Мальчик, которого не научили умирать

Пролог

Позвольте засвидетельствовать вам своё почтение. Меня зовут Арантин, и я — мальчик, который проклят. Детство моё было, есть и, наверное, будет самым странным, что только может случиться с человеком.

Прошу меня простить, не хотел запугать или запутать вас. Пожалуй, стоит начать с самого начала.

Давным-давно, в моей самой первой жизни, будучи зрелым авантюристом и искателем приключений, я сумел набрести на древний храм, оставшийся с ещё более древних времён, когда гномы ещё не успели уйти под горы, а демоны были не более чем ночной страшилкой для непоседливых детей. Именно тогда, в том самом злополучном храме, я и был проклят, стоило мне попытаться расшифровать письмена одной из книг. Как я это понял? Всё просто — спустя неделю у меня на левом плече появилось пятно, и этот рисунок можно было трактовать однозначно. Это была коса — та самая, с которой, по преданиям, смерть приходит за душами усопших. Поначалу это забавляло, потом стало пугать, но в поисках ответов я зашёл в тупик.

Время шло, года проходили мимо, и мой интерес к этому рисунку угас. Пока однажды я сильно не захворал от чумы и не умер. Умер по собственной глупости, подставившись и наплевав на собственную безопасность в попытке вылечить заражённых людей.

Очнулся я уже совсем другим человеком, и это не просто слова: как удалось узнать позднее, я очнулся в семье крестьянина, третьим из его семерых сыновей, чудом выброшенный на берег после неудачной попытки искупаться в реке. И вот что странно: часть знаний, что была со мной в прошлой жизни, сохранилась, а часть безвозвратно была утрачена.

И так год за годом, десятилетие за десятилетием, жизнь за жизнью. Я перерождался в людей, умирающих от голода в глухом лесу, в грудных младенцев и повидавших жизнь стариков. Был рожден сыном в семье короля и дочерью графа, был прекрасным эльфийским юношей и мужеподобной гномьей барышней с пышной бородой. Был простым солдатом, наёмным убийцей и даже настоятелем при храме светлых богов.

Я побывал в шкуре многих. Я многое познал, и столь же многое потерял или забыл. На моих глазах умирали те, которых я знал в прошлой жизни, с кем дружил или любил, а те, с кем была вражда, заводили семьи и рожали детей.

Судьба оказалась ко мне… даже не знаю, как об этом сказать. Благосклонна? Жестока? Думаю, мне вообще не дано это понять. Но я знаю одно — проклятье не снималось ничем и никем. Ни мольбами под стенами храмов, ни слезами на залитых помоями улицах, ни даже наложением на себя рук. Я неизменно, раз за разом, перерождался в новом теле.

Вечная жизнь гнетёт, кто бы что ни говорил. Но я всё ещё не устал от неё. Моя любовь, моя мания, цель жизни — называйте как хотите, мне всё равно. Лишь они мне даровали смысл существования последние пару столетий. Знания. Я хотел стать самым величайшим магом этого мира.

Итак, позвольте ещё раз представиться:

Меня зовут Арантин. Мне тринадцать лет, и это моё тридцать восьмое перерождение.

Глава I. Дом. Снова дом

– …Несите его в дом, скорее! – грубый мужской голос звучал прямо надо мной, но был таким далёким, что едва-едва пробивался через пелену сознания. – Быстро несите воду и целебные травы. Он ведь может умереть!

– Великая Беатрис, помилуй дитятко! – причитал чей-то женский голос на заднем фоне, от которого я бы держался подальше, чувствуй себя чуть лучше.

Первое, что я почувствовал, была боль. Жгучая, противная боль, которая волнами расходилась по всему телу. Попытка сказать хоть слово вызвала новую боль и стянутость кожи. Отёки? Опух? Кажется, губа разбита. Не понимаю… Руки болят, ноги болят и тяжело дышать - это всё, что я мог почувствовать в момент, пока пытался прийти в себя. Меня положили на деревянную лавку, покрытую всякими тряпками, а на лоб опустилось мокрое полотенце. Повсюду слышались шум и суета. Все почему-то бегали вокруг меня, а я упорно силился понять, почему. Последнее, что я помню, был пожар, унёсший предыдущую жизнь и перенёсший мою душу в это тело. Мысль, что меня укутывают во что-то мягкое, была последней, прежде чем я снова потерял сознание.

Очнулся я уже не на твёрдой лавке, а в кровати, укрытый мягким одеялом. Тело было слабо и неуклюже, но даже в таком состоянии я понял, что моё очередное перерождение случилось в теле человеческого мальчишки. Воспоминания нет-нет, да всплывали в сознание, отвлекая и мешая сосредоточиться на том, что было вокруг меня.

Я сел в кровати и осмотрелся. Узкая комнатушка и небольшое оконце, которое пропускало достаточно света, несколько предметов мебели и всё. Убранство, чего уж таить, небогатое: у изголовья кровати старенькая тумбочка, дальше в противоположном углу комнаты небольшой стол, под ним спрятался деревянный сундук, а у стены притаились два потёртых от времени стула. Значит, в очередной раз крестьянство… Что ж, пусть так, бывало и хуже. Ведь ещё не факт, что мне позволят остаться в этом доме. Вполне может статься с людей: накормили, напоили, вылечили и иди, мил человек, к себе в родное селение. И они будут правы. Как же болит голова…

Только вот я понятия не имею, в чьё тело я попал и как это измождённое, ослабленное тело дожило до своих лет. По ощущениям, мне было около тринадцати лет, может чуть больше. Скинув одеяло, я критично оглядев себя и, не сдержавшись, выругался: о мышцах это тело не имело даже малейшего представления, все руки и ноги были покрыты ссадинами и синяками, на пятках истоптанные мозоли, а нижняя губа треснула и кровила. То и дело облизывая её, чувствовался солоноватый привкус. Под мешковатой рубахой и штанами было зрелище немногим лучше, чем на руках и ногах. Ушибы и синяки в наличие, но я хотя бы не такой грязный, как мог бы быть. Нужно восстановиться, прежде чем я смогу хоть что-то делать.

– О, очнулся, – я не заметил, как в помещение вошёл высокий широкоплечий мужчина с буйными рыжими волосами. Мне даже на секунду стало завидно, такая борода… Его слова заставили вздрогнуть. – Ты как? Помнишь чего?

– Нет… ничего… – слова давались тяжело. В горле пересохло, тело ещё сковывала сильная слабость, а руки и ноги нестерпимо чесались от фантомной боли из прошлой жизни. Разум как мог вставлял палки в колеса моего существования. – Воды..

– Да-а, дела… – задумчиво сказал мужчина, протягивая мне железную кружку, на которую я раньше не обратил внимание. – На, попей и ложись. Отдыхай, тебе принесут поесть. Голодный, небось, после блужданий по лесу?

– Да… Наверное, не уверен… не сердитесь, я правда ничего не помню.

– Какой манерный, – хмыкнул мужчина и вышел из комнаты.

Я рухнул обратно в кровать и закрыл глаза, пытаясь привести свои мысли в порядок и изучить тело, так сказать, изнутри. Пройтись мысленно по каждой части тела, останавливая пристальное внимание тут и там. Руки и ноги, всё цело, всё двигается, ни одного перелома. На самом деле чудо, что такое тщедушное тельце вообще выжило. Встать я больше не пытался, лишь водя по себе трясущимися руками, стараюсь хоть как-то донести до разума мысль, что тело больше не горит в магическом огне и нет никакой опасности. Вскоре у меня получилось, и я блаженно выдохнул – раны и так чесались немилосердно, а водя по ним грязными ободранными пальцами я мог занести инфекцию.

Не знаю точно, сколько прошло времени, но вскоре мою полудрему прервали. В дверь аккуратно постучали, после чего на пороге появилась женщина. Видимо, это была жена того рыжего мужчины, который был здесь какое-то время назад. Она была самой обыкновенной: чистое синее платье, немного выгоревшее на солнце, белый передник и такой же чепчик, из-под которого выбивалась прядь русых волос. Лицом была мила и молода, что-то в районе тридцати лет, а может даже и меньше, немного смуглая, что говорила о частой работе под солнцем.

– О, мальчонка, ты всё ж очнулся. Мы уж и не чаяли, – поздоровалась она и подошла ближе, опуская поднос с едой на тумбу. В нос тут же ударил вкусный запах каши на молоке, а рядом с тарелкой я разглядел несколько долек яблока, стакан воды и ломоть хлеба. – Меня Люсиндой зовут, но ты можешь меня тёть Люсин звать. А тебя Арантином зовут, да?

– Знаете моё имя…? – то ли вопросительно, то ли утвердительно сказал я, кое-как садясь в кровати и всматриваясь в беспокойные серо-зелёные глаза. – Мы были знакомы?

– Нет, что ты! Староста наш у тебя за пазухой записку нашёл, там и написано было. Ещё там было это… – женщина вытащила из передника небольшое колечко и протянуло мне.

Кольцо как кольцо, ничего необычного в нём не было. Тоненький ободок, явно женское, с каким-то совсем крохотным камешком голубого оттенка по середине. Безделушка, которую на рынке можно было купить за десяток-другой медных монет, но я решил его сохранить. Мало ли, что получится узнать, кто владелец или владелица кольца. Да и не ведает сама Богиня мудрости и магии, как оно может мне ещё пригодиться. Правда, носить я его не смогу – даже не смотря на то, что кольцо женское, оно было мне велико.

Глава II. Сделка

Работа не клеилась. Я понимал, что это тело раньше не занималось тяжелым физическим трудом, но потратить так много времени на одно полено – было попросту позором. Нужно срочно приходить в себя, вставать на ноги и набирать хотя бы какое-то подобие мышц.

Определенно, в самые сжатые сроки. Такой тростинкой, как сейчас, я быть не намерен. Несмотря на свои далеко идущие планы, мечты и надежды относительно магии, нужно оставаться реалистом: если дара у меня не будет и в этой жизни, придется выживать за счет ума и тела. А это значит, нужно иметь возможность прокормить себя и отплатить за то добро, которое мне оказали Люсинда с мужем.

Не знаю, сколько это еще могло бы продолжаться, но вскоре был грубо прерван на самом интересном – попытке вытащить вошедший в дерево топор.

– Что ты делаешь, мальчишка? – раздался сварливый голос Морнеи прямо надо мной. – Я тебе что сказала делать?

– Вы мне указали на топор и на поленницу, – растерянно ответил я, не совсем понимая, что вызвало такую реакцию. – Значится, наколоть.

– Если ты не понял, нужно было подойти и спросить, а лучше уточнить сразу. Тебе не требуется ничего выдумывать, а просто сделать, как велели. А если бы с тобой что-то случилось?! Дурное дарование, ты чем только думал?

Морнея замолчала, явно желая что-то ещё сказать, но сдерживалась. Взгляд её метался между мною и поленьями, а иногда скользил по забору, за которым проходили люди. Мне было неуютно. Я переминался с ноги на ногу, изображая детское смущение и смятение. В её словах была правда. Во-первых, я действительно не учёл своего нынешнего состояния, в котором должен не колоть дрова, а лежать в лежку и изредка вставать до бадьи с водой. Топор — штука опасная, и я, в самом деле, дважды чуть не остался без ноги, неудачно вытащив топор, но об этом ей знать необязательно. А во вторых, я рад, что она пришла так рано, и мне не пришлось колоть их дальше.

– А теперь ещё раз ответь мне, – Морнея глубоко вдохнула и выдохнула, после чего строго спросила: – Что нужно сделать?

– Отнести в поленницу.

– Что нужно отнести в поленницу?

– Топор и наколотые чурбачки.

– Прекрасно. Разобрались. Неси и больше никакой самостоятельности, ты понял? – ответа бабка дожидаться не стала, лишь обернулась на забор, одним взглядом разгоняя зевак, и вернулась на крыльцо дома.

Теперь, когда объём работы уменьшился в разы, чурбачки стали перемещаться в поленницу и уже через несколько ходок всё было готово. На этот раз бабка не решилась оставить меня одного, но я понимал, почему она так поступила.

– Я закончил. – вытер потные ладони о рубаху и поймал себя на мысли, что слишком уж детский жест получился. Сами руки слегка подрагивали от хоть и недолгой, но неожиданной физической нагрузки.

– Пойдём в дом, мальчишка. Чаем тебя напою, да и разговор у тебя ко мне имелся, как я помню.

– Иду.

Дом был хорош, это можно было сказать сразу. Правильно сложенный из сруба какого-то мощного дерева, он возвышался над всем, словно насмехаясь над остальными домами деревни. Фасад дома украшался небольшой верандой и лавкой возле самой двери в дом. Особый шарм лицевой стороне дома, а там возможно и всем остальным, придавали окна. Они они только имели вставки из чистого, незамутненного стекла, но ещё и присутствием наличников, расписанные умелым мастером причудливыми узорами. Уже только одни окна, бросившиеся в глаза, намекали на то, что Морнея совсем не так проста, как мне рассказывала Люсинда. Внутри меня может ждать всё, что угодно, и к этому никак нельзя подготовиться.

Уже после, когда я вошел в дом, отдал должное внутреннему убранству жилища. Такое можно увидеть даже не во всех городских жилищах, а уж про деревенские дома и говорить не приходится. Это навевало на мысли, что бабка живёт либо в чужом доме, либо у неё было немереное количество денег. Ни пылинки, никаких крошек, все выставлено насколько это возможно аккуратно, ровно и гармонично, начиная от мебели и заканчивая маленьким сундуком. Причудливая конструкция, совмещающая в себе печь и камин, гордо занимала практически всю противоположную стену, а рядом с ним расположился причудливый массивный стул, обитый чьей-то мягкой белой шкуркой.

Последним удивлением, на которое у меня остались силы, было несколько комнат, чего в том же доме Люсинды я не наблюдал. Если там это было единое, совмещающее всё в себе помещение, и совсем небольшая пристройка, в которой я себя и обнаружил, то здесь располагалось что-то вроде зала, от которой в разные стороны расходились по паре дверей в разные стороны. Не говоря ни слова, Морнея указала мне рукой на дальнюю комнату у правой стены. Я проследовал туда, сохраняя тишину.

Оказавшись в комнате, я прикрыл за собой дверь и осмотрелся. Посмотреть здесь действительно было на что: в центре этого небольшого помещения, занимая добрую половину пространства, стоял массивный деревянный стол из морёного дуба, а по каждую сторону от него стояло по три стула. Сам же стол, помимо своего родного великолепия, сейчас украшался самоваром, от которого шел пар.

Кроме дубового сокровища посреди комнаты, тут было так же окно, полочка с какими-то кувшинами, заглянуть в которые я так и не смог ввиду своего роста, а также маленький сундучок, который стоял в самом углу. Сундук так же оказался пуст, как и самовар. Вопреки желанию отправить к Морнеи и осыпать расспросами о том, откуда такое богатство и убранство в её доме, я отодвинул стул, опустился на него и стал терпеливо ждать хозяйку дома. Вскоре дверь отворилась и в комнату вплыла бабка. Именно вплыла, потому что иначе описать её движения было бы неправильно. Грация и изящность походки однозначно выдавали в ней городского жителя, которому частенько приходилось бывать на светских мероприятиях. Засмотревшись, я совершенно упустил из виду, когда возле меня на стол опустилась чашка чая, а в центр стола опустился поднос с сахарницей и специальными щипцами для сахара, чайными ложками и парой мисок с печеньями и баранками.