Мама, не ешь меня

1 глава. Страшилка.

Честный ребенок любит не папу с мамой, а трубочки с кремом.

Дон Аминадо

1 глава. Страшилка.

Если смотреть особым расфокусированным взглядом на красный огонек на плите, можно представить, что кто-то направил тебе в лицо лазерную пушку. А если горят целых две конфорки, то это, конечно, глаза робота, стреляющего лазерами из глаз. Я был бы самым счастливым человеком на земле, если бы увидел такое в реальности. К сожалению, я бы оставался таковым недолго, но умереть от руки или глаз робота лучше, чем от отека мозга, например.

Стоило только подумать о своей смерти, как огоньки на плите снова стали обыкновенными средствами предосторожности для хозяек. В блестящей от чистоты никелевой кастрюльке Zepter что-то варилось, и я настолько потерял интерес к происходящему, что мне даже не было любопытно узнать, что именно станет моим завтраком (а ведь завтрак — это главный прием пищи за день!). Я сразу почувствовал себя безрассудным героем сериала, которому наплевать на свою жизнь.

— Мам, а ты знаешь, что в Японии есть роботы-повара? В них можно закачивать рецепты, и они будут готовить, что угодно. Когда я вырасту и буду работать, я куплю себе такого робота, и мне больше никогда не придется готовить!

— Правда, Томас?

Я распознал в её интонации нотки сарказма, но я понимал, что она не хотела меня обидеть, потому что мама без ума от меня. Джонни говорил, что такое случается сплошь и рядом с родителями больных детей. Ещё он добавлял какую-нибудь мерзкую похотливую ложь про мою маму, поэтому я не был уверен, что ему вообще стоит верить. Однако так совпало, что с моей мамой отношения у меня были именно такими: она старалась уделять мне все время, свободное от работы и папы. Она даже устроилась в фармацевтическую фирму только потому, что мне нужно было много лекарств!

Конечно, я сам себя обманывал и понимал, что дело не только во мне, ведь мама же не могла предсказать, что у неё родится больной сыночек, когда выбирала профессию. Она не могла предполагать это и к концу обучения в университете, потому что к этому времени у неё уже был здоровый сын – Дарюс, мой старший брат. Сейчас он уже вырос, женился и уехал из дома, и это было вторым и последним положительным моментом в нём, кроме его пустой медицинской карты.

Когда Дарюс приезжал в гости, мы с ним ругались всё время, что проводили в одном помещении. А когда мне надоедало, или моё раздражение достигало наивысшей отметки на градуснике моего терпения и взрывало его,  я уходил, хлопнув дверью, в свою комнату, и мы писали друг другу оскорбительные сообщения с телефонов. Я предполагал, что Дарюс был лицемером, потому что все люди кроме меня считали его добрым и мягким парнем.

Мама положила передо мной на тоненькую тарелку с нарисованными синими глазурными цветами тост с сыром и огурцом. Такая актуальная еда на совершенно несовременной посуде мне не нравилась. Но я знал, что маму трогают все эти милые вещицы, поэтому не стал высказывать своё недовольство вслух. Когда у меня будет своя квартира, вся моя посуда будет состоять только из однотонных ярких тарелок из «Ikea». Не станет и нашей белой образцовой кружевной скатерти, стол будет стоять непокрытым, а на хлебе мой тостер будет печатать «Bosch» или «Philips», в самом крайнем случае, смешную рожицу. Мне нравилось видеть названия брендов, это придавало миру вокруг определенности. Можно было не напрягаться и не думать, нравится ли тебе эта вещь, если знать, что она произведена в Японии, Германии или Америке.

Рядом с тостом оказалось вареное яйцо, и мой завтрак стал ещё более безрадостным.

— Мам! Ты что не знаешь, что желток сгущает желчь? Только холецистита мне не хватает!

— Томас, малыш, кушай, от одного яйца с тобой ничего не случится.

Я немного поверил в свои слова и начал представлять, как желчь закупоривает протоки (образ из медицинских передач), и как я корчусь на кровати от печеночной колики, но быстро сам себя остановил, напомнив себе, что я сказал это маме лишь потому, что не люблю вареные яйца.

Пока я ещё спал, Джонни написал мне, что ушёл странствовать по миру, ведь ему нужно быть ближе к народу, поэтому я не должен ждать его на автобусной остановке. Сообщение пришло в начале шестого утра, с Джонни такое случалось. Я надеялся, что Джонни просто рано вышел погулять, и он все равно придёт в школу, без него там будет скучно и одиноко. Поэтому, доев свой неприятный завтрак, я вышел из дома с ощущением большей тревоги, чем обычно. У меня было искушение попросить папу довезти меня до школы на машине, но он всё-таки был кандидатом на должность мэра Каунаса, у него было полно предвыборных забот.

Жёлто-зелёный троллейбус, несмотря на свои попытки выглядеть позитивно, являлся одним из самых отвратительных мест на земле, по крайней мере, из тех, где я был. Когда мы ехали с Джонни вдвоем, я отвлекался на его болтовню, поэтому троллейбус казался мне чуть менее жутким. Я прислонился рюкзаком к окну, чтобы удерживать равновесие, и с ужасом смотрел, как люди прикасаются голыми руками к грязным поручням, а после трогают своё лицо или своих попутчиков. Я легко мог вообразить миллионы микробов, как в рекламе моющих средств, подсвеченных красным и путешествующих от человека к человеку. Вот так и начинаются эпидемии. Даже если мне удастся проехать несколько остановок, не прикоснувшись ни к чему, я всё равно обработаю руки антисептиком, чтобы меньше думать о болезнях.

Ещё я смотрел на грязь под ногами, которую в эту мокрую погоду нанесли пассажиры, и представлял, как я упаду в неё, если у меня случится припадок. Я наверняка разобью голову, и, даже если не умру от этого, занесу инфекцию в рану. Если бы я ехал не один, я бы непременно сказал это вслух. Все те, кто знали слово «ипохондрик» (а я учился только в 8 классе, оно было известно далеко не всем), называли меня так. Я предполагал, что каждый человек должен бояться за свое здоровье. Просто, в отличие от других, я мало того, что имел несколько задокументированных диагнозов, так еще и озвучивал все свои опасения вслух. У меня был лишь один страх, о котором я не кричал, но он был со мной постоянно. Он был большой, жуткий, но не острый, может быть, поэтому я молчал. Или потому, что не выдержал бы и расплакался, если бы озвучил его кому-то.

2 глава. Я никогда.

К Стене Плача мы так и не пошли. Сначала мы отыскали кота, которого в итоге Каролис решил забрать себе домой. Он репетировал с нами оправдательную речь перед родителями: «скоро выпадет снег, и бедный зверек не переживет холодов, да и в общем-то неважно пять или шесть кошек дома, правда, мама?». После этого мы с Джонни договорились встретиться вечером (жутковато для его истории, ведь темнело рано) и проверить стену. Я пытался убедить себя, что всё это розыгрыш. Но за час до нашей встречи нам написала Иева и позвала к себе домой на вписку, потому что её родители уезжали на всю ночь. Конечно, она пригласила не конкретно нас, а весь класс и даже кого-то из параллельного. Это было настоящим событием, ведь, во-первых, все подростки любят собираться вместе, а во-вторых, это же была сама Иева. Немного обидно, что она написала об этом внезапно, и не все успеют уговорить родителей отпустить их, однако, людей собиралось не мало. Конечно, моя мама ни за что бы не отпустила меня, если бы я сказал ей правду, но я слишком часто ночевал у Джонни, и она не заподозрила меня во лжи.

Нам с Джонни не пришлось долго обсуждать этот вопрос, мы единогласно решили, что стена никуда не денется до завтра. Он, конечно, помучил меня теориями заговора и прохладными историями по скайпу, делясь своими размышлениями об Аугустинасе, но и для него вечеринка у Иевы была событием поважнее. Тем более, перед этим нам нужно было решить ещё одну проблему: как заставить кассиршу продать нам коктейли в банках. Я пить не собирался, алкоголь провоцирует эпилептические припадки, однако не хотел оставлять Джонни одного с этой проблемой.

Оказалось, что с этой проблемой его не оставит и Каролис, более того, он даже присоединится к употреблению алкоголя (злоупотреблению, писал я им большими буквами в общем чате). Мы создали видеоконференцию на троих и вместе выбирали одежду, в которой пойдем к Иеве. Никто из нас не питал больших надежд, что кому-то перепадёт, однако на всякий случай хотелось выглядеть хорошо. Это был наш общий позорный секрет: мы любили выбирать одежду для какого-то события втроем. Сначала мы перемерили все официальные рубашки, потом более повседневные, и все втроём сошлись на мнении, что это не то. Затем мы вытащили все футболки из шкафа и выбрали самые любимые. Каролис надел ту с трёхглазым котом, Джонни — с дурацкой надписью «Продам депутату младенца на завтрак», а я долго сомневался между футболкой с Годзиллой из японской классики и с принтом в виде улыбающихся грибов, нарисованных моим любимым художником Такаси Мураками. Я не интересовался искусством, однако яркие картинки доводили меня до исступления, и в итоге я выбрал второй вариант. Сверху, конечно, была толстовка и куртка, иначе бы мама не выпустила меня из дома. Да, шапка, шарф и зимние ботинки (Timberland) тоже были обязательным условием моего выхода из дома.

Мама была не так уж не права, пошёл снег. Он ложился такой тонкой гадостью, которая то и дело смешивалась с землей, становясь серой. Я не любил зиму, потому что боялся холодовой астмы. Весну я, конечно, тоже не любил из-за аллергии на пыльцу, как и лето. Осень была ещё ничего, по крайней мере, та её часть, которая не выпадала на сезон гриппа. В общем, погода почти всегда расстраивала меня, поэтому, оставляя следы на тоненьком слое снега, я его проклинал. Потом подумал: а может быть, когда появятся сугробы, я впервые смогу увидеть красоту в зиме. Ведь всё время же все писали о деревьях, присыпанных снегом, о бархатистых сугробах, о несмышленых детях, катающих снеговиков, для чего-то это должно быть, когда-нибудь и я должен такое полюбить.

Мы встретились около унылого магазина с надписью «Продукты», выведенной толстым некрасивым шрифтом лет так двадцать пять назад. Внутри воняло колбасой, я с ужасом рассматривал витрины с дешёвыми вредными продуктами и даже разглядел в холодильнике мороженное с истекшим сроком годности. Меня немного затошнило. У продавщицы был бешеный взгляд и макияж, я был уверен, что у нас ничего не получится. Но она оказалась достаточно плохой, и когда мы ответили, что нам восемнадцать лет, продавщица только поджала губы в сиреневой помаде и выдала нам всё, что нужно —  семь коктейлей в полосатых красно-чёрных банках, названия которых мне даже не хотелось произносить, две пачки сигарет и фруктовые леденцы, чтобы заглушить запах по дороге к родителям.

Дом Иевы был старым, ещё советским — четыре этажа в унылой коричневой коробке. В таких домах всегда вонючий подъезд, на первом этаже оставляют детские коляски, хотя в подвале живут крысы. Так и оказалось. До кнопок домофона было противно дотронуться, хорошо, что это делал не я. Ответил девчачий голос, мы даже не поняли, Иева ли это. Все время, пока мы поднимались на её третий этаж, мне хотелось зажать нос руками, но я удержался. Я просил какие-то высшие силы, чтобы они помогли мне ничем не заразиться. Казалось, я не верил ни во что подобное, но это меня успокаивало, а значит, я не был до конца честен с собой.

— Спорим, ты сейчас перечисляешь все заболевания, которые мог подхватить в этом дивном месте? — спросил Джонни.

— Я видел таракана! — воскликнул Каролис с непонятным мне восторгом.

— Убей его! — крикнул я.

Я смотрел на обшарпанные стены цвета зелёнки, тоже пытаясь увидеть эту тварь, но так её и не нашёл. Зато наткнулся на узнаваемую надпись, сделанную чёрным маркером: «Кто я?». Лучше бы Иева рисовала сердечки или ещё какую-нибудь девчачью атрибутику.

— Как повезло-то, что Томас непригоден для армии, и не положит с этим криком парочку парней в форме, просто проходящих мимо, — сказал Джонни. Мне почему-то не понравилось, что он сказал «Томас», а не «ты», будто бы он вёл диалог не со мной.

— Литва не ведет никакую войну,  с чего бы мне убивать каких-то солдат?!

— Войны в мире не прекращаются ни на один день, так что при желании всегда можно найти место, где имеешь право положить парочку людей совершенно безнаказанно.

3 глава. Следы на снегу.

Спалось странно, даже сквозь дремоту я чувствовал неприятное давящее ощущение в голове, будто бы лежал в каске (а снимает ли Магнето шлем перед сном?). Ощущение тяжести сделало сны мутными, мне казалось, будто бы я медленно карабкаюсь по бетонному забору. Когда я добрался до его верха и заглянул по ту сторону, то увидел Аугустинаса в красной кепке и с мраморной кожей. Он смотрел вверх, но взгляд его запавших глаз был обращён не ко мне. Я не был интересен ему. Нога сорвалась с выступа, я не удержался и упал вниз, стукнувшись головой об стену.

Во сне я ударился потому, что в реальности кто-то заехал мне по носу. Оказалось, это Каролис, спящий рядом со мной. Он занял большую часть дивана, раскинул руки и ноги в разные стороны, будто изображая морскую звезду. Вид у него при этом был самый довольный, и мне захотелось растолкать его, чтобы высказаться по поводу его блуждающих рук и захвата территории. Было жарко, кто-то плотно соприкасался со мной со спины. Я осторожно повернул голову и увидел лицо Джонни так близко, что можно было  испугаться. Видимо он ложился последним, и ему почти не осталось места на диване. Его глаза были закрыты, на веках виднелись слабенькие сосудики, на губах замерла едва заметная улыбка. Нет уж, Джонни, я знаю, что ты спишь с открытым ртом. Я смотрел на него, ожидая, когда его глаза распахнутся, но он продолжал делать вид, что спит. У меня бы хватило терпения ждать, пока он откроет глаза, подумав, что я снова уснул, но мне было невыносимо жарко, поэтому я быстро сдался и стал выбираться с дивана.

Голова гудела (лишь бы не предвестник приступа), я вспотел, перед сном не принял душ  и не почистил зубы, но самым ужасным было то, что я не выпил таблетки. Мне невероятно захотелось оказаться дома в чистой кровати, я даже подумал, что вечер не стоил этого мерзкого ощущения. Я отыскал свой рюкзак и прошёл на кухню запить таблетки из безвкусного стакана с золотой каемкой. Воздух был тяжёлый и прокуренный, лишь бы он не вызвал приступ астмы. Я проверил, на месте ли мой ингалятор, открыл окно и высунул в него голову. Морозный воздух успокоил меня лишь на мгновение. Может быть, он мне помог от приступа астмы, но с эпилепсией ему не справиться. Я пил алкоголь, мало спал, мне было душно и жарко, приступ не мог не случиться. Если он ударит меня сейчас, я разобью себе голову о кафельный пол. Но если я отойду от окна, я сокращу кислород, поступающий к мозгу, и может быть, только спровоцирую приступ. Моё дыхание участилось, одной рукой я схватился за ингалятор, другой нащупал телефон в кармане джинсов. Я не стал звонить маме или в скорую помощь, ведь я должен стараться быть самостоятельнее. Вместо этого я зашёл на фейсбук, бездумное перелистывание смешных картинок могло успокоить. Ещё больше я запаниковал, когда не смог понять смысл первой же шутки, увиденной мной,  наверное, мой мозг погибал, и я все-таки воспользовался ингалятором.

Когда мой разум перестал бешено колотиться о стенки черепа, я снова посмотрел в телефон. Я не понял шутку, потому что она была бессмысленной.

На моей странице висело одно непрочитанное сообщение, и когда я увидел имя адресанта, мне стало сразу смешно и стремно. Писала мама Гюстаса, Ирена Чюрлёнгене. Она была молода и очень активна, социальна и даже навязчива. Паниа Чюрлёнгене состояла в родительском совете, устраивала для класса экскурсии и помогала с организацией праздников. Именно она агитировала смену крючков в школьной раздевалке, роспись открыток со всего класса для меня в больницу и ежегодный сбор ненужной одежды и игрушек для детского дома. Казалось, что она не могла быть мамой тихого Гюстаса, как и женой человека, бьющего своего сына. Паниа Чурлёнгене пыталась проникнуть во все сферы социальной активности, в том числе, и в социальные сети. На аватарке она широко улыбалась в лыжных очках и куртке, обнимая сомнительного вида собаку.

«Здравствуй, Томас! Надеюсь, я тебя не побеспокоила, и ты не сочтёшь, что я слишком навязчивая мама, и не будешь смеяться над Гюстасом! Я не могу дозвониться ему, передай ему, пожалуйста, чтобы набрал мне хотя бы с утра, как проснется. Надеюсь, вам вдвоем там весело!»

Я не понимал ничего лишь первые секунды, потом я пришёл к довольно печальному выводу. Гюстас не хотел вызывать лишних вопросов и говорить, что он идёт ночевать к девочке, но у него не было друзей, поэтому он назвал маме имя случайного одноклассника. Его выбор пал на меня, возможно потому, что его активная маман знала о том, что я — отличник и неплохой мальчик.

Следующим моим умозаключением было, что Гюстаса убили. Он вышел из квартиры Иевы, ив подъезде его зарезал пьяный бомж, чтобы отобрать  куртку. Или маньяк! Или Сауле, ведь я видел её незадолго до этого на лестничной клетке. Ещё я подумал, что если его действительно убили, то мои родители выяснят, что я был не у Джонни, как Ирена Чюрлёнгене поймёт, что Гюстас был не у меня. Может быть, она уже сейчас звонила мне домой. А если причина смерти не будет слишком очевидной (допустим, его не расчленят), то судебные эксперты найдут алкоголь в его крови. Мне, конечно, стало стыдно за столь недостойные мысли.

— После каждой вечеринки остаются два человека, которые до рассвета разговаривают на кухни. Привет, вот и я, твой собеседник и кладезь цитат из соцсетей, — услышал я голос Джонни. Мне всё-таки пришлось отвернуться от окна.

— Джонни, это ужасно!

— Так-так, дай угадаю, ты не почистил зубы, не поменял одежду и не подрочил перед сном?

— Все намного хуже!

— Только не говори мне, малыш, что ты забыл принять таблетки?

Я сунул ему телефон в руку, и пока Джонни читал сообщения, я стал расхаживать из одного угла кухни в другой.

— Он убит! Его тело едят собаки под мостом!

— Есть вероятность, но давай успокоимся. Может быть, сей молодой человек почувствовал зов свободы и решил побродить по ночному Каунасу, как настоящий грустный интроверт с картинки?