Мамочка по вызову

Глава 1

Гарольд — мразь. Но мразь при деньгах, а мне нужны эти гребанные деньги.

— Лекси, детка, сегодня особенный клиент, — цедит он, облокачиваясь на гримёрный столик и заглядывая в вырез моего халата. — Молодой, дерзкий, друзья богатые. Отработаешь красиво — получишь тройной тариф и премию. Облажаешься — вычту из твоей жалкой зарплаты.

Я молча киваю, поправляя парик. Пепельный боб вместо моих рыжих волос до лопаток. Чёрная кружевная маска на пол-лица. Лев уверен, что у меня ночная смена в кофейне. Лев вообще много в чём уверен. Например, в том, что его жена — святая недотрога, а не стриптизёрша с псевдонимом Лекси.

Знал бы он, чем я занимаюсь, пока он храпит в нашей постели, — инфаркт бы хватил. А может, и нет. Лев вообще редко замечает что-то, кроме своего бизнеса и молодых секретарш.

— Вечеринка в масках, — продолжает Гарольд, облизывая губы. — Тема «Карнавал желаний». Именинника посадили в центре, он в чёрной маске с серебром. Найдёшь его, сядешь на колени, сделаешь шоу. В конце снимешь верх, дашь полапать. Вопросы?

— Никаких.

Внутри всё дрожит, но я профессионалка. Полгода в «Офлайн» научили одному: здесь нет места стыду. Есть только цена.

Меня упаковывают в огромную подарочную коробку. Крышка захлопывается. Темнота.

Музыка — низкий, тягучий бит, от которого вибрирует в солнечном сплетении. Крышка открывается. Я распрямляюсь, как змея, чувствуя на себе липкие взгляды. Полумрак, алые всполохи неона, смех, звон бокалов.

В центре зала — кожаное кресло. В нём — он.

Именинник.

Я не вижу лица. Чёрная маска с серебряной вязью скрывает верхнюю половину. Только линия челюсти — резкая, молодая, с наглым изломом. И поза. Расслабленная, но внутри — пружина. Так сидят хищники, которые не нападают первыми, но всегда готовы.

В руке телефон. Экран высвечивает твёрдые скулы. Пальцы длинные, с выпирающими костяшками. Он не смотрит на меня. Утыкается в переписку, будто ему насрать на подарок, который вылезает из коробки и идёт к нему, покачивая бёдрами.

Меня это заводит. Не как актрису — как женщину. Хочется, чтобы он оторвался от гребанного телефона и посмотрел. На меня. Только на меня.

Я сбрасываю халат. Под ним — кружевное боди телесного цвета. Соски, натёртые блеском, твердеют от прохлады. Я опускаюсь на колени между его разведённых ног.
И в этот момент он поднимает голову.

Сквозь прорези маски я вижу только глаза. Тёмные. Дикие. Расширенные зрачки. Он замирает. Телефон выскальзывает из пальцев и глухо падает на ковёр.

Я кладу ладони на его бёдра. Твёрдые, как камень. Веду выше, к ремню. Он дышит рвано. Я чувствую, как напрягается каждая мышца под моими пальцами.

— С днём рождения, красавчик, — шепчу я, наклоняясь к его уху. — Расслабься. Я тебя не съем.

Вдыхаю его запах. И мир переворачивается.

Сандал. Табак. Гель для душа с бергамотом. Тот самый, который стоит в нашей ванной на полке Давида. Моего пасынка. Которому сегодня, бл*дь, исполнилось девятнадцать.

Сердце останавливается.

Я отстраняюсь — резко, как от удара. Смотрю в эти глаза. Теперь я вижу в них не только похоть. Шок. Узнавание. И что-то ещё — тёмное, голодное, то, что он прятал месяцами. Годами.

— Кира? — его голос — хриплый, неверящий.

Мои пальцы впиваются в его плечи. Я хочу встать. Убежать. Раствориться. Но он перехватывает мои запястья и рывком усаживает обратно. На себя. Так, что я чувствую его стояк. Твёрдый. Горячий. Впечатанный мне между ног через ткань джинсов.

— Сиди, — рычит он. — Ты — мой подарок, мамочка. А от подарков не отказываются.

«Мамочка». Это слово — как пощёчина. И одновременно — как оголённый нерв. Он никогда не называл меня мамой. Всегда — Кира. Или «вы». С ледяной вежливостью, от которой у меня сводило скулы. А сейчас… Сейчас это звучит грязно. Язвительно. Интимно.

— Отпусти, Давид, — цежу я, пытаясь вырваться.

— Зачем? — он усмехается, и его пальцы сжимаются на моих ягодицах. — Ты же сама сюда пришла. Сама села. Сама тёрлась об меня, как кошка. Что, мамочка, папа не удовлетворяет? Решила подзаработать и заодно развлечься?

— Заткнись.

— А то что? Расскажешь папе? — Он наклоняется вперёд, и его губы почти касаются моего уха. — А давай. Расскажи. А я расскажу, где его святая жена проводит пятничные вечера. И как она выглядит без трусов.

Меня трясёт. От ярости. От ужаса. И от того, что между ног предательски мокро. Он это чувствует. Я вижу по его глазам — чувствует. И его зрачки расширяются ещё сильнее.

— Я не знала, что это ты, — выдавливаю я.

— А я не знал, что моя мачеха — шлюха. — Он ухмыляется, но ухмылка выходит кривой. — Хотя нет. Врал. Я давно догадывался, что ты не святая. Такие, как ты, не бывают святыми. Такие, как ты, созданы, чтобы их трахали.

— Давид…

— Танцуй, Лекси. — Он откидывается в кресле, но рук с моей задницы не убирает. — Отрабатывай гонорар. Покажи, чему тебя научили в этом клубе.

Я сглатываю. Вокруг гогочут его друзья. Кто-то орёт: «Давид, чё она там шепчет? Пусть лучше трясёт сиськами!» Я закрываю глаза. Вдох. Выдох. Я — профессионалка.

И я начинаю двигаться.

Медленно. Плавно. Чувствуя, как его член твердеет подо мной с каждым движением. Как его пальцы впиваются в кружево. Как дыхание сбивается, несмотря на всю его браваду.

Я наклоняюсь вперёд, царапая сосками по ткани его чёрной водолазки. Веду носом по шее. Ловлю губами мочку уха.

— А ты ведь этого хотел, да, Давид? — шепчу я. — Каждое утро на кухне. Каждый вечер в гостиной. Ты смотрел на меня и представлял, как трахаешь. Признайся.

Он рычит. Резко дёргает меня за бёдра, впечатывая в себя ещё сильнее.

— Представлял, — выдыхает он мне в губы. — И сейчас представляю. Как завалю тебя на этот стол и вы*бу так, что ты забудешь, как зовут моего отца.

Его рука скользит вверх, к застёжке боди. Я перехватываю его пальцы.

— Не здесь.

— Тогда где? Дома? Когда папа уедет в командировку? — Он скалится. — Ты сама приползёшь, мамочка. Я тебе обещаю.