ребенок никак не мог успокоиться. Он стал болтать про жизнь на звездах, а я зачем-то его слушал. Время от времени он переводил дыхание, а потом, как будто задыхаясь, снова продолжал молоть чушь. Наконец Красавин умолк, я вздохнул, и тут неожиданно он спросил: