Мама для наследника, или Сердцевед со стажем

Глава 1

Холод вцепился в меня, как озлобленный бульдог, аж до костей пробрало. «Кто врубил кондиционер на полную мощность?» — мысленно фыркнула я, еще не открыв глаза.

Потом до носа доплыл аромат… скажем так, богатый: сырая солома, застоявшаяся влага, нотка гнильцы.

«Если это новый аромат от Диор, то я категорически против».

С трудом разлепила веки. Вокруг было темно. Лишь где‑то вдалеке мерцал жалкий огонек, выхватывая из мрака каменные стены: грубые, будто их вытесывал пьяный каменщик.

Попыталась пошевелиться и тут же получила резкий рывок на запястье.

— Ой!

Звякнула цепь. Холодная, тяжелая, с характером. Она впивалась в кожу, как будто говоря: «Привет, ты тут надолго».

— Что за?.. — голос прозвучал хрипло и совершенно незнакомо. Будто кто‑то чужой решил позаимствовать мои голосовые связки без спроса.

Я кое‑как села. Тело отозвалось такой ломотой, что даже старые заключенные бы посочувствовали. Руки дрожали, как у новичка на первой смене.

Опустила взгляд на ладони: тонкие, с длинными пальцами, все в царапинах и въевшейся грязи. «Это чьи руки?!» — паника застучала в висках. Точно не мои. Мои — крепкие, с узловатыми пальцами и коротко остриженными ногтями.

Провела рукой по лицу, потом по волосам. Длинные, спутанные, как пакля после урагана. А ведь я всегда носила короткую стрижку. Стильную и удобную.

«Может быть, это парик?» — закралась логичная мысль.

Но нет. Стоило подергать себя за пряди, и кожа головы отозвалась вполне реальной болью.

— Черт возьми, это мои волосы?! — вырвалось у меня. — Да сколько их тут?! Я что, спала в гнезде у воронья?

Ощупала лицо: скулы острые, подбородок тонкий, будто я месяц сидела на одной воде.

С телом дела обстояли не лучше. Худое, почти подростковое, оно никак не могло принадлежать мне. «Ну, отлично. Я что, в машину времени попала? Где мой привычный размер 56‑й?»

А потом дошла до груди…

— Э‑э‑э… Что это?! Набухшая, чувствительная, будто я…

«О нет. Только не говорите, что я…»

— Да что происходит?! — вырвалось вслух. Мысли носились, как тараканы при включенном свете.

Первая версия (и самая логичная!): розыгрыш. Коллеги из ФСИН решили устроить мне «день погружения в экстремальные условия». Наверняка это молодой стажер Петров придумал, вечно он с этими своими шуточками. Действительно, нечего мне засиживаться в кабинете допоздна. Еще и засыпать на рабочем месте. Неудивительно, что все это привело к такому вот результату.

Однако…

Шутки шутками, но что поделать с ощущениями? Неужели я, сама опытный психолог, сердцевед со стажем, как меня окрестили пациенты, сошла с ума? Вот говорили мне, возьми отпуск, Раиса Семеновна. Отоспись как следует. Отдохни.

Но нет же, у меня работы непочатый край…

Теперь точно пора. Отдохнуть и отоспаться. Но для начала покончить с этим дуратским розыгрышем. Он зашел слишком далеко.

Я дернула цепь — металл звякнул о камень с таким звуком, будто смеялся надо мной.

— Отлично. Очень смешно. Сейчас я до вас доберусь, юмористы. Сорок с лишним лет помогаю заключенным и сотрудникам ФСИН, насмотрелась и набралась всякого. Но такого со мной еще не случалось.

И как я могла не пробудиться, когда меня перетаскивали из кабинета в этот полуподвал?.. Кстати, надо отдать должное шутникам. На декорации не поскупились. Выглядит вполне правдоподобно. Пахнет тоже. Помещение — чистый средневековый карцер. Стены неровные, дверь тяжелая, окошко под потолком — такое узкое, что даже кошка бы застряла. В углу — деревянная бадья. Запах подсказал: там не компот.

— Если это шутка, то крайне неудачная. Я требую компенсацию за моральный ущерб и чашку нормального кофе!

Снова потрогала грудь. Ощущение было странным: будто тело помнило то, чего я сама не переживала.

— Роды? Но как?! У меня нет детей. Никогда не было. Я даже котика не завела — времени нет!

«Так, отставить панику», — приказала себе.

Это розыгрыш. Всего лишь неудачный розыгрыш. Надо успокоиться, взять себя в руки и сориентироваться в ситуации. Словом, поступить так, как я делала всегда. Решительно и абсолютно спокойно.

Я сделала глубокий вдох, потом медленный выдох — техника, которую сама же учила применять в стрессовых ситуациях.

«Спокойствие, только спокойствие. Ты профессионал. Ты, Рая, разбиралась с куда более странными личностями, чем эти шутники».

Собрав волю в кулак, я решительно (насколько позволяла цепь) поднялась на ноги. Тело протестующе заныло, суставы хрустнули, словно старые дверные петли.

— Ну и разминка с утра пораньше, — пробормотала я, пытаясь разогнать кровь.

Первым делом — растереть руки. Энергично, до легкого жжения. Потом круговые движения плечами. Вверх‑вниз, вперед‑назад. «Так, теперь шея. Только осторожно, а то еще заклинит от этого средневекового комфорта».

Я медленно повернула голову влево, потом вправо, чувствуя, как похрустывают позвонки.

Глава 2

Скрипнул засов. Дверь со стоном отворилась, и в проеме возникли две крупных мужских фигуры. Одеты они были на средневековый манер: грубые кожаные куртки, подбитые мехом у ворота, перетянутые широкими ремнями с металлическими пряжками. На ногах — высокие сапоги из толстой кожи, местами потрепанные, с загнутыми носами. Штаны из плотной шерстяной ткани были заправлены в голенища, а на поясах висели короткие мечи в потертых ножнах.

В руках мужчины держали факелы, их неровный свет плясал по лицам, выхватывая резкие черты, щетину, тяжелые подбородки. Один — с широким плоским носом и густыми бровями, другой — с длинным шрамом через всю щеку.

Я вгляделась, и внутри все сжалось.

«Не знаю их, — промелькнула мысль. — Ни одного, ни другого».

А ведь за годы работы в колонии я выучила каждую рожу — в прямом смысле слова. Лица сотрудников, надзирателей, заключенных — все как на ладони. Я могла с закрытыми глазами описать походку Петрова из третьего блока или мимику Ивановой из бухгалтерии.

Но эти двое… Они будто не из моей реальности.

Неужели ради розыгрыша пригласили настоящих актеров? Вот же подлецы…

Ну, погодите. Дайте мне до вас добраться. Увидите, что значит настоящая шутка.

— Вечер в хату, ребятки, — с усмешкой произнесла я. — Сколько вам заплатили за этот маскарад? А не мыться месяц — это тоже часть договора?

Мужчины переглянулись, явно не понимая ни слова. Тот, что со шрамом, нахмурился и шагнул ближе. Его факел осветил мою цепь, солому, потом — лицо.

— Здороваться не учили? — нахмурилась я. — Заканчивайте спектакль. Он явно затянулся.

— Да не обращайте вы на нее внимания! — С этими словами в камеру вошла женщина. Сухая, сгорбленная, в длинном темном платье, с седыми прядями, выбившимися из‑под платка. В руках она держала… младенца. — Девчонка тут, почитай, шестую луну сидит. Вот умом и тронулась.

Малыш на ее руках захныкал. Тихо, жалобно. И в тот же миг, будто невидимая нить натянулась между ним и мной.

Грудь резко заныла. Набухшая, чувствительная, она вдруг словно ожила, наполняясь теплом, тяжестью. Я инстинктивно прижала к ней ладони, чувствуя, как под кожей пульсирует, приливает… молоко.

— Вот, — проскрипела старуха, протягивая мне ребенка. — Корми. Иначе он будет плакать всю ночь. А господам спать надо.

Я уставилась на младенца. Крошечное личико, сморщенный носик, ручки сжаты в кулачки. Он снова всхлипнул, и сердце у меня екнуло так, что даже ломота в суставах отступила.

— Вы… вы серьезно?! — Голос дрогнул. — Я не могу его кормить. Я не…

— Можешь, можешь, — закряхтела старуха. — А иначе, зачем бы тебя оставили в живых?

— Я… я вообще не понимаю, что происходит! — выпалила, чувствуя, как паника снова подступает, но теперь к ней примешивается что‑то еще — странное, незнакомое, будто внутри щелкнул неведомый замок.

Ребенок заплакал громче. И тут мое тело — это чужое, нелепое, молодое тело — стало действовать само. Руки потянулись к малышу, пальцы дрожали, но взяли его аккуратно, почти инстинктивно. Я прижала младенца к груди, и он тут же затих, нащупав губами…

— О господи, — прошептала я, ощущая, как он начинает сосать. Тепло разлилось по телу, странное, почти болезненное, но в то же время… правильное.

Старуха хмыкнула:

— Ну вот. А говорила, не может. Природа свое берет.

Мужчины переглянулись, один пожал плечами и двинулся к выходу. Старуха пошла следом.

— Через час заберем, — бросила она через плечо. — Не вздумай уснуть.

Дверь захлопнулась. Засов грохнул.

Я сидела на соломе, прижимая к себе младенца, и не знала, что хуже: то, что я кормлю грудью чужого ребенка, или то, что это… Нравится мне. Внутри будто что-то дрогнуло, навсегда изменилось. Словно я, наконец, сделала то, для чего была создана.

«Так, Раиса Семеновна, — приказала я себе, стараясь не смотреть на малыша. — Это все еще розыгрыш. Или сон. Или галлюцинация. Но даже если нет — ты психолог. Ты умеешь анализировать. Умеешь держать себя в руках».

Я глубоко вдохнула, потом медленно выдохнула. Техника «Спокойствие, только спокойствие» снова пришлась кстати.

— Ладно, — тихо сказала я, глядя на ребенка, мирно сопящего у моей груди. — Допустим, ты мой. Допустим, это не шутка. Но я все еще Раиса Семеновна, психолог с сорокалетним стажем. И мы с тобой разберемся, что тут творится. Даже если придется поставить на место пару средневековых вертухаев и их «мамку».

Малыш вздохнул, прижался крепче. И вдруг пришло осознание: что бы ни случилось дальше, я уже не смогу просто взять и оставить его. Эта маленькая жизнь теперь в моих руках. В прямом и переносном смысле.